Тайна созвездий Амита Таккара

      Гоблин тяжело вдохнул. Тихо, хрипло. Потом сильнее.       Грогу вздрогнул — будто бы его отозвали откуда-то издалека. Он посмотрел на гоблина. Не двигаясь, лишь держа руки наготове, всё ещё искривлённые напряжением, будто бы он боялся, что стоит их опустить — и Рагнок тоже умрёт.       Тот громко разошёлся кашлем. Судорожно зашевелился.       — П-пустоголовые… — пробормотал он с дрожью, не открывая глаз. — Тупые… вонючие…       — Жив, значит, — хрипло заключил Дин.       — К сожале… кхм-хм… — Рагнок закашлялся ещё сильнее, и на этот раз хрип прервался, потому что он почувствовал своё тело. Все кости, суставы, связки — они вернулись на место. Всё работало.       Он пошевелил рукой, поднял её. Посмотрел на пальцы. Они были ровнее, чем прежде, хоть и в пятнах засохшей крови. Но главное — они не были сломаны. Он согнул один, потом второй. Поморщился.       — Какого проклятого тролля… — выдохнул он и прищурился одним глазом.       Медленно сел, с трудом. В голове гудело, во рту было до жути сухо. Он моргнул и уставился на Мандо.       — Ты… — Рагнок сморщился. — Ты, железная ты бошка… только не говори мне, что это был ты!       — Не я, — ответил Дин, глядя куда-то мимо него. — Он. — Кивнул на Грогу.       Рагнок повернул голову. Увидел малыша. Грогу стоял напротив, с залитыми кровью руками и внимательно смотрел прямо на него.       — Домовик… — прошептал Рагнок, не веря глазам. — Нет. Нет, это невозможно. Это… это…       Он резко оглянулся. И только тогда заметил тело, рядом с которым стоял Мандо. Слишком тихий. Слишком.       — …Грейнджер?       Он не услышал ответа. Он понял.       Несколько секунд гоблин смотрел на неё — не дыша, не двигаясь. И только спустя мгновение его брови сдвинулись.       Он встал. Неуверенно. Пошатываясь.       Подошёл к телу. Встал рядом с Дином. Поднял взгляд.       Мандо не ответил. Просто молча смотрел.       — Ты это… — Рагнок сглотнул. Голос дрогнул. —… Сам?       — Она сама. — Голос Мандо был как камень. Треснувший пополам.       — …Великий Гырг, — пробормотал Рагнок. — Она была… не такой уж и паршивой… Для гриффиндорской ведьмы. И… — он покосился на Грогу. — Она бы… она бы тобой гордилась, малец.       Грогу опустил уши.       — Ты… не был обязан мне, — сказал гоблин спустя паузу. — Но… спасибо. За кости.       Он поднял кисть вверх, показывая излеченную руку. Затем помолчал, будто борясь с чем-то внутри. Потом посмотрел на Дина.       — Что теперь?       — Теперь ты выкуешь для этой дряни клетку. — голос Дина был без эмоций. — И покажешь мне, как её уничтожить.       — Уничтожить?! — Рагнок опешил. — Ты с ума сошёл?! Это же магическое чудо, а не…       — Она умерла, чтобы это закончить. — Дин сделал шаг к нему. Медленный. Тяжёлый. — Но теперь у резервуара нет Хранителя. Ты сделаешь, как я скажу. Либо я тебя заставлю.       — Хренов ведроголовый… — Рагнок закрыл глаза. — Ладно. Ладно. Хорошо. Но я не полезу туда первым.       — Не полезешь, — сказал Мандо. — Первым буду я.       — Тогда зачем магии клетка, если мы всё равно её уничтожим? — недоумевал гоблин.       — Не сейчас, — пояснил Дин. — И не здесь. Нужны какие-нибудь коробки. Что-то небольшое, что можно унести в руках. Справишься?       Рагнок кивнул и молча развернул свой саквояж, а затем взмахнул рукой. Оттуда в миг вылетел поток магии, на ходу превращась в небольшую печь, котёл и маленькую дровницу.       — Мне нужен этот ваш бескар, — заворчал гоблин, раскладывая предметы переносной кузни и поддувая меха.       Дин молча приблизился к Роуди Биренсу. Его тело, такое же неподвижное и безмолвное, лежало в неестественной позе. Гигантская лужа крови расползалась вокруг него.       Дину пришлось шагать прямо по ней, хлюпая ботинками, чтобы добраться до мёртвого директора.       Мандо принялся снимать экипировку с тела Биренса и задумался на мгновение о печальном конце этого несчастного. Он не заслуживал такого, как и Гермиона. Эта поганая тварь, Волдеморт, была по-настоящему опасной, если даже с расколотой уже десяток раз душой она всё ещё подчиняла своей воле и умудрялась выживать, несмотря ни на что…       Поток его мыслей внезапно прервал Рагнок.       — Ну ты там долго возиться будешь? — заворчал тот, крикнув через весь зал. — У меня не такой уж большой запас дров из груши разумной. Они прогорят за зря, да и всё, больше такого жара мы ни от чего не получим.       Мандо ускорился, собрал части доспеха и притащил к гоблину, со звоном бросая всё на пол рядом с ним.       — Что ещё за груша? — нахмурился он.       — Дерево такое, разумное, дорогое и очень редкое, — пояснял тот, подкидывая по одной щепке в яркое синее пламя. — Из него делают всякие волшебные вещи: живые сундуки на ножках там, книги и всё такое. Но ещё груша разумная отлично горит. И не просто горит, а именно так, как нужно кузнецу, с идеально точной температурой. Я без понятия, сколько твоему бескару нужно градусов, я не кузнец, я говорил вам, а вот груша — знает.       Дин хмыкнул.       Рагнок поднял с пола первый фрагмент брони — наплечник — и бросил в котёл. Груша под котлом взвизгнула и затрещала, а затем притихла… В этот момент весь мир стал тише.       Они остались втроём. Гермионы больше не было, но она всё ещё вела их вперёд.

***

      Дух вышел из тела и что-то потянуло её за плечи вверх. Буквально выдрало, как дерево, с корнем, обрывая всё, что связывало её с миром живых. Она ощутила это — потерю. Потерю собственного Я. В голове отчётливо зазвучало нечто, похожее на падавшие вниз песчинки песочных часов.       Воспарив над собственным телом Гермиона отстранённо задумалась: она никогда и никому в этом не признается, но она всегда питала излишнюю симпатию к драматизму. Сейчас, смотря на себя со стороны, она невольно возгордилась своей стальной решимостью.       Песок перестал струиться в её голове. Вот и всё: время вышло. Она зажмурила глаза, а затем вновь раскрыла и там был свет.       Слёз не было, они вмиг испарились с её полупрозрачного лица. Не было ярости, горечи, злости. Ничего. Только… Покой. Что-то упорно вынуждало её упокоиться, и именно эта мысль в подкорке её догоравшего сознания, вместо того, чтобы сломить, вызвала в духе Гермионы бурю сопротивления.       Она знала наверняка, что чувствовать боль — значит быть истинно живой, поэтому крошечную последнюю искру своих жизненных сил она потратила на борьбу.       Даже в смерти ей не будет покоя, пока она не убедится, что с Дином и Грогу всё в порядке, поэтому она совершенно не собиралась сдаваться, но морок всё сильнее давил на неё своим монолитным, непререкаемым весом и она, наконец, сломалась под его напором. Вопреки её последней, отчаянной борьбе сознания с беспамятством, она проиграла. Её сознание проиграло.       В тот момент, когда она это поняла, Гермиона сжала правый кулак до боли, как могла сильно, стараясь почувствовать, как острые ногти впиваются в её эфемерную кожу. Это и было ощущение жизни — последнее, что у неё оставалось. Пока оно не исчезло — она ещё хоть что-то чувствует, значит — она пока что существует и она отчаянно цеплялась за это, не позволяя пустоте поглотить её полностью.

***

      «Всё, что от меня осталось, — это выбор. Не имя. Не тело. Только выбор. Надеюсь, они это поймут. Когда-нибудь.       Я всегда знала, что конец будет не счастливым. Но, честно? Я рассчитывала хотя бы на нормальное прощание…       Пустота. Даже не белая. Просто — ничего. Ни тела, ни голоса. Ни Волдеморта внутри. Хотя это, знаете ли, уже плюс.       Я умерла, как и планировала. Что ж… хоть один пункт выполнен вовремя и как следовало.       Интересно, Дин держит себя в руках? Или уже что-нибудь разбил? Он всегда сначала долго терпит, а потом — вспыхивает. А дальше — беспамятство.       А Грогу…       Он будет расти без меня. Без моего «ладно, ещё пять минут и спать». Без моих глупых правил. Без моих уроков. Хотя, может быть, он запомнит мой голос. Он у меня всегда был… громкий.       Это здесь у них стандартное оформление? Пустота, немного воды, ноль инструкций? Хотя после Министерства магии наверное это уже даже уютно.»       — Где он? Где Харон, ваш вечно-занятый перевозчик? Застрял в пробке? Или у вас тут самосервис: «умер — переходи сам, не задерживай очередь»?! — крикнула она в пустоту.       «Впереди — вода. Позади — ничто. Стоять вот так и просто ждать чего-то было невыносимо.       Меня будут помнить. Искажённо. Пафосно. Неправильно.       Сделают храброй. А я была просто уставшей. Но не слабой. Я просто не могла позволить себе быть слабой раньше. А сейчас — уже поздно.       Они подумают, что я умерла без страха.       Пусть.       Пусть сын верит, что мама шагнула во тьму с высоко поднятой головой. Пусть не знает, как сильно я боялась, как сильно мне хотелось остаться.»       Впереди что-то блеснуло и появилась лодка. Она всё приближалась и приближалась, до тех самых пор, пока её рулевой в длинном чёрном балахоне не пришвартовался буквально на мели.       «Вода не отражает. Воздух не дышится. Всё будто ждёт, но не зовёт. Я стою. Не иду. Как будто, если просто стоять достаточно долго — я вернусь. Вылечусь. Очнусь. Стану живой обратно. Это глупо. Даже для меня».       — Не ожидала, что смерть будет выглядеть, как уставший бухгалтер. Где страшные речи? Где «ты вошла в легенду»? — она язвила, просто потому что могла.       «Он пахнет дождём. Тем, что идёт после похорон.       Харон смотрит. Молчит.       Как будто я могу выбрать.       Как будто кроме этой пустоты — есть ещё хоть что-то. Свет, искупление… Но всё это — не для таких, как я.»       — Ну давай! Подбрось монету, протяни руку, предложи свою лодку! Сделай хоть что-нибудь, чтобы этот цирк выглядел как миф, а не как будничная катастрофа! — она сорвалась на крик. — Чудесно, Харон! Без приглашения, без таблички «Добро пожаловать в смерть», без приветственного буклета. Очень профессионально.       — Ты ожидала фанфары? — наконец заговорил он ровным голосом.       — Я ожидала хотя бы приличий. Я, между прочим, только что спасла мир. Хотя бы табличку «Героиням — сюда» могли бы повесить. — фыркнула она и сложила руки на груди. — Я, кстати, теперь кто? Прах с хорошими намерениями?       Он промолчал, снова. И это разозлило её ещё сильнее.       — Ты не похож на смерть.       — Они будут жить дольше благодаря тебе. И помнить тебя дольше, чем ты думаешь. Иногда — этого достаточно. — произнёс он и протянул руку.       Гермиона слабо усмехнулась:       — Ты ужасно сентиментален для мифологической фигуры, Харон.       — А ты ужасно живая для мертвеца, Гермиона. — фыркнул он в ответ.       — Ты вообще умеешь не звучать как сборник цитат с похоронной ленты?       — Ты бы удивилась, сколько душ в последние секунды мечтают, чтобы им сказали что-то приятное.       — Если ты скажешь «всё было не зря» — я спрыгну в реку и останусь там навсегда. Понял?       — Обычно с этого и начинают. Но ты, вижу, уже на второй стадии — злая и красноречивая.       — Злая — это по-твоему «выразительная в печали»? Я бы с радостью сдерживалась, если бы не была мертва. Знаешь, смерть снимает последние тормоза. Особенно у зануд.       — Ты удивишься, сколько зануд уходят тихо. А ты — как всегда — с речью, планом и огнеметом.       — А что мне оставалось? Вариант «умереть красиво» был занят. Оставался только «умереть логично». То есть — вместо всех.       — Ты стоишь на краю небытия — и даже тут умудряешься выглядеть так, будто бы у тебя есть план. Ты умерла правильно, Гермиона. Это редкость. Большинство умирают… случайно. Не жди аплодисментов. Мёртвые не хлопают. Но я бы щёлкнул пальцами, если бы мог.       — Харон, если ты собираешься петь хвалу моей жертве — давай без пафоса. Я мертва, а не глупа. Ирония в том, что всё, чего я боялась — случилось. А всё, что я любила — я оставила. Добро пожаловать в «подвиг»…       Она опускает взгляд на лодку. Тянет время. Но уже не спорит и не язвит:       — Обещай мне одно…       — Я не даю обещаний.       — Тогда просто… передай. Если он когда-нибудь позовёт меня — пусть я услышу. Даже отсюда.       Харон впервые нахмурился:       — Он уже зовёт.       И она села в лодку. Тихо. Без пафоса. Без фанфар. Просто и легко, потому что другого пути не было. Больше не было.       — А как… — она коснулась рукой живота. Скорее по привычке, не осознавая, что ни живота ни ребёнка там больше нет.       — Ты сделала выбор, — заключил он. — Но если тебя это утешит — его душа ещё даже не сформировалась. По-сути, твоего сына ещё не существовало в том виде, чтобы полноценно «умереть».       Она не ответила. Заплакала бы, если бы могла, но всё, что ей осталось — это лишь пустота. Даже вмятины на коже от собственных ногтей больше не вызывали боли. Харон заговорил её, загипнотизировал, и она не заметила, как провалилась в упокоение.