Unviraþe

      Ветер завывал неистовой песней, с лёгкостью клоня макушки вековых сосен. Луна висела на небе громадным бледным кругом, и даже плотная пелена облаков была не в силах скрыть её призрачный свет. Сквозь чащу бежали двое, с трудом прокладывая путь сквозь бурелом и колючие заросли. Позади, теряясь в глубине леса, звенели стремена — всадники отстали, их кони беспомощно увязали в чаще. Но один из преследователей был куда опаснее. Он двигался быстро, бесшумно и беспрепятственно. Казалось, сама тьма была ему союзником, а в его стремительности сквозило нечто нечеловеческое.       Люди в этом мире были набожны и суеверны, слепо веря в то, чего никогда не видели. Уже более двух столетий Орден охотников истреблял магических тварей, попутно выжигая саму память о тех, чьи силы некогда превосходили человеческие. Пропаганда оказалась столь эффективной, что даже внутри Ордена лишь Верховный Инквизитор и его ближайшее окружение ведали правду. Правду о некогда процветавшей империи, которой правил король-реформатор. Вампир, объединивший под знамёнами Селинвейла разрозненные народы.       Люди, получившие свободу от тирании, поначалу славили своего спасителя. Их численность больше ничто не сдерживало, им позволили развиваться и строить города. Они воспользовались свободой столь рьяно, что вскоре заполонили весь континент. Потом им стало страшно. А затем — мало. Они уничтожили того, кто снял с них оковы, и предали огню его империю. Селинвейл обратился в прах, а эпоха короля канула в Лету, унеся с собой бесчисленное множество магических существ.       Орден преследовал вампиров и магов, безжалостно уничтожая даже намёки на их существование. Но он не ведал о других — например, об эльфах. Их поселения, укрытые мощнейшими иллюзиями, веками хранили тайны от посторонних глаз. Эльфийские кланы были рассредоточены по всему миру. Здесь, в Гелиосе, их тоже было немало, и все предпочитали строгую изоляцию, чураясь непостоянного и жадного человеческого нрава. И вампиры, конечно, жили не только в Селинвейле. Мудрый король даровал свободу не только людям, но и своим сородичам, некогда бывшим пешками в руках древнего тирана.       Кацуки родился уже после падения столицы. Его родители, опасаясь Ордена, вели жизнь скитальцев-одиночек. В очередной раз уходя от псов Инквизитора, они по воле случая наткнулись на эльфийку — невысокую женщину с бездонными зелёными глазами, от которой веяло самой сущностью природы. Её доброта и искренность поразили вечно настороженных вампиров. Она предложила им укрытие, и те, вопреки привычке, надолго осели в тайной деревне, вкусив непривычное спокойствие жизни без вечной погони.       Они прожили за её магическими стенами тридцать лет. А затем весной, когда зацвёл Каранир¹, осыпая землю алыми лепестками, в глубокую ночь под полной луной на свет появился первый и единственный ребёнок-вампир в эльфийской общине. А когда на вечнозелёных ветвях Амрунэ² распустились золотые цветы, в один из тёплых летних дней родился мальчик-эльф — с такими же, как у матери, зелёными глазами и яркими веснушками, доставшимися от отца.       Они росли рядом, но с детства ладили плохо. Кацуки, избалованный вниманием благодаря врождённой силе, свысока смотрел на Изуку, чьи способности ограничивались пониманием языка птиц. Вампир всем видом демонстрировал превосходство, дразня его никчёмным, но Изуку это почти не волновало — он с самого начала безнадёжно и преданно восхищался Кацуки. Тот был для него недосягаемым идеалом и в то же время — клокотом смутного, тёплого чувства в самой глубине сердца. Эта привязанность прошла сквозь все годы. Ещё малышом Изуку тянулся к вампиру и беззаветно им дорожил. Холод и отчуждённость Кацуки, конечно, ранили его открытую душу, но он списывал сложный нрав на тёмную природу вампиров. Он не знал, что Кацуки, которого все хвалили и лелеяли, просто не умел распознавать собственные чувства. Он был слишком горд, чтобы принять ту всепоглощающую, трепетную нежность, что проросла сквозь лёд его сердца и заполнила собой всё существо.       Изуку, слабый, но не сломленный, не боялся трудностей. Он штурмовал древние тайнописи, продирался через манускрипты, неподъёмные даже для взрослых эльфов. Он жаждал овладеть магией не ради себя — лишь чтобы Кацуки не ходил в патруль в одиночку. Чтобы разделить с ним бремя охраны деревни. Чтобы ему, вечно одинокому, больше никогда не было грустно.       И Кацуки это чувствовал — инстинктивно улавливал каждое устремление Изуку, его сострадание и упорство. И это сводило его с ума. Потому что на самом деле Кацуки хотел лишь одного: чтобы Изуку всегда улыбался и был в безопасности. Он не должен был становиться сильным, чтобы защищать Кацуки. Он должен был оставаться «никчёмным», чтобы Кацуки мог защитить его.       Так они и существовали бы рядом, но на расстоянии, не понимая природы собственных чувств и не ведая о прочности связывающей их нити. Если бы не отчаянное любопытство Изуку. Всё перевернулось в ту ночь, когда он тайком покинул деревню, последовав за Кацуки, ушедшим в привычный патруль.       Стычка была жестокой. Существо из тьмы, неопознанное и до безобразия сильное, стало серьёзным испытанием для юного вампира. Кацуки отбивался, ослепляя пространство вспышками своей магии, но тварь настигла его, сжав в стальных объятиях. Изуку, не помня себя от ужаса, ринулся вперёд. Его слабый удар был лишь беспечным дуновением ветра, но монстр не замедлил с ответом — он швырнул эльфа в сторону, и тот с глухим стуком врезался в стену разрушенного алтаря. Кости болезненно хрустнули, алая струйка крови выступила на посиневших губах. Воцарилась давящая, бездонная тишина. В этот миг что-то надломилось и в Кацуки. Справиться с чудовищем ему было не под силу — к счастью, на шум подоспели родители.       Существо удалось одолеть, но последствия для Изуку оказались ужасны. Эльфы-целители безупречно восстановили тело, сшили плоть и кости, но не смогли исцелить душу. Он не просыпался. Погрузился в летаргический сон, глубокий и безмолвный.       Неделя, месяц… Кацуки разрывался на части от чёрной, едкой тоски, пожиравшей последние крохи света в его душе. Он винил себя, свою слабость, и находил утешение лишь в изнурительных тренировках и ежедневных визитах к Изуку. Он говорил с ним, взывал, умолял, вглядывался в неподвижное лицо — и в горниле этого отчаяния не заметил, как между ними зарождалась новая, невидимая и прочная связь.       Изуку пришёл в себя спустя восемь месяцев. Но это был уже не тот мальчик. Казалось, он вернулся из другого мира — безрадостного и холодного. Улыбка навсегда покинула его лицо, взгляд стал пустым и отстранённым, затянутым мутной пеленой. Он говорил мало и обрывисто, подолгу спал. Провалов в памяти не было — он помнил всё, но относился к прошлому, как к чужой книге. Казалось, его прежнее «я» — яркое, эмоциональное, безудержное — было погребено под толстым слоем льда. Он больше не бежал за Кацуки, не навязывал своего общества, и это равнодушие ранило вампира острее любого клинка.       Но Кацуки не пытался растопить этот лёд. Напротив, он видел в новой холодности Изуку спасение. Так, думал вампир, эльф больше не будет бездумно бросаться под удар. Так Кацуки сможет наконец защитить его по-настоящему, оградив непробиваемой стеной от любых невзгод.       Их дороги разошлись. Три года молчания и отчуждения уплотнили лёд, сковавший Изуку. Его внутренний свет не угас — он был заперт в самой глубине, подобно далёкой звезде, чьё сияние тонет в толще атмосферы. А Кацуки, к собственному ужасу и странному облегчению, постепенно перестал искать его глаза в толпе.       Катарсис случился летом, в день совершеннолетия Изуку. Сила, что когда-то прорвалась, чтобы защитить Кацуки, формировалась в нём с детства, но пребывала в глубоком сне. Тот роковой бой стал катализатором, потому что Изуку впервые узрел реальную, смертельную угрозу для своего вампира. Тогда его тело и разум не выдержали мощи рваного, нестабильного потока магии. Долгий сон понадобился для адаптации, а потеря эмоций оказалась двойной ценой: болезненный защитный механизм психики, оградивший его от травмы, и побочный эффект от слияния с магией, которая пожирала его чувства как топливо. Пробудившаяся сила была слишком могущественной и требовала колоссальных затрат души.       Свой день рождения Изуку отмечать не собирался, пренебрегая эльфийскими традициями. Ему это перестало быть интересно, как и всё мирское. Эмоции вернулись внезапно. Утром, умываясь, он замер перед зеркальной гладью и увидел — не капли воды, а настоящие потоки слёз, стекающие по его щекам. Эмоциональный всплеск от всего накопленного за годы был столь яростен, что Изуку не знал, что ему делать. Он смеялся и рыдал, злился и боялся, удивлялся и грустил — испытывал всю палитру чувств одновременно, и это разрывало его сознание на части. Тело, разум, всё его естество искало громоотвод, точку опоры, и Изуку, ведомый глубинным инстинктом, рванул к тому единственному, кто мог дать ему ощущение безопасности и принадлежности. Кто мог собрать его по кусочкам одним своим присутствием.       Кацуки не ждал его. Он почти смирился с тем, что в его вечности больше не осталось места для одного-единственного, кто был ему необходим как воздух. С этим… можно было существовать. Привыкнуть к иному, не такому чистому и желанному, но всё же воздуху. Однако Изуку удивлять умел с детства. Когда тот, смеясь сквозь слёзы, ворвался в его дом, у Кацуки на мгновение остановилось сердце. Он не оттолкнул прижавшегося к нему эльфа. Тот всхлипывал, заливался горьким смехом, с силой бил его по груди, выкрикивая накопленную за годы обиду и ненависть, умудрялся сквозь слёзы удивляться, как изменились руки вампира, как он вырос. А потом отчаянно обнимал его, шепча что-то сбивчивое о любви. Он показал Кацуки все свои эмоции, оголил душу без остатка.       Спустя несколько часов исступлённой бури Изуку окончательно выдохся и отключился. Кацуки, чувствуя тяжёлую расслабленность его тела на своей груди, не мог определить, что испытывал: ярость, удивление или щемящую радость от того, что вновь увидел этот вихрь света и тепла. Он поднялся с пола, уложил Изуку в свою постель и прилёг рядом. Кацуки не знал, представится ли ему ещё хоть раз возможность уснуть рядом, почувствовать его тёплое дыхание на своей вечно холодной коже. Он просто не мог отказаться от этого призрачного, возможно, последнего шанса.       Но он не стал последним. Потому что Изуку вернулся — тот самый, улыбчивый, открытый и приятно навязчивый. Только теперь их связь стала прочнее и глубже, обретя плоть и кровь и навсегда пригвоздив их друг к другу.       Позже они узнали, что их узы произросли из древнего ритуала, из договора, заключённого королём вампиров с песчаными магами. Согласно ему, некоторые вампиры с рождения связаны с определённым магом-фамильяром, который увеличивает их магический потенциал, выступая проводником и накопителем энергии. Главное ограничение вампиров — тело, неспособное переработать неограниченный поток магии — фамильяры нивелировали. Но здесь была загвоздка: Изуку и Кацуки не были потомками ни одной из сторон. Эльфы никогда не входили в круг песчаных, а родители Кацуки едва ли были потомками избранных Королём.       Их связь была похожа на «Песчаный Договор», но являлась скорее парадоксом и исключением. Как предположил Хисаши, отец Изуку, это мог быть естественный процесс эволюции. Магия и природа — две стороны одной монеты. Если в природе происходят изменения, даже мельчайшие, она адаптируется. С магией то же самое. Связь древних вампиров и песчаных магов когда-то качнула чаши весов, создав нечто новое, и последствия этих искусственных уз, со временем перекроивших саму суть, ДНК, не заставили себя ждать. Вероятно, их случай не уникален. Мир огромен, и каждый день в нём происходило и будет происходить что-то из ряда вон выходящее.       Эта теория, правда, мало волновала Кацуки и Изуку. Потому что подсознательно они оба всегда знали, что предназначены друг другу самой судьбой.

***

      Кацуки, кувыркнувшись в воздухе с грацией акробата, тут же развернулся и швырнул в преследователя сгусток огненной энергии. Отдача отбросила его вперёд, но он парировал её контрвзрывом, выровняв траекторию. Изуку тем временем нёсся сквозь чащу, не касаясь земли, — его чёрные лозы цеплялись за ветви, раскачивая его, как на тарзанке. Одной из них он обвил талию Кацуки и, сконцентрировав в ногах магическую энергию, рванул вперёд с нечеловеческой скоростью. Вряд ли в этом мире нашлась бы сила, способная угнаться за ними сейчас.       Оторвались они быстро. Внутренний компас Изуку молчал, и вампирские инстинкты Кацуки тоже не улавливали чужого присутствия. Они остановились на скалистом уступе, и Изуку выпустил плотный серый туман, беззвучно затопивший ущелье на сотни метров вокруг. Опустив Кацуки на ноги, он встряхнул лозы — те сжались и исчезли в его браслетах. Затем подошёл вплотную и уставился на вампира с откровенным недовольством.       — Каччан³, — его голос, обычно мягкий, сейчас звучал хрипло и сурово, — тебе почти две сотни лет, а ты всё так же слепо швыряешься взрывами, оставляя вокруг выжженную землю! Мы должны были уйти тихо. Тихо, Каччан! А ты ещё и пол-леса подпалил. Думаешь, старейшины похвалят твоё «бережное» отношение к природе?       — Помолчал бы уже, Дэку⁴, — прохрипел Кацуки, впиваясь взглядом в зелёные глаза напротив. Он ловко поймал пальцами заострённый кончик его уха и принялся нежно поглаживать, слегка сжимая. — Мы давно не отрывались по-настоящему. Был реальный шанс прикончить одного из элиты Инквизиции — а ты опять всё испортил своей осторожностью.       Изуку сглотнул. Реакция на такие прикосновения была всегда одной и той же — мгновенной и всепоглощающей. Он протяжно выдохнул, чувствуя, как жар заливает щёки, прикрыл веки и непроизвольно прильнул к вампиру. Его уши были эрогенной зоной, и Кацуки прекрасно это знал. Знал, как его дезориентировать и лишить воли.       — Это… — начал Изуку, и голос его предательски дрогнул. Он беспомощно уткнулся лбом в грудь Кацуки. — Не наша война… Нам нельзя отсвечивать, Мэлканиэ (Песнь Любви)⁵. Иначе…       Кацуки продолжал ласкать ухо, а второй рукой мягко, но властно обвил его за талию, прижимая к себе. Он уткнулся носом в его макушку, вдыхая смесь запахов — гари, хвои и чего-то неуловимого и до головокружения родного, что было сутью самого Изуку.       — Иначе они могут добраться до деревни, а наших воинов мало, — закончил за него Кацуки и тяжело выдохнул. — Я знаю, Демэлатэрн’и⁶ (Моя Сакральная Вечная Любовь)⁶.       Ему безумно нравилось, как невероятно сильный Изуку становился таким размягчённым и податливым, терял волю лишь от его прикосновений. Как он расслаблялся, демонстрируя полное доверие и глубокую беззащитность только рядом с ним. А Изуку, в свою очередь, таял, когда прагматичный и несентиментальный Кацуки называл его на языке предков своей сакральной любовью.       Кацуки мягко взял его за подбородок и приподнял лицо. Туман вокруг них был не таким густым, и вампирские глаза, адаптированные к любым условиям, отчётливо видели каждую царапину, ссадину и синяк. Одежда Изуку тоже пострадала — её порвали острые ветки и колючки. Он, как всегда, не подавал вида, но Кацуки знал. Каждый раз, видя эти раны, он до безумия жалел, что сверхрегенерация — исключительный дар вампиров. Он бы без колебаний отдал её Изуку, лишь бы больше никогда не видеть на его теле ни капли крови. Сам Кацуки под светом полной луны заживал мгновенно. А способности Изуку, особенно та непостижимая скорость, что накапливалась в ногах благодаря магическому танцу, требовали чудовищных затрат энергии.       Кацуки коротко, но глубоко поцеловал его в губы, а затем легко подхватил под бёдра. Изуку вздрогнул от неожиданности, но тут же обвил васпира руками и ногами, прижимаясь всем телом.       — Я знаю одно место неподалёку, — спокойно сказал Кацуки. — Оно поможет восстановить силы.       Изуку не сопротивлялся. Он был измотан до предела и отчаянно нуждался в передышке. Кацуки за их совместную вечность изучил каждую его эмоцию и читал его как открытую книгу.       Укромный уголок был сокрыт от чужих глаз кольцом непроходимых лесов и скал. Внутри лежала поляна, усеянная невероятными растениями: ликорисы с голыми фиолетовыми стеблями, увенчанные причудливыми цветами с кроваво-красной сердцевиной; серебристая полынь, чьи резные листья отливали металлом; белоснежные лютики с угольно-чёрной серединой. На коре деревьев гроздьями росли трутовики цвета запёкшейся крови. Флора здесь разительно отличалась от ухоженных садов эльфов и буйных зарослей человеческих земель.       Изуку, медленно спустившись на землю, окинул взглядом поляну, и в его глазах мелькнуло понимание.       — Это же земли оборотней, — тихо выдохнул он.       — Да, — подтвердил Кацуки, снова беря его за руку. — Хисаши рассказывал мне о путевых святилищах. Эти места скрыты от людей барьерами, но нам, — он чуть крепче сжал его пальцы, — здесь разрешено бывать.       Кацуки раздвинул последнюю завесу стелющегося по скале плюща, и перед ними открылось зрелище, от которого захватило дух. Источник, огромный и по форме напоминающий отпечаток гигантской звериной лапы, лежал в чаше из тёмного камня. Пар клубился над водой, насыщенный ароматом целебных трав и дикого мёда. Вода была кристально чистой и мерцала нежным зелёным блеском. Лунный свет лился щедро, заливая всё вокруг серебристым сиянием. Воздух был наполнен звенящей тишиной, которую нарушали лишь переливчатые трели ночных птиц и мерцающее жужжание светлячков.       Изуку выпустил руку Кацуки и сделал шаг вперёд, его глаза широко распахнулись, жадно впитывая каждую деталь. Он выглядел так, будто только что вышел из многолетнего заточения и впервые видел мир во всём его великолепии. Он заметил, как под лёгким ветерком качнулись метёлки пушицы, как огромный ночной мотылёк, трепеща бархатными крыльями, опустился на цветок лаванды, а на идеально гладкой поверхности воды на миг отразилась и погасла падающая звезда.       — Это потрясающе, — выдохнул он с благоговением.       Изуку расстегнул пряжку кожаного наплечника, стянул с себя изодранную в клочья рубаху, затем штаны. Он сбросил всё на мягкий мох, оставшись совершенно нагим. Не колебался ни секунды, потому что всегда доверял Кацуки безоговорочно. Сделав шаг назад, он с разбегу нырнул в источник, проскользнул под водой, как тень, и вынырнул с другого края. Он встряхнул головой, и его густые, непослушные волосы, отяжелевшие от воды, опали вниз. На его лице расцвела широкая и открытая улыбка. Вода была не просто тёплой; она была живой, согревающей изнутри. Пробежка по ночному лесу пробрала его до костей, и теперь приятный жар разливался по телу, смывая усталость и напряжение. Он прислонился спиной к гладкому каменному бортику и с наслаждением выдохнул. Раны на его теле мгновенно заныли, защипали, но тут же начали утихать под ласковым воздействием воды. По коже пробежали мурашки от смеси боли и нарастающего тепла. Его взгляд упал на Кацуки, который, недовольно бормоча что-то себе под нос, аккуратно собирал разбросанную одежду.       — Каччан! — задорно окликнул он, подплывая к краю. — Тебе стоит разделить это место со мной. Он сложил руки на мшистом камне и слегка приподнялся. — Тебе стоит разделить это место со мной.       Кацуки присел на корточки, склонившись к нему, и тут же оказался в плену: Изуку одной рукой вцепился в воротник его кожаной куртки и потянул к себе, увлекая в нежный, но безоговорочно требовательный поцелуй. Кацуки никогда не мог устоять перед его напором. Именно Изуку когда-то сделал первый шаг, именно он открыл в их отношениях все новые, неизведанные прежде грани.       — Я не хочу, — пробурчал Кацуки прямо в его губы, но его тело уже откликалось, уже тянулось к теплу.       — А теперь представь, — прошептал Изуку, снова касаясь его губ, слегка прикусывая их и не отрывая пристального взгляда от алых глаз вампира, — ты, я и бесконечное звёздное небо над головой. Разве не идеально, ан⁷ Мэлканиэ? (Моя Песнь Любви)       Его руки забрались под куртку, и одним ловким движением он сбросил её на землю. Изуку приподнялся из воды почти по пояс, и по его разгорячённой коже пробежали мурашки от ночного ветерка. Но он не спешил скрыться обратно в тепле. Он продолжал целовать Кацуки, мастерски отвлекая, пока не стянул с него и рубаху. Его тёплые пальцы скользнули по ледяной коже обнажённых плеч, вызывая лёгкую, приятную дрожь. Кацуки не сопротивлялся. Он подчинялся. Всегда позволял Изуку эту свободу, потому что знал — тот никогда не причинит ему вреда. Их доверие было выше любых слов. Оно было абсолютным и незыблемым.       Кацуки с шумным выдохом прервал поцелуй и слегка стукнулся о его лоб своим. Затем выпрямился и, не сводя с Изуку взгляда, быстро разделся догола, спускаясь в воду. Изуку не дал ему и секунды, чтобы освоиться или ощутить целительные свойства источника — он буквально набросился на Кацуки, обвив руками его шею, а ногами — бёдра. Кацуки крепко держал его; его шершавые ладони скользили по мокрой, гладкой коже спины Изуку. Они снова целовались — глубоко, влажно, безрассудно, сливая воедино дыхание и сердца. Изуку впивался пальцами в его светлые волосы, а его тело отзывалось на каждое прикосновение, на каждое движение. Он был счастлив просто от того, что находится здесь, чувствуя, как их сердца стучат в унисон.       — Я люблю тебя больше жизни, Мэлканиэ, — вырвалось у него, пока он смотрел в его алые глаза, полные тьмы и страсти.       — Демэлатэрн’и, — лишь выдохнул в ответ Кацуки, и в этом старинном слове заключалась вся вселенная его чувств.       Он не понимал, что опьяняло его сильнее: насыщенный, питающий его лунный свет, обволакивающая горячая вода с её травяным ароматом или сам Изуку, что отчаянно прижимался к нему, желая его с хаотичной, всепоглощающей силой. Кацуки нащупал под водой каменные выступы, образующие нечто вроде ступеней, и опустился на одну из них, где вода доходила ему едва ли до таза, позволив Изуку удобно устроиться сверху. Его руки легли на бёдра эльфа, крепко сжав их, затем скользнули ниже, на ягодицы, и он ощутил внезапную, огненную уверенность в абсолютной правительности происходящего. Они целовались, даже когда лёгкие горели от нехватки воздуха, даже когда глаза слезились от напряжения, а губы гудели и ныли. Изуку отстранился, облизнул свои распухшие губы и тут же принялся осыпать поцелуями острый подбородок Кацуки, ненадолго задержался на нём, потом переместился к уху, выдыхая горячо и прерывисто, а его пальцы тем временем плавно сползли по твёрдому торсу вниз, к паху.       — Я сегодня не обедал, Каччан, — хихикнул он, игриво прикусывая покрасневший хрящик уха.       Изуку продолжил свой медленный, мучительный путь поцелуями вдоль линии скулы и подбородка, скользнул по шее, оставляя на ней мелкие укусы и алеющие отметины, прикусил выступающую ключицу и наконец спустился на ступеньку ниже. Он надавил на грудь Кацуки, заставив того слегка откинуться назад, и принялся целовать его живот; его руки скользили по талии и рёбрам, а внутри бушевало бешено нарастающее желание. От предвкушения, повисшего в воздухе, тело Изуку покрылось судорожными, сладостными мурашками. Эта намеренно медлительная прелюдия затуманивала рассудок Кацуки — он кусал свои уже распухшие губы и сжимал кулаки, чувствуя, как внизу живота затягивается тугой, горячий узел желания. Его передёргивало от каждого прикосновения, а когда дыхание Изуку, горячее и частое, опалило его напряжённую, влажную головку, его пронзило током.       Это святилище явно не было предназначено для подобного, но волна возбуждения — дикого и необузданного — накрыла их с головой. Они хотели друг друга здесь, сейчас, немедленно. Изуку, подобрав под водой ноги, почувствовал, как от собственного желания напряглись все его мышцы. Он провёл языком по солоноватой головке, слизывая выступившую влагу, неспешно оттянул кожу, нежно целуя пульсирующую плоть, дразня и мучая, не переходя к решительным действиям.       А Кацуки смотрел на него горящими глазами, и за долю секунды в его сознании пронеслись тысячи образов. Он видел его раскрасневшееся лицо — смущённое и похотливое, видел, как тот водил горячим влажным языком по коже; смотрел в его почерневшие от страсти глаза, затянутые дымкой желания, и думал, что этого чертовски мало. Он представлял, каким увидит его следующим — стонущим, умоляющим, требовательным, неприлично откровенным и честным.       Кацуки с шумом выдохнул и до крови прикусил губу. Рана затянулась мгновенно, но кратковременная боль ненадолго вернула ему ясность. Он запустил руку в тёмные волосы Изуку, вплёл в них пальцы и слегка потянул, заставляя его отклонить голову и открыть лицо. Изуку ухмыльнулся и с вызовом медленно провёл языком по губам, словно пробуя на вкус смесь воды и его смазки, а затем рванулся вперёд, аккуратно взял в рот головку, засасывая её и водя языком вокруг.       Кацуки издал сдавленный полустон и шире раздвинул бёдра, пальцы на ногах судорожно согнулись от нарастающего напряжения. Изуку, словно почувствовав эту мгновенную уязвимость, резко опустился ниже, приняв в себя весь его член. Головка упёрлась в его глотку; он слегка сжал её и начал равномерно двигаться. Кацуки вцепился в его волосы. Он сглатывал слюну и чувствовал, как вместе с возбуждением в нём просыпался древний, животный голод. Изуку пах для него особенным, ни на что не похожим ароматом — пряным, тёплым, а его кровь была как амброзия. Она сводила с ума, и сейчас Кацуки буквально слышал манящий, дразнящий шум её циркуляции по венам.       — Эй, Де-ку, — голос Кацуки прозвучал приглушённо.       Его прохладная ладонь легла на пылающую щёку Изуку, заставляя того поднять взгляд. Зелёные глаза, застланные влажной дымкой наслаждения, покрасневшие от слёз напряжения, смотрели снизу вверх.       Они прошли этот путь сотни раз, за годы исчерпав все грани близости. Но каждый раз, когда Изуку брал инициативу, эта его непредсказуемая, животная отдача пробуждала в Кацуки что-то первобытное. Он был безумно влюблён, пленён, очарован без остатка. Изуку был для него всем — кровью, дыханием, вселенной. Его силой и его уязвимостью. Как он мог реагировать иначе, когда тот так самоотверженно и бесстыдно отдавался желанию?       Он позвал его, сам до конца не понимая зачем. Возможно, просто чтобы увидеть этот взгляд. Изуку в ответ лишь глубже опустился на него, движения его головы ускорились, становясь более жадными, более отчаянными. Кацуки невольно дёрнул бёдрами навстречу, пальцы сильнее впились в тёмные волосы, а потом соскользнули к заострённому кончику уха, сжимая и пощипывая его. Изуку выдохнул через нос, и этот стон, пройдя вибрацией по всей длине члена, едва не свёл Кацуки с ума.       Изуку скользнул рукой под воду, сжав набухший от желания член. Он начал двигать кистью, синхронизируя ритм с движениями губ, и двойная волна наслаждения накрыла его с головой. Ему нравилась эта зависимость, это сладостное ощущение покорности. Нравилось доводить Кацуки до потери контроля, вырывая у него хриплые, сдавленные стоны. Безумно нравилось, когда его сдержанный вампир ломался, позволяя себе быть естественным, дарил ему свой голос — низкий, рычащий, полный необузданной страсти. От одного этого по телу Изуку бежали колючие мурашки, его трясло от осознания парадокса: он одновременно властвовал над Кацуки и был его рабом.       Он ускорился, прислушиваясь к редким, но желанным стонам, и поднял взгляд. Кацуки запрокинул голову, его дыхание сбилось, а тело напрягалось в такт движениям. Ему было жарко — вопреки природной прохладе, — хорошо и невыносимо приятно. Он чувствовал внизу живота тугой, горячий узел, предвещающий скорую разрядку.       Изуку тоже был на грани. Он сжимал себя в руке, из последних сил сдерживаясь, и достиг пика лишь тогда, когда горло обожгла горячая сперма. Кацуки вцепился в его волосы почти болезненно, издав протяжный, низкий стон, его бёдра ещё несколько раз дёрнулись в мелкой, инертной судороге. Изуку не проронил ни капли, сглотнул всё, лишь затем отстранился и шумно выдохнул, взбираясь на расслабленные бёдра Кацуки, склоняясь к его губам. Поцелуй был несдержанным, глубоким и влажным, полным их общего вкуса.       — Пойдём, — прошептал Изуку, оттягивая его нижнюю губу зубами. — Домой…       Его тело полностью восстановилось; царапины исчезли, силы вернулись. Они могли бы добраться до дома за мгновение, и именно этого он теперь жаждал.       — Хочу… — продолжил он, выдыхая слова в губы Кацуки и снова целуя его, — почувствовать Мэлканиэ… — он нарочито громко, дразняще простонал, — полностью… — двинул бёдрами, ощутимо скользнув ягодицами по его члену, и снова втянул его в требовательный поцелуй, — внутри…       Кацуки не заставил себя ждать. Они оделись наспех, а путь до деревни и впрямь занял мгновение. И вот, в дрожащем свете свечей, на мягкой кровати, Кацуки вновь раздевал Изуку. Его поцелуи были жаждущими, почти яростными; он глотал его дыхание, лишая воздуха. Его руки скользили по рельефному телу, вырисовывая контуры талии, рёбер, живота. Он чувствовал, как новая волна возбуждения подкатывает издалека.       Изуку несдержанно застонал, когда острые клыки коснулись кончика уха, когда язык повторил их путь, когда ледяные пальцы нежно коснулись второго. Кацуки чувствовал учащённое дыхание эльфа горячей вибрацией на своей шее.       — Я ведь тоже… — выдохнул он тихим, вкрадчивым голосом с густой, звенящей хрипотцой, — …давненько не ел.       Он опустился ниже, оставляя влажную дорожку поцелуев и засосов, и широко провёл языком от основания шеи вверх, к пульсирующей вене. Шум в его ушах стал оглушительным; Кацуки буквально слышал текущую по капиллярам кровь, чувствовал её зов под кончиком языка. Он приник к коже чуть выше ключицы, прицеливаясь клыками, смаковал момент, но не кусал, затем отстранился с шумным выдохом.       — Зачем остановился? — голос Изуку сорвался, он был на пределе. Он знал, что такое вампирская слюна, знал о невероятном удовольствии, которое она несёт, и желал этого сейчас больше всего. Его тон стал грубее, тише. Ухватившись за плечо Кацуки и приподнимаясь, он уставился на него с немым укором. — Кусай!       Кацуки легонько щёлкнул его по лбу и с внезапной стремительностью перевернул на живот, накрывая своим телом.       — Какой нетерпеливый Де-ку, — усмехнулся он, плотно прижимаясь пахом к обнажённым ягодицам. Изуку рефлекторно приподнял их навстречу. — Какой ненасытный и развратный Мэл’и⁸ (Любовь Моя).       Потянувшись к прикроватному столику, Кацуки подхватил пузырёк с янтарной жидкостью. Сняв пробку, он обильно вылил маслянистый отвар на кожу. Изуку, разгорячённый, вздрогнул от прохлады, но покорно замер, предвкушая истомную прелюдию. Кацуки снова наклонился, прикусывая кончик уха, чувствуя, как в ответ по коже побежали мурашки, и не смог сдержать широкой улыбки.       Он навис над Изуку, беззащитному в своей наготе и покорности, скользнул пальцами между ягодиц, нащупал напряжённое мышечное кольцо и, смазывая его, легко надавил. Его поцелуи опускались по чувствительному загривку; он царапал кожу клыками, спускаясь по линии позвоночника, оставляя на бледной спине следы из засосов и укусов, пока палец нежно и аккуратно проникал внутрь.       Изуку не стонал — он судорожно дышал, с неистовой силой впиваясь в подушку. Он жмурился от наслаждения, от нарастающего, неутолённого желания. Ему было мучительно мало, он был готов принять Кацуки без промедления, но вампир нарочно медлил, подготавливая его с почти болезненной тщательностью. Пальцы входили медленно, скользя внутри. Кацуки осторожно раздвигал их, чувствуя нестерпимый внутренний жар и влажность, толкался глубже, находил нужную точку и каждый раз, нажимая на неё, вырывал у Изуку сдавленный стон. Он извлёк пальцы с влажным, непристойным звуком, спровоцировав недовольное ерзание и обиженный выдох.       Кацуки выпрямился, смотря сверху на своего фамильяра. Плечи и шея Изуку пылали румянцем. Взгляд Кацуки, жадный и ненасытный, скользил по соблазнительным линиям тела, по приподнятым, зардевшим округлостям бёдер, блестящим от смазки. Это зрелище было сродни желанной пытке. Мягко положив ладонь на ягодицу, он отодвинул её и пристально всмотрелся в пульсирующий, влажный, слегка расширенный вход. Это было до неприличия откровенно и возбуждающе. Кацуки застыл, забыв о дыхании. Наклонившись, заворожённый, он оставил короткий поцелуй на пояснице, налил ещё смазки, раздвинул ягодицы и прильнул губами к анальному кольцу. Кожа пахла цветами и мёдом, с лёгкой цитрусовой ноткой, и отвар на вкус была сладковатый. Кацуки снова ввёл палец, и вместе с ним — язык.       Изуку, смущённый так, будто это было впервые, уткнулся раскрасневшимся лицом в подушку. Он не мог дышать, не мог мыслить. Всё его тело били судороги наслаждения; он лишь беспомощно выгибался, насаживаясь на пальцы, чувствуя прохладный язык внутри, и несдержанно, по-звериному стонал в ткань. Он плавился от такого внимания, сходил с ума от действий своего вампира, от одного его присутствия.       А Кацуки чувствовал внизу невыносимое, болезненное возбуждение. Изуку всегда был его слабостью, но такой — его погибелью. Он не смог бы устоять, даже собрав всю волю, не смог бы отказаться от этих честных, очаровательных реакций. Сдерживаться с каждой секундой становилось всё сложнее. Кацуки отстранился, вводя уже три пальца. Вход полностью расслабился, принимая их без сопротивления — влажный, мягкий и готовый.       — Каччан, — прохрипел Изуку, поворачивая голову, и его взгляд, стеклянный от переизбытка чувств, умоляюще впился в алые глаза, — пожалуйста…       Кацуки одним резким движением сбросил с себя остатки одежды, отшвырнув их в сторону. Он обожал ощущать Изуку кожей, был зависим от этой нагой близости. Ему необходимо было, чтобы его природный холод сталкивался с пылкостью Изуку, чтобы их тела сплетались воедино. Это была его абсолютная зависимость. Он наклонился к бледной шее, упёршись рукой в матрас возле лица Изуку, мягко поцеловал его в загривок и едва прикусил. Пальцами обхватив головку члена, он приставил её к влажному, пульсирующему входу и мягко вошёл. Всего наполовину, но даже этого хватило, чтобы сознание поплыло от взрыва ощущений. Он почувствовал, как дрожащие пальцы Изуку вцепились в его запястье, как тот, судорожно простонав, уткнулся лицом в его предплечье, беспорядочно осыпая кожу поцелуями. Кацуки чувствовал себя беззащитным перед таким Изуку — распахнутым, ждущим, полностью ему принадлежащим.       Он толкнулся глубже, чувствуя обволакивающий, пылающий внутренний жар, одним уверенным движением вошёл на всю длину и замер, давая им обоим привыкнуть к этому блаженному соединению. Они оба сходили с ума каждый раз, когда их тела сплетались в этом безумном танце. Кацуки дышал сбито и рвано. Он начал двигаться, покрывая горячую шею Изуку поцелуями, чувствуя жар его лба на своей коже, слыша его судорожные вздохи и сладкие, долгожданные стоны.       — Укуси, — выдохнул Изуку, впиваясь зубами в его запястье. Он сжал челюсти до хруста, до крови, но плоть под ними тут же затянулась, не оставив и следа. Изуку почти захныкал от досады, грубо подавшись бёдрами назад, насаживаясь на весь член, и снова впился зубами в его руку, пытаясь противостоять сверхъестественной регенерации. Это было чертовски несправедливо: все метки на теле Кацуки исчезали мгновенно, его кожа всегда оставалась чистой и нетронутой, в то время как Изуку вечно ходил испещрённым знаками владения. Кацуки оставлял следы повсюду — укусы на ягодицах, засосы на внутренней стороне бёдер, на лодыжках. Он умудрялся пометить даже пятки и пальцы. Следы не успевали сходить, потому что обновлялись с навязчивой регулярностью, а Изуку не мог оставить даже малейшей царапины, хотя желал этого до исступления. — Укуси, Каччан.       В его глазах, совершенно мутных, не осталось и тени трезвости. Разум затуманился, он был на грани безумия от этой желанной близости с любимым. От его страсти, его пыла, его неприкрытой любви, сквозившей в каждом движении.       У Кацуки тоже кружилась голова. Он чувствовал всепоглощающий жар, который по своей природе чувствовать не должен был. Его мышцы напрягались до предела каждый раз, когда он грубо входил в него, достигая нужной точки, проскальзывая по ней и вырывая у Изуку гортанные, разбитые стоны. Он и сам едва держался — так яростно хотел почувствовать на языке пьянящий вкус его крови, так сильно желал обладать им полностью, без остатка.       Кацуки резко вышел, и Изуку выдохнул, словно его лишили воздуха. У него не было сил даже на протест — он лишь снова впился зубами в руку вампира, чувствуя вкус его холодной крови и с досадой наблюдая, как рана вновь затягивается серебристыми нитями.       — Жестокий… — пробормотал Изуку и невольно ахнул, когда Кацуки ловко перевернул его и усадил себе на бёдра. — Жестокий… — прошептал он уже в его губы, выдыхая и целуя с ненасытной жаждой.       Кацуки ответил на поцелуй, углубляя его, его язык скользнул в горячий рот. Он охватил ладонями его ягодицы, раздвинул их и приподнял Изуку, чтобы тут же опустить на свой член. Тот мелко дёрнулся и несдержанно простонал прямо в поцелуй, ощущая предельную заполненность. Они сидели так несколько мгновений, просто наслаждаясь единением, утопая в поцелуе и пугающей, абсолютной совместимости.       — Рано сходить с ума, Мэл’и, — прорычал Кацуки, прерывая поцелуй, и легко приподнял его, чтобы снова опустить, подмахнув бёдрами. Он поймал очередной стон с чужих губ и тут же спустился ниже, к манящей линии шеи. — Я ведь… — он судорожно перевёл дыхание, чувствуя ответные движения Изуку, — только начал…       Кацуки безудержно впился клыками в его плечо, разрывая кожу удивительно точным, почти хирургическим укусом. Кровь хлынула на зубы, заполнила рот. Сознание Кацуки помутнело, а Изуку вскрикнул от пронзительной боли и вцепился в его светлые волосы. Кровь — горячая, густая и невероятно сладкая — хлынула в горло, наполняя силой, будоража и сводя с ума. Кацуки разрывался на части от ощущений: он двигался внутри Изуку, чувствуя жар, пульсацию и судорожные сокращения мышц, сжимающих его, и испытывая глубинное удовлетворение от утоления жажды самой желанной кровью. Это смешение физического и духовного уничтожало рассудок на корню.       Изуку, и без того потерянный, ощутил, как острая боль сменилась всепоглощающим блаженством. Густая слюна вампира смешалась с его кровью, проникла в самое естество. Он кончил лишь от этого, обильно и ярко, изливаясь на их прижатые друг к другу животы. Его тело била бесконтрольная дрожь, судороги блаженства сотрясали его, вырывая громкие, несдержанные стоны. Каждый раз, когда член Кацуки задевал простату, перед глазами Изуку взрывались звёзды. Он бессильно цеплялся за крепкую шею вампира, ища опору в этом ослепляющем лабиринте наслаждения, царапал ему спину и кусал… непроизвольно кусал в ответ, всё ещё желая, чтобы хоть один след его любви остался на этой безупречной вампирской коже.       За окном, плотно закрытым шторами, уже поднималось солнце, растекаясь по горизонту красно-золотыми полосами и пожирая последние отблески лунного света. Ночная прохлада отступала, уступая место утренней влажной духоте. Где-то вдали прокричал первый петух, и поселенцы начали медленно пробуждаться в своих домах. Кацуки было всё равно — здесь все давно приняли их связь, куда более прочную, чем любая другая. Их жилище стояло на отшибе не из-за стыда, а по необходимости. Кацуки провёл языком по своему укусу, собирая дрожащие бусины крови, и с бесконечной нежностью уложил Изуку на спину. Тот не отпускал, вжимаясь в него всем телом, обвив конечностями, как плющ.       Кацуки был нежен. Он зацеловывал ранку на плече, шептал на ухо признания на забытых языках, щекоча чувствительную кожу, и при этом исступлённо, почти грубо входил в его податливое, разгорячённое тело. Изуку кончил уже несколько раз, у него не осталось сил даже на дыхание, а Кацуки, заведённый до предела, тянулся к его теплу, впитывая его, сжимая так крепко, будто хотел вобрать в себя.       — Я люблю тебя, Изуку, — прохрипел он прямо в ухо, и у Изуку от переизбытка чувств и этой тотальной перегрузки непроизвольно брызнули слёзы.       Он знал это. Кацуки находил тысячи способов сказать «люблю», не произнося этого слова — взглядом, прикосновением, яростью в бою, тишиной рядом в ночи. Он мог назвать его своим светом, своей жизнью, своей сакральной любовью на десятках утерянных языков, но вот так, прямо, проявлял чувства до обидного редко. Кацуки — всегда про действия, а не про слова.       Они выражали чувства на разных языках любви, но чувствовали — на одном. Одинаково сильно, беспамятно, неотвратимо.       — Ты… — выдохнул Кацуки, с трудом выговаривая слова меж частого, сбитого дыхания, — Э-Кэл⁹ (Мой свет)… — каждый его толчок был хаотичным и лихорадочным, приближающим развязку, — Ан-Мэл¹⁰ (Моя Любовь), — он навис над ним и мягко, противореча всей своей грубой силе, коснулся его губ. — Эс Сан’ис Этэрнус¹¹ (Ты есть моя кровь и вечность).       Кацуки двинулся в последний раз. Его тело выкручивало спазмами от наслаждения, от оргазма, пронзившего каждую клетку. Он инстинктивно попытался отстраниться, но Изуку грубо пригвоздил его к себе ногами. В его зелёных, залитых слезами глазах плескалось столько — бесконечная любовь, благодарность и желание принять всё до конца. Это, конечно, бывало и раньше, но сейчас, после этого обнажённого признания, чувствовалось иначе — как нечто сакральное, новое, безмерно трепетное.       Кацуки кончил внутрь с глухим, рычащим стоном, вновь накрывая его губы своим поцелуем. Он был пропитан этой нагой искренностью, глубокой привязанностью, устойчивой зависимостью и любовью, что длиннее вечности.       — А бад нин ор-тор ви дур лин гиль лин бо ам-рун¹² (И путь мой будет пролегать во тьме твоей с тобой до конца времён), — прошептал в ответ Изуку и улыбнулся, чувствуя, как Кацуки медленно, почти устало смахнул с его щёк слёзы.

***

      Утро вступило в свои права, заливая комнату тёплым, золотистым светом. Изуку спал, уткнувшись лицом в шею Кацуки, его дыхание было ровным, а на губах играла та самая, беззаботная улыбка, ради которой Кацуки был готов свернуть горы и пережить тысячу рассветов.       Осторожно высвободившись, Кацуки встал и подошёл к окну. Через узкую щель в шторах пробивался луч света, и он невольно отшатнулся, кожа заныла от привычной угрозы. Солнце не было ему другом. Но сегодня даже этот жгучий свет не вызывал в нём раздражения. Потому что за стенами этого дома шумел лес, пели птицы, и где-то в самой чаще цвёл Каранир, осыпая землю алыми лепестками — точно такими же, как в ночь его рождения — и зеленела Амрунэ, летние цветы которой предзнаменовали рождение Изуку.       Он вернулся к кровати и сел на край, глядя на спящего эльфа. Вся их история — от детского соперничества до этой всепоглощающей связи — была подобна магическому танцу: сложному, полному спотыканий и боли, но в итоге ведущему к непостижимой скорости и абсолютной гармонии.       Изуку потянулся во сне, его рука бессознательно скользнула по простыне в поисках привычного холода. Не найдя его, он беспокойно вздохнул. Кацуки немедленно лёг рядом, и Изуку тут же прильнул к нему, успокаиваясь.       — Эт Кор Этэрнум мэум ин Радицибус туис реквиэскат¹³ (И Сердце Моё Вечное да почиет в Корнях твоих), — едва слышно прошептал Кацуки.       Их связь началась не с древнего ритуала и не с договора королей. Она проросла здесь, в эльфийской деревне, под цветущими деревьями, между упрёками и случайными улыбками. И здесь же, в этом доме, в сплетении их тел и душ, она обрела свою вечную, нерушимую форму. Ветер за окном уже не выл неистовой песней бури, а тихо напевал колыбельную для их общего дома. _________________________________ ¹ Каранир (Caranír) — «Алый Огонь» (синдарин). Вечноцветущая Алая Сакура. Исполинское дерево, затмевающее своим размером даже древние дубы. Его ствол настолько широк, что у подножия мог бы разместиться небольшой эльфийский дом. Ветви не столько тянутся вверх, сколько раскидываются вширь, образуя огромный, почти плоский купол. Его лепестки — не просто красные, а глубокого, насыщенного алого цвета, как капля драконьей крови или рубин на свету. Они постоянно опадают медленным, густым «снегом», покрывая землю под собой пушистым алым ковром. ² Амрунэ (Amrunë) — «Лунный Восход» (стил. квенья). Золотая Летняя Липа. Высокое, раскидистое дерево с мощным, но светлым стволом, похожим на солнечный камень. Его крона — это густой шатер из крупных, сердцевидных листьев ярко-зеленого цвета. В середине лета дерево покрывается огромными гроздьями мелких, пушистых цветов не солнечно-желтого, а именно золотого цвета, которые кажутся отлитыми из мягкого металла. Цветы Амрунэ не просто пахнут — они поют. Каждая гроздь издает едва слышный, но чистый музыкальный тон. Все вместе они создают непрерывную, умиротворяющую мелодию, напоминающую тихую арфовую музыку или перезвон стеклянных колокольчиков. Эта «песня» притягивает не пчел, а солнечных сфербитов — крошечных существ из чистой энергии, которые порхают между цветами, усиливая их сияние. ³ «Каччан» (Kacchan) — прозвище, данное Кацуки от Изуку. Этимология (эльфийская): «Кач-» (Kach-): Эльфийский корень, родственный «cal» (свет) или «kach» (искра, вспышка). Означает «Яркий», «Ослепительный», «Вспышка Силы». Изуку видит не уродливую вампирскую сущность, а ослепительную внутреннюю мощь Кацуки. «-чан» (-chan): Эльфийский уменьшительно-ласкательный суффикс, происходящий от «ian» (суффикс, обозначающий качество) и «chan» (сокр. от «chant» — песня). Означает «Маленькая Песня» или «Нежное Качество». Истинное значение для Изуку: «Нежная Песня Света» или «Яркая Искра, что стала песней моего сердца». ⁴ «Деку» (Deku) — прозвище, данное Изуку от Кацуки. Этимология (вампирская): «Де-» (De-): Вампирский префикс, означающий «Тёмный», «Сакральный», «Принадлежащий моему миру». Это не «злой», а «глубинный», «истинный для нашего рода». Кацуки с первого взгляда метит Изуку как своего. «-ку» (-ku): Вампирский суффикс, образованный от усечённого «kultus» (лат. почитание, культ). Означает «Приходящий», «Грядущий» или «Тот, кому поклоняются». Истинное значение для Кацуки: «Сакральный Объект Почитания». ⁵ Мэлканиэ (Melkanië) Эльф. «Мэл» (Mel): «Любовь» (как сила); «каниэ» (kanië): «Провозглашение», «Песня». Значение: «Песнь Любви», «Провозглашение Любви». ⁶ Демэлатэрн'и (Demaelatern'i) Гибрид (эльф. корень). «Де» (De): Вампирский префикс «Тёмный», «Сакральный»; «Мэл» (Mel): эльф. «Mel» (Любовь). «Атэрн» (Aetern): Вампирский корень «Вечность» (лат. Aeternus). В контексте — «Неизменный Закон», «Постоянная Величина». «'и» ('i): Вампирский суффикс принадлежности «мой». Значение: «Моя Сакральная Вечная Любовь». ⁷ Ан (An) Эльф. «Мой», «Моя», «Моё». ⁸ Мэл’и (Mel'i) Гибрид. (эльфийский корень + вампирский суффикс). «Мэл» (Mel): Эльфийское «Любовь»; «'и» ('i): Вампирское «мой». Значение: «Любовь моя». ⁹ Э-Кэл (E-Cal) Эльф. «Э» (E): Поэтичная, краткая форма «мой»; «Кэл» (Cal): «Свет». Значение: «Мой Свет». ¹⁰ Ан-Мэл (An-Mel) Эльф. «Ан» (An): «Мой»; «Мэл» (Mel): «Любовь». Значение: «Любовь моя». ¹¹ Эс Сан'ис Этэрнус (Es San'is Aeternus) Вамп.: «Ты есть моя кровь и вечность». «Эс» (Es): Архаичное «ты есть»; «Сан'ис» (San'is): Вампирское «Моя Кровь»; «Этэрнус» (Aeternus): «Вечность». ¹² А бад нин ор-тор ви дур лин гиль лин бо ам-рун (A bâd nîn orthor vi dûr lîn gîl lîn bo amrûn) Эльф. «И путь мой будет пролегать в тьме твоей с тобой до конца времён». А бад нин» (A bâd nîn): «И путь мой». «A» — союз "и", «bâd» — "путь", «nîn» — "мой". «ортор» (orthor): «будет пролегать». Глагол, означающий "простираться", "лежать" (о пути). «ви дур лин» (vi dûr lîn): «в тьме твоей». «Vi» — предлог "в", «dûr» — "тьма", «lîn» — "твоя". «гиль лин» (gîl lîn): «с тобой». «Gîl» — "звезда" (поэтичный эвфемизм для "тебя"), «lîn» — "твоя". Буквально: "с твоей звездой". «бо амрун» (bo amrûn): «до конца времён». «Bo» — предлог "до", «amrûn» — "закат", "конец". Поэтичное "до последнего заката". ¹³ Эт Кор Этэрнум мэум ин Радицибус туис реквиэскат (Et Cor Aeternum meum in Radicibus tuis requiescat) вамп. «И Сердце Моё Вечное да почиет в Корнях твоих». «Эт» (Et): «И» Соединительная частица, связывающая с предыдущей мыслью «Кор Этэрнум мэум» (Cor Aeternum meum): «Сердце Вечное моё» «Cor» — сердце, ядро существа «Aeternum» — вечное, бессмертное «meum» — моё, принадлежащее мне «ин Радицибус туис» (in Radicibus tuis): «в Корнях твоих» «in» — предлог "в" «Radicibus» — корни, основа, первоисточник «tuis» — твоих, принадлежащих тебе