200 слов одного города

            Этот человек, всеми чертами лица похожий на ведущего их ежевечернего шоу на общественном радио, снова появляется прямо на пересечении центральной улицы. Улыбка, различающая их, является вместе с ним и ползёт по всему лицу. Оно трескается на пугающий верх и напряжённый низ. Выглядит – пугающе.             Язык нервно скользит по губам, слизывая капли плота с верхней и крови с нижней. Жарко. Пробирает аж до леденящего холода, а рот растягивается шире. Тайный агент, скрытый от наблюдения за ссохшимся деревом, щёлкает камерой раз и два, затем звук затвора замирает и агент замирает с ним. Как и весь мир. Облака и пунктир из рекламных и предупреждающих сообщений замораживаются. Пожухлые листья не вздрагивают от растерявшего все поднятые за чертой города песчинки тока ветра. Даже отдалённый стрекот вертолётных лопастей и рычание моторов служебных машин не нарушают статичности.             Ухмылка касается сначала щёк, потом скул и, минуя овал лица, ножки ушной спирали.             Хрупкое неосмотрительно органическое тело агента вибрирует от напряжения и кровоточит, но он, в отличие от стоящего посреди площади незнакомого ему жителя какого-то другого, который откровенно не Найт-Вейл, города, не улыбается. Тайный агент...             Назовём его Смит. Мистер Смит – вполне подходящее имя для человека с его весьма почётной, но очень скрытной профессией в любом городе. Даже и этом, который, если судить по последним эфирам, отбывает в глубины прострации и прокрастинации. Впрочем, Смит не знает ни одного другого города. Он родился, умер, снова родился и проживает свою вечность в этом – крошечном, затерянном посреди пустыни в нигде и никогда, везде и вечно. Он стоит посреди замершей площади, уставившись на ухмыляющегося человека, и кровоточит то ли в приветствии, то ли в отторжении. Возможность, что это просветление наличествует тоже.             Ухмылка разрезает ножку спирали и оголяет белёсый хрящ в дополнение к явленным во всей стройной красе отменно белым зубам. И тянется дальше, словно желает соединиться на затылке.             Красную лужу под ногами агента Смита разбавляет жёлтым потоком.             Небо над головой трескается. Тысячелетняя темнота щедро пышет ошмётками вековой пыли, облупленными частицами краски и засохшими крошками. Небо громыхает и скрежещет, разрываясь на две половины. Верхняя исчезает прочь, а нижняя обзаводится неровной бахромой слежавшейся пыли.             Мистер тайный агент всю свою жизнь прожил в Найт-Вейле, собирая сведения, записывая их и передавая по назначению. Теперь небо улыбается ему, словно незнакомец с растянутым ртом, что появился на улицах недавно, и жизнь Смита трескается тоже. На две социально неравные половины. К сожалению, ни одной из них нет места в дальнейшем пространственно-временном событии.             Снова грохочет. Тот, что похож на ведущего, чей голос звучит из всех радиоприёмников прямо сейчас, исчезает в ряби. Два удара сердца спустя, зеркало, что стояло посреди проезжей части испокон веков со вчерашнего вечера трескается и высоко над головой вспыхивает солнце электрического фонаря.             Смит, зажмурившись, роняет блокнот с пустыми листами, потому что хранение письменных символов на бумажных листах приравнивается к ведению экстремистских материалов. Свет обжигает. Со щёк, когда он спускается по стволу на землю и усаживается прямо в лужу, поднимаются влажные испарения. Пахнет кровью и мочой. Доклад о появлении предзнаменования остаётся выгоревшим на внутренних сторонах век.             Впрочем, это всё равно, когда вопреки многочисленным указам и запретам, люди высыпают на улицы, тревожно всматриваясь в раззявленное, словно улыбка, небо, из-за края которого громыхает оглушительный и с трудом разбираемый крик:             – Хэй, Сес, это Тедди! Ты не поверишь, что я тут нашёл! Это город! Он прямо в зоне для кеглей на пятой дорожке!