Я буду ждать тебя

      Дверь переговорной вздрогнула от удара, распахнувшись с таким трепетом, будто за ней скрывалось не просто опоздание, а спасение от катастрофы. Алиса ворвалась в помещение, согнувшись в полупоклоне, её дыхание рвалось из груди тяжёлыми, шумными глотками – точно выброшенная на берег рыба, отчаянно хватающая воздух.         — О, первый рабочий день. А наша новенькая опаздывает. — не упустил возможности уколоть Сергей, бросая на неё взгляд, полный снисходительного равнодушия.  — Вот она — сила дружбы с Начальством.       Сегодня майор Вишневская была другой. Не просто собранной — вычищенной до прозрачности, до стерильного блеска, словно любая эмоция была бы здесь посторонним телом. Чёрные ботинки и брюки в баллоне, берцы, выверенный до миллиметра регламент. И всё же — нарушенное равновесие: строгая кожаная куртка, густо-бордовая блузка, и помада цвета застывшей крови под ногтями — преднамеренное напоминание о хищнице, что прячется под формой.       Волосы — уложены до идеальной неподвижности, пряди у висков прибраны назад и будто запаяны в тонкое, хрупкое стекло. Ни единого сбившегося локона. Ни тени на лице. Ни малейшей трещины в холодной, отшлифованной до зеркала поверхности.       — У вас ко мне претензии, Сергей Михайлович? — её голос прозвучал ровно, почти подчеркнуто спокойно, но за этой хрупкой оболочкой скрывались стальные лезвия. Каждое слово — как пощёчина в бархатной перчатке. — Или хамство теперь числится в вашем резюме отдельной строкой?       — Да что Вы… — лениво отозвался он, с показным равнодушием потягиваясь, как кот на солнце. — Только по индивидуальной записи. Для особо уважаемых клиентов.       — Простите, что с самолёта сразу сюда. — процедила она, с трудом сдерживая дрожь, что начинала ползти изнутри. — Не успела ни чемодан распаковать, ни квартиру привести в порядок. Увы, не сложилось с поклонением по регламенту.       Алисия вспомнила, как в тот вечер — в первые, прозрачные, почти акварельные сумерки — ввалилась в квартиру, что по документам числилась её, а по ощущениям напоминала забытый экспонат в музее прошлого. Воздух внутри был густой, настороженный, как перед бурей, — но бурю принесла она сама.       Дом встретил её тишиной. Не той, что дарит покой, — а тишиной вынужденной, плотной, звенящей.       После перелёта тело требовало одного — воды. Не просто душа — а полного погружения. Горячая ванна казалась единственным способом вымыть из себя пересадки, чужие взгляды, скомканные воспоминания и тонкую соль одиночества, въевшуюся под кожу. Она наполнила ванну до краёв и опустилась в неё, затаившись, будто хотела исчезнуть. Раствориться в тепле, забыться, снова стать собой — или хоть кем-то.       Когда женщина вышла, обернулась полотенцем и наконец открыла чемодан. Работать над ним пришлось с аккуратностью хирурга и обречённостью отступника. Вещей — обидно мало.       Но она знала: назад — не полетит. Франция осталась за спиной. В архиве. Здесь у нее были наполеоновские планы.       Квартира, однако, приняла её не только тишиной. На полках, подоконниках и в изгибах стульев лежала пыль — старая, жирная, почти свинцовая. В ней отпечатался весь последний год. Ровно столько, как не стало родителей. С тех пор здесь никто не жил.        Вишневская убралась бегло — ровно настолько, чтобы не споткнуться ночью о прошлое. На большее не хватило ни сил, ни времени.        Она проспит. Не потому, что забудет открыть глаза, а потому что тело, уставшее терпеть, наконец решит взять своё — отомстить за всё. За Лион. За жизни, переломанные пополам. И за брошенную подругу сразу после похорон её мужа.        Не было и дня, чтобы Алиска не возвращалась мыслями в прошлое, не прокручивала всё снова и снова, как будто ещё можно что-то изменить. Прошёл год с того момента, как не стало её родителей — и она вполне могла вернуться. Ведь уезжать тогда, оставлять Россию, было решением, в котором не было её настоящего желания. Она не хотела бросать подругу — ту, для которой одинаково опасно было и глушить чувства, и поддаваться им слишком глубоко. Но год еще просидит в Европе, думая что все кончено. Но Рогозина была самым дорогим и близким человеком в ее жизни и Вишневская просто не смогла позволить ей дорушить свою жизнь окончательно.       — Майский, уймись! — вспыхнула Танюша, с такой силой, будто в ней что-то треснуло.       — Ребят, спокойно, — одновременно, но гораздо тише, сурово и почти с отеческой усталостью произнёс Круглов.       — Я лишь хотел сказать, — протянул Сергей, пожав плечами, чтобы не заводилась. — Рогозина, знамо дело, опаздывает.        — Задерживается, — мягко поправил Круглов, всё ещё не отрывая взгляда от планшета.        Сказано было буднично, почти скупо — но в этом слове, тонком, как волосок, дрогнул надлом. Он не кричал, не взывал — просто звучал слишком ровно. Подозрительно ровно. Как звучит человек, у которого внутри бушует нарастающий шторм, но внешне — штиль.         — Что? — Алиса выпрямилась с такой резкостью, будто внутри её натянули до предела струну и резко дёрнули.        В её глазах вспыхнуло нечто первобытное — инстинктивная тревога, колючая, как электрический разряд, мгновенная, как рефлекс.       Словно кто-то ударил по внутреннему гонгу. В её груди разлился холод, тот самый, ледяной, что не согреть словами.  Взгляд метнулся по лицам коллег — быстрый, цепкий, как у охотника, ищущего цель. Но в ответ — молчание. Слишком плотное. Слишком громкое.       — Что? Она опоздать не может? — пробормотал Майский, деланно перелистывая бумаги, пряча за безразличием неуверенность.       — Ты себя вообще слышишь? — бросила Маойрша, взглядом пробив его насквозь. — Она никогда не...       …не опаздывала…       Замолчала. Захлебнулась словом на полпути — прикусила языка. Потому что знала: стоит сорваться — и всё сорвётся. А нельзя.       Признаться вслух, что знает слишком много — почти всё — о том, что творится в стенах Федеральной Экспертной службы с самого её основания, было бы не просто ошибкой. Это означало бы вытащить на свет то, что не должно жить вне тени. Но как такая команда экспертов за все это время — почти год — не поняла, что их начальница — педантка и не опаздывает — и не заметила этого…       Она скользнула пальцем по экрану телефона, будто вытаскивала себя из собственной паники.       Круглов, затаив дыхание, посмотрел на неё. Не на человека — на возможную версию катастрофы. Взгляд был долгим, изучающим — как у хирурга перед сложной операцией.       — Алис, сходи в морг, — бросил он. — Борис оставил последние данные. Пока ты вникаешь. Сам сегодня с утра срочно уехал.       — Да-да, хорошо, — ответила она с отстранённой ровностью, голосом, будто отрезанным от тела. Словно соглашалась не она, а кто-то за неё — алгоритм, живущий на границе между долготерпением и срывом.       Одновременно с этим она набирала номер. Знакомый. Привычный.        Молчание. Пустота на линии. Ровные гудки, от которых холод скользнул по позвоночнику.       — Не берёт, — мрачно заметил Круглов, глядя куда-то мимо, в ту точку, где обычно живут тревожные предчувствия. — Только что звонил.       Николай не поднимал тревогу лишь потому, что видел — вчерашний день выбил Рогозину из колеи куда сильнее, чем она сама готова была признать. Организм имел полное право взбунтоваться — и взбунтовался, заперев её в крепких объятиях сна. Да и его самого едва заметно качнуло: мысль о том, что Вишневская не появилась в ФЭС вместе с подругой, ещё недавно казалась ему приговором — если не пришли вместе, значит, уже не придёт. Он был в этом уверен… по крайней мере, до вчерашнего вечера. Эта парочка всегда шла плечом к плечу, словно между ними была какая-то невидимая нить, и, казалось, разорвать её не мог никто.       Но Алиса уже уходила, и слова эти остались висеть в воздухе, как пепел после взрыва.       Коридор встретил её ледяным равнодушием. Холод стен пробирал до костей. Эхо шагов отзывалось так, будто здание было не зданием — гулким пустым гробом. Она шла быстро, сдержанно, почти бегом — и в то же время, как во сне, в котором ноги будто налиты свинцом, а воздух вязкий, будто вода.

***

      Галина Николаевна безбожно опаздывала.       Часы на стене тикали громче, чем обычно, будто насмехаясь. Стрелки двигались рывками, и каждый щелчок секундной был похож на каплю воды, упавшую в темный колодец. Всё — стрелки, воздух, холодный свет утра — было против неё. Словно время вступило в сговор с хаосом, и теперь мир утекал, исчезал, растворялся, как песок сквозь пальцы. А она — будто застряла между вдохом и выдохом, в безвоздушной пустоте утреннего истощения.       Тело ныло, как после тяжёлого боя, где победа далась ценой каждого сухожилия. Бессонная ночь растянулась в бесконечную пытку, как допрос под тусклой лампой, — и теперь разум её шатался, осторожно ступая по осколкам тонкого стекла. Одно неверное движение — и острые края сомнутся в кожу между злостью и усталостью.       Вчера она оставила блистер с седативом нетронутым — целое, предательски невскрытое. Выпить позже значило добровольно утонуть в вязкой, непробиваемой тьме до полудня, а потом подняться из неё с ватой в голове, с ощущением, будто смотришь на мир чужими глазами, — чужой самой себе. Полковник принимала это слишком долго… слишком. Но с приходом в Контору и после встречи с Кругловым — сама себе выписала двойную дозу, по всем медицинским канонам и против них одновременно, — глушила эмоции, как яд в венах, хоть и знала, как опасно это для нее.       Вместо этого она выбрала метаться. В темноте. В тенях. В собственных мыслях, где стены — не бетон, а память, и за каждым поворотом ждёт что-то, от чего уже не убежишь. Коридор с призраками, в котором она знала на ощупь каждую щель, но всё равно оступалась.       Тревога пульсировала под рёбрами, как глухой стук чьей-то ладони изнутри. Даже в полусне Галина чувствовала — сегодняшний день не будет обычным. Что-то надвигается. И когда оно придёт, никакой седатив уже не спасёт.       Сейчас, сидя перед туалетным столиком, она собирала себя по частям. Лицо — резким, почти хирургическим движением кисти, чтобы тон лёг безупречно. Взгляд — в зеркале, чуть прищуренный, сосредоточенный, без права на дрожь. Тон — в голосе, ещё не произнесённом, но уже готовом звучать твёрдо. Плечи — расправленные, как щит, за которым никто не увидит, что там внутри.       Как актриса перед сценой. Как женщина, которая больше не верит в случайности.        Седативное было принято вовремя. Горечь ещё стояла на языке, но нервы — почти под контролем.       Звонок. Резкий, как плеть. Как выстрел.       Галина вздрогнула. Замерла, будто сердце споткнулось внутри грудной клетки. А потом — как под приказ — вскочила. В коридор она вышла, как в прицел: осторожно, быстро, сжатая, собранная.       Кто мог прийти в такую рань?       Курьеры не приходят без звонка. Соседи — без веской причины. Коллеги… коллеги знали, что в это время она уже мчится в Контору. Значит, тот, кто стоит за дверью, либо ошибся адресом, либо очень хорошо знал, куда и зачем пришёл.       Дверь распахнулась — и мир, казалось, на миг сбился с оси.       На пороге стоял он. Старый друг. Почти родня. Человек, с которым делили похороны и войну, виски и пепел, память и странную, грубую нежность боевого братства.       В руках он держал букет. Розы. Кроваво-алые, дерзкие, живые так вызывающе, что их вид был почти оскорбительным. Пахли они тяжело, сладко, как чужой парфюм, оставленный на подушке. Лепестки, как свежие раны. Как воспоминание о том, что когда-то было теплым, но больше не было безопасным.       Он приветливо улыбнулся и она в ответ.       Сотовый телефон зазвонил резко, будто ударил. Один раз. Второй. Звук вырвал её из оцепенения.       Незазванный гость протянул ей цветы.       Движение было размеренным, неторопливым, как в замедленной съёмке. Лепестки чуть дрогнули, задевая его пальцы, и тонкий аромат роз пополз к ней, сладкий, густой, почти удушливый. Руки у неё сами потянулись вперёд — по-женски машинально: взять, поблагодарить, спрятаться за условностью, как за щитом.       И только потом, уже в движении, взгляд зацепился за его вторую руку. Пистолет. Затем орудие припало к ее животу. Металл казался тёмным, плотным, тяжёлым — и при этом он держал его так легко, будто это не оружие, а зажигалка или ключи от машины. Держал без напряжения, как человек, привыкший к весу стали и к тому, что палец всегда рядом со спусковым крючком. В этом было что-то будничное. И слишком уверенное. Настолько, что стало страшно не от самого пистолета, а от того, как естественно он смотрелся в его ладони.       Телефон взвизгнул вновь. Третий звонок. Потом четвёртый. Как сигнальные ракеты.       — Прими, — коротко бросил он. — Скажи, что все хорошо.        Старый друг говорил как офицер, отдающий приказ. Только он больше не был другом. И не был человеком, которого можно не бояться.       Она опустила взгляд. Алисия.       Галина едва слышно выдохнула и нажала кнопку приёма и тут же услышала сбивчивую тираду.        — Эли… я в абсолютнейшем порядке, — ровно, глядя прямо в лицо визитёру. Словно речь шла о завтраке, а не о насилии, надвигающемся в шелесте лепестков.       Сбросила звонок, надеясь, что та поняла.       Сердце стучало глухо, с тяжёлым, безысходным упрямством, будто внутри кто-то отбивал ритм не времени, а шагов — к черте, за которой уже нет возврата.       Страх не обрушивался, не врывался рывком. Нет — он подползал медленно, вязко, как тень, что растёт в углу комнаты. Как утечка газа, которую нельзя учуять, но можно почувствовать кожей. Как тихий пожар под самой кожей, когда тепло сначала ласкает, а потом прожигает изнутри. Он не бросался — он врастал, сантиметр за сантиметром, от онемевших пальцев до горла, медленно обволакивая и сжимая. Будто знал: спешка портит вкус.       Галина ощущала его почти физически — липкого, плотного, тянущегося, как смола. Но глушила. Привычкой. Ледяным усилием воли.       И жестокой мыслью, выбитой на внутренней броне: Это — нормально. Это моя работа. Я знала, куда иду. Повторяла это внутри снова и снова, как мантру, вбивая слова в череп, пока они не становились стальным каркасом. Она умела справляться с паникой. Умела размыкать цепи страха, приказывать самой себе — и подчиняться приказу. Даже если он был отдан без слов. Но это не означало, что Полковник не боялась.       В черном минивэне, где воздух был густым и вязким, словно застывший в смоле, пахло горечью крови, резкими лекарственными испарениями и тяжелым потом, пропитывавшим кожаные сиденья. Всё вокруг казалось приглушённым, будто пространство поглотила тишина перед катастрофой.       Галина Николаевна взглянула на сидящего рядом — Петра Немирова. Старого друга покойного мужа, человека, который когда-то держал на весах жизни и смерти судьбы других. Теперь же он был лишь бледным отблеском того, кем был когда-то.       Его тело растянулось на сиденье, скрученное и бессильно. Лицо — не просто бледное, а словно покрылось тонким слоем пепла, посерело и потеряло всякий оттенок жизни. Губы слегка приоткрылись, обнажая зубы, а веки подрагивали, будто внутри шла неумолимая борьба — между сознанием и тьмой.       Из-под куртки проступала пятнистая лужица крови, медленно расползаясь по ткани и капая на пол машины.        Без единого слова, без медицинских терминов в голове, она поняла: пуля засела глубоко в животе, пронзив мышечные слои, зацепив жизненно важные органы. Возможно, кишечник был повреждён — и это значило одно: время стремительно ускользает.       Пульс Петра слабел с каждой минутой, дыхание становилось редким и прерывистым. Казалось, он вцепился в жизнь зубами, но силы уходили, словно песок сквозь пальцы. В лучшем случае — оставалось не больше десяти часов.       — Инкассаторы подстрелили.— кто-то из его людей процедил. — Засаду устроили.       Она перевела взгляд на того, кто сидел рядом. На того, кто выдернул её из квартиры с кровавыми розами и пистолетом в руке.       — Поможешь ему — живи. Откажешься...       Бандит слегка тряхнул оружием, словно дирижёр, поднимающий палочку перед финальным аккордом. В этот миг весь мир сжался до этого железного взгляда, холодного и безапелляционного.       Она уже знала. Соглашаться или нет — не имело значения. Они не собирались оставлять её в живых. Даже если она вытащит этого полутрупа с того света.       Но всё-таки она кивнула. В голосе — ни дрожи, ни вопроса.       — Мне нужны инструменты. Чистая ткань. Лед. И нормальное освещение. Если вы хотите, чтобы он дожил хотя бы до вечера.       Для врача пациент — не суд, не приговор, не биография. Только тело, в котором еще теплится жизнь.       Она не была бы собой, если бы не попыталась. Но в глубине души, среди хрустящих стиснутых нервов, она знала: будет играть в их игру — но по своим правилам. Тянуть время, пока команда будет искать её.       Алиска, скажи, что ты не забыла наш код, с того… случая. 

***

      Телефон в её руке Вишневской был мёртво спокоен — будто бы молчание было его работой. Она снова набрала номер. И снова. Гудки звучали, как удары кулаком по стеклу, по которому уже пошли трещины.        Морг встретил её тишиной. Металл дверей щёлкнул, как зубы капкана. Папка, что она взяла, показалась тяжелее собственного веса. Алиса прижала её к себе, будто в ней было что-то живое, пульсирующее — или, наоборот, мёртвое и опасное.       Она вышла. Дверь закрылась, но ощущение, будто холод изнутри продолжал тянуться следом, вцепившись в затылок.       В коридоре она остановилась.       Вдох.       Выдох.       Нажатие на кнопку вызова. Гудки. Один. Второй. Третий. Безответные, равнодушные, безликие. А сердце внутри уже стучало иначе. Не по служебному расписанию. По-своему — болезненно, спутанно, слишком громко.       И вот, наконец…         — Слава Богу, Галка… — выдох вырвался, как пар из перегретого котла. Алиса выговорила имя так, будто держала его внутри целую вечность. — Я уже места себе не нахожу… Что происходит? Ты где? — голос её дрожал и срывался, в нём в одночасье смешались паника, злость, полное опустошение и облегчение до слёз.       Она говорила быстро, захлёбываясь словами, будто боялась — исчезнет, оборвётся.        На том конце провода воцарилась мертвая, пугающе плотная тишина — такая, какую можно услышать разве что под водой или на краю небытия. А потом, с точностью отточенного лезвия, раздался голос — сухой, ровный, чуждый, как протокол:       — Эли, я в абсолютнейшем порядке.       Щелчок отбоя прозвучал не просто глухо — он резанул по нервам, как удар током, оставив после себя звон в ушах и тишину, от которой хотелось зажать голову руками.       Алисия застыла, вглядываясь в тусклый свет экрана, будто пытаясь через цифры добраться до чего-то настоящего. Но всё, что она чувствовала — это пустоту. Странную, липкую, не дающую вдохнуть.       — Ну… — еле слышно выдохнула она. — Ладно.       Телефон мягко скользнул в карман, как будто и не было разговора вовсе.       Она сделала шаг. Один. Но внутри всё словно сорвалось с высоты. Сердце, споткнувшись, отдало резкий толчок. Воздух стал тяжёлым, с привкусом стали. Что-то хищное, липкое и чёрное, как гарь, взвилось изнутри — и её вдруг охватила паника. Реальная, ослепляющая. Та, что не шумит, а вопит в тишине.       Майорша рванулась вперёд — резко, почти беззвучно, как подстреленный зверь, сбившийся с тропы. Страх превратился в движение.       Дверь в переговорную распахнулась с гулким звуком — не просто скрип, а удар в тишину, как выстрел холостым. Алиса ворвалась, как шквал, едва не снеся кого-то с ног. Белоснежные волосы мелькнули, как ослепительная вспышка — и пропали в вихре движения.       — Простите, — выдохнула она на бегу, почти беззвучно, почти между строк, не замедляя шага. — Ребята… — голос дрогнул, хрупкий, надломленный, как леска, натянутая до предела. Она заставила себя выпрямиться. — Рогозина… влипла во что-то.       Мир на секунду застыл. Пауза — вязкая, тягучая, будто воздух вдруг стал гуще. Все взгляды обернулись на неё. Даже Майский, доселе лениво листавший папки.       — В смысле — «влипла»? — тихо, но отчётливо спросил заместитель, и в этом тоне не осталось ни тени насмешки.       Но прежде чем Алиса успела ответить, пространство разрезал чей-то голос — звонко, резко, как выстрел:       — АЛИСА?!         Вишневская мельком сжала плечами, собираясь проигнорировать.       — Да подождите. — махнула рукой майорша, не оборачиваясь.        Но голос повторился — теперь уже твёрже, ближе, словно будто прокладывал себе путь сквозь время и расстояния, почти с упрёком:       — Алиса.       Теперь она всё же остановилась. Повернулась. И увидела: издалека, будто через толщу лет и пространств, к ней мчалась девушка с распахнутыми объятиями. Взгляд Валентины горел неподдельным удивлением и облегчением, словно та действительно боялась, что встретит лишь призрак. Она летела, будто вся сила её существования слилась в это мгновение.       — Алиска!        — Валя? — прошептала она, чуть сдвинув брови в театрально удивлении, но всё же обняла её, скользнув тонкой ладонью по спине. Жест был искренним, хотя лицо по-прежнему играло роль.       — Каким ветром тебя занесло к нам… в ФЭС… — Валя запнулась, будто сама удивилась собственным словам, и, подбирая фразу, чуть неловко добавила: — В Россию? — руки её бессильно развелись в стороны, словно признавая: она и сама толком не понимает, что происходит.       — Тропическим муссоном, — сухо отозвалась Алиса, не моргнув. — Валя… сейчас не до шуток. — она не улыбнулась. В её голосе звучала отстранённость, словно она говорила о чём-то далёком, почти незначительном.       — А вы-то откуда друг друга знаете? — с ленивым раздражением спросил Сергей, закатив глаза и шумно выдохнув.       — Учились вместе в медакадемии, — процедила Вишневская сквозь зубы, каждое слово отмеряя, как яд каплю за каплей. — Разве это сейчас так важно? Мир тесен… — она выдохнула тяжело, с тем особым оттенком раздражения, который не требует повышения голоса, чтобы пронзить до костей. — У Рогозиной проблемы, серьёзные, а мы тратим время на разбор, кто, где и при каких обстоятельствах пересёкся. Видимо, это у нас в приоритете.       Голос майорши был ровным, почти бесстрастным, но в конце фразы невидимая игла напряжения подняла интонацию на полтона — и от этой едва уловимой вибрации мурашки скользнули даже по спине заместителя.       Антонова, ещё секунду назад готовая что-то добавить, едва заметно моргнула и мгновенно спрятала любые признаки смятения под привычную маску собранности и профессиональной холодности. Лицо стало строгим, подбородок чуть приподнялся, взгляд сузился в тонкую щель. В её глазах зажёгся ледяной блеск, тот самый, перед которым отступают лишние слова.       — Что произошло? — ровно, но уже более собранно произнёс Николай, переводя внимание на Вишневскую. — Ты говорила с ней?       Алисия шагнула в центр комнаты, глядя на каждого.       — Я не могла дозвониться до нее. Долго. А потом Галя ответила. И сказала, что она в абсолютнейшем порядке. — женщина произнесла это так, будто сама до конца не верила в свои слова.          В переговорной раздался сдержанный смешок.         — Ну, вот! — Сергей усмехнулся, откидываясь на спинку стула. — Значит, в порядке.         — Успокойся, — мягко поддержала друга Николай, глянув на знакомую.         — Вы на приколе? — голос её подскочил, как пламя под порывом ветра. — Она сказала — «в абсолютнейшем порядке». — Если бы всё было по-настоящему спокойно, она бы сказала просто — «в порядке». Но тут есть это слово — «абсолютнейшем». Это кодовое слово, которое на самом деле означает противоположное.         — С чего ты взяла? —с раздражением бросил заместитель, откинувшись на спинку стула так, будто хотел отгородиться от её логики одной лишь позой.       Алиса резко распахнула глаза, и на секунду показалось, что в глубине зрачков мелькнула тонкая молния. Возмущение исходило от неё почти физически, хлёсткими волнами. Она молчала, но её взгляд говорил гораздо громче любых слов: как ты смеешь сомневаться во мне.       Николай Петрович постучал пальцами по столу. Отрывисто. Ритмично. Его взгляд опустился, будто он слушал не её, а внутренний метроном. А потом он резко поднял глаза — и в них, на долю секунды, мелькнула тревога. Настоящая. Голая. Не спрятанная за сухими формулировками.       Он вскочил. Стул за его спиной скрипнул, отлетел.       — Таня, Оксана — выясните, откуда поступил звонок и где сейчас находится телефон Галины Николаевны. Алиса, Сергей — немедленно к ней домой. — отчеканил, как приказ, без тени сомнения, без лишних слов. В нем не осталось ни сарказма, ни утомлённой иронии. Только действие. Только страх, загнанный в форму — дисциплинированный и точный.       Ребята переглянулись, едва заметно — скепсис повис в воздухе, как тонкий дым. Два майора выглядели так, словно уже знали, что делать, и даже зачем.       — Коль, Галка должна была новые отмычки заказать вместо старых. Привезли, не в курсе? — поднялся со своего места спецназовец. Размял плечи, будто чувствовал: впереди — не просто поездка.       — А зачем… отмычки? — Алиса подняла глаза, широко распахнутые, как у ребёнка, впервые услышавшего странное слово.       В голосе — наивность настолько кристальная, что хотелось дать ей леденец и отправить смотреть мультики. Вот только момент был выбран подозрительно точно. Почти как хорошо поставленный удар в театральной постановке с плохими декорациями, но отличной драмой.       Тишина легла на помещение — плотная, густая, как чёрная ткань, из которой кто-то собирался сшить чужую судьбу. Кто — ещё неясно. Чью — становилось всё очевиднее.       Майский медленно повернул голову. Его взгляд — как фильтр сарказма: проходила только жёсткая ирония. Тон — бархатный, но с намёком, что под ним — наждачка:       — Серьёзно? Первая в списке кандидатов на пост главы ФЭС, выпускница Академии в Лионе — и не знает, зачем нужны отмычки? Или вы полагаете, дверь можно открыть пальцем, если достаточно верить?       Алисия чуть склонила голову набок, будто бы присматриваясь к нему из новой оптики. Её губы тронула тонкая, хищная улыбка — такая, какой улыбается кошка, завидев мышь, которая решила поиграть в храбрость.       — Какой… восхищающе пристальный интерес к моей нескромной персоне. — мурлыкнула она, подняв бровь с театральной грацией актрисы, забывшей, что находится не на балу, а в оперативной переговорной.       — Султанов Вас знатно нахваливал… — с нажимом протянул Сергей. — Врал, выходит.        — Что Вы… — растянула Алиса, как будто пела колыбельную — только с лёгким французским холодком.  — Просто ключами — куда предпочтительнее вскрывать замки. — иронично протянула она, засовывая большие пальцы в карманы штанов, будто демонстрируя: оружие у неё всегда своё.       — Думаете, у нас есть доступ ко всем квартирам сотрудников?       — Думаю, — спокойно, даже весело отозвалась она. — Думаю, что воспользуюсь своими запасными. От её квартиры.       И, не дожидаясь ни разрешения, ни возражений, развернулась на каблуках и вышла — легко, как будто просто вспомнила, что забыла выключить плиту. Но за этой лёгкостью стояла решимость. И холод, как у человека, который идёт в огонь — и не думает, как выбраться.       — Вы, похоже, подружитесь… — усмехнулся Круглов и хлопнул его по плечу с видом заговорщика.       — Скорее посадят. За преднамеренное. — скривившись так, будто проглотил что-то горькое. — С отягчающими.       — Ну брось, — примиряюще протянул Николай Петрович, всё ещё с ленивой полуулыбкой. — Чего ты на неё взъелся? Потому что протеже Султанова? Или потому что подружка Рогозиной?       — Подружка не подружка… — фыркнул Сергей, отворачиваясь. — Но то, как она себя ведёт… будто не сутки здесь, а полгода. Хозяйка. Королева ФЭС. Видел, как вчера в кабинет зашла? Подбородок вверх, шаг будто под барабанную дробь. Я чуть не поклонился.       — Не кипятись. Она всегда такая. — вздохнул Николай. Он сделал паузу, затем с невозмутимой мудростью добавил: — Только Рогозиной прощаются все шпильки и взбрыки, ну, как и Алиске.        Майский фыркнул, но, кажется, не то чтобы осудительно, а больше с оттенком… обречённости.       — Прекрасно. — буркнул он. — Значит, у нас есть одна, которой можно всё… и вторая, которая думает, что ей можно всё.        — Ничего. Через пару недель ты её даже по имени назовёшь, не морщась. — одобрительно кивнул Николай.        — Ага. А приставка «Ваше Величество» не требуется?        Сергей закатил глаза — театрально, с надрывом, достойным сцены Чеховского театра, — и, не сказав больше ни слова, вышел, оставив за собой шлейф досады, напряжения… и тонкий, почти невидимый след надвигающегося бунта. И всё же, несмотря на маску безразличия, в глубине души Сергея горело нестерпимое любопытство: откуда и как долго знакома эта загадочная троица. Но сейчас нужно было решить вопрос с начальницей — ведь это было превыше чего-либо.       Если они не прикончат друг друга в ближайшие сутки — из них выйдет лучший допросный дуэт в истории ФЭС. Или худший. Но точно незабываемый...       Пока все разошлись по своим местам — кто-то звонить, кто-то пробивать камеры, кто-то рыться в протоколах и звонках, — он остался. Один. В пустой переговорной, где воздух казался застоявшимся, будто стены впитали напряжение и теперь отдавали его обратно — волнами, удушьем.       Майор Круглов метался по комнате, как загнанный в угол зверь, уткнувшийся в невидимые прутья. Плечи сжаты, шаги рваны и сбивчивы, губы пересохли до болезненной стянутости. Он не помнил, как хлопнула за спиной дверь — только ощутил, что оказался заперт в тишине, вязкой и давящей, где каждый вдох отдавало хрустом натянутых нервов.       Она исчезла. Его Галина Николаевна — пропала из собственной квартиры, словно растворилась в воздухе, словно вырвали из ткани привычной жизни.       Мужчина верил этому до боли в зубах, до ломоты в груди. Верил Алисии, близкой и верной подруге Рогозиной, — той, что умела бросать угрозы с таким красноречием, что не возникало и тени сомнения, что их исполнят; той, что когда-то спустила его с лестницы, не жалея каблуков и маникюра, — и всё ради подруги.       Кто?.. Зачем?.. — разум захлёбывался вопросами, а сердце кричало только одно: где она?       Николай закинул руки на затылок, сжал пальцы в замок так, словно пытался удержать голову от распада на осколки. Мысли срывались в бешеную гонку, обгоняли друг друга, сталкивались и рушились, оставляя лишь глухой гул в висках.       Он знал — она могла выстоять почти в любой схватке. Рогозина была сильной, несгибаемой, неприступной. Но даже самая крепкая броня трескается, если удар нанесён заранее спланированно. Если на тебя охотились.       И всё же… для него она была не просто полковником. Она была женщиной, чьё одиночество он чувствовал кожей, чью тишину умел читать без слов. Которую хотелось оберегать даже ценой собственной гордости — хотя она ненавидела это слово, плевалась в ответ острыми репликами и холодными взглядами.       Её хотелось защищать. Даже если она вырывалась из рук, даже если отталкивала — и всё равно оставалась единственной, за кого он пошёл бы в огонь.       Сотни образов пронеслись перед глазами: её походка — прямая, чуть быстрая; её голос — ровный, со стальной жилкой; её глаза — в которых можно было утонуть и спастись.       Майор видел её лицо — спокойное, сдержанное, невероятно живое. И не мог принять, что сейчас в этих глазах может быть страх, боль, унижение.       Возможно, если бы он тогда еще настоял, если бы переступил через Алиску, ворвался в квартиру без предупреждения — всё сложилось бы иначе. Возможно, она не стала бы такой — холодной, закалённой, отстранённой.       Но Круглов этого не сделал. И теперь нерешённость гнёла душу, как тяжёлый груз, как вечный вопрос без ответа, как невозможность вернуть прошлое.       Что если… этот призрак звучал громче любого страха, горячее пламени гнева. И именно это «что если» жгло больше, чем страх.       Майор стиснул челюсть, зрачки сжались до иголочек, грудь вздымалась, будто что-то рвалось наружу. Беспомощность рождает ярость — ярость, которую он пронесёт через всё.       Не простит. Никого. Никогда. Если ей причинят боль — он уничтожит всё на своём пути, пробьётся до самых низов и поднимется до самых высот.       Николай Петрович опёрся руками о стол, низко склонившись, словно пытался вжаться в собственную тень. Внутри всё горело — страхом, болью, злостью, бессилием. Всё — кроме одного: желания найти её. Любой ценой.       — Галя… Милая моя, держись, слышишь? — выдохнул он одними губами. — Мы найдем тебя.       И он не врал. Он действительно шёл. Уже. С каждой секундой — ближе.       В стеклянную дверь переговорной тихо постучали.       — Николай Петрович… можно? — голос Тани разрезал густую тишину, нежный и одновременно напряжённый.       Она стояла, словно потерянная, в каждом её движении читалось беспокойство — когда-то преподаватель, теперь начальница, чья судьба стала для неё личной тревогой.       — Да, Тань, — кивнул он, словно собирая себя по частям, чтобы снова обрести привычный облик.       — Телефон в ее квартире… — она опустила голову, будто виновата в этом была она сама.

***

      Они добрались до деревушки, будто вырезанной из чужого времени. Полусгнившие доски, перекошенные крыши, ветхие стены, пропитанные сыростью и забвением. Но среди этих развалин нашлась изба, отличавшаяся от остальных. Старенький фельдшерский пункт — ещё дышал.       Стол с облупившейся краской. Кое-как вымытый светильник. Запах, в котором смешались хлорка, пыль, заплесневелая древесина и нечто едва уловимое — безысходность.       Галина вошла первой. Выпрямилась. На мгновение будто стала выше ростом, тяжелее внутренне, старше самой себя.       Полковник. Врач. Женщина, играющая на грани.       — Свет. Перчатки. Стерильные инструменты. Всё, что есть для обработки. И… — она повернулась к ним, глаза острые, как лезвия, — …никто не подходит ко мне со спины. Хотите, чтобы он выжил — отойдите.       Повисла пауза. Несогласие, напряжение, электрический разряд в воздухе. Но один — молодой, с острыми скулами и вытертым пистолетом на поясе — нехотя кивнул:       — Дайте ей.       Свет включили. Переносная лампа закачалась на проводе, как маятник. Тусклый, желтоватый луч прорезал полумрак. Пыль поднялась в воздух и зазолотилась, как пепел.       Она подошла к телу. Пётр Немиров. Друг покойного мужа. Бывший генерал. Теперь — лишь оболочка. Лицо цвета мокрого пепла, веки дрожат. Пульс — ниткой. Плохо. Очень плохо.       Галина натянула перчатки медленно, намеренно. Не просто готовилась к операции — входила в роль.       Латекс зашуршал, как стекло под давлением.       Пусть смотрят. Пусть верят, что она под контролем. Пусть расслабятся.       — Воды. Горячей. Чистой. Нужно обтереть.       Ей протянули пластиковую бутылку. Горлышко обмотано тканью — сойдёт. Она склонилась к Пете, как будто весь её мир сузился до его раны, до дыхания, до следующего удара сердца. Но на самом деле она считала — шаги, голоса, расстояние до выхода, до оружия.       Операция началась.       Галина медленно разорвала упаковку одноразовой иглы — жест, отточенный годами, повторенный десятки раз. Острый край пластика царапнул кожу на пальце, и капля крови выступила мгновенно, словно вызов хрупкости тела.       — Порежешься, дура, — пробормотал чей-то голос из тени.       — Не лезь, — отозвался другой, сдержанно и твердо. — В поле с ней работал. Знает, что делает.       Она и правда знала. И делала.       Сначала — подготовка. Руки Галиной двигались с отточенной уверенностью, словно давно знакомым ритуалом: раствор хлоргексидина блестел под тусклым желтым светом, горячая вода слегка парила в миске, а йод оставлял яркие пятна на коже пациента. Лёд, плотно завернутый в тонкую простыню, лег на распухший живот — холод жёстко сковывал боль, притупляя острую жгучесть и замедляя кровоток.       Живот был напряжён и вздут, словно натянутый кожух на барабан, — классическая картина внутрибрюшного кровотечения. Каждый вдох раненого отдавался болезненной отдачей в груди.       — Разрез ниже пупка, — тихо пробормотала Рогозина, скорее себе, чем окружающим, будто шепотом вызывала из памяти нужные линии и точки. — Поперечный. Быстро, без излишнего углубления.       Скальпель лёг на кожу — холодный металл мягко касался, будто впервые ощущая тепло живого тела. Лезвие прошлось по коже гладко и уверенно, без малейшего дрожания в руках. Плоть разошлась легко, и из разреза хлынула вспышка алой крови — яркой, горячей, мгновенной, словно резкий выстрел, который разорвал тишину и напомнил о хрупкости жизни.       Но пальцы уже крепко сжимали нужную зону — здесь, чуть выше, справа — руки были точны и хладнокровны. Она знала, где искать разорванный сосуд, где прижать, чтобы остановить кровотечение, где аккуратно прочистить путь, не навредив внутренним органам. Это не первая её импровизированная операция, и, увы, возможно, не последняя.       Время словно остановилось — вокруг висела густая тишина, где слышалось только тихое дыхание и приглушённое биение сердца. Она работала быстро, но без спешки, с концентрацией, которая поглощала всё сущее. Память рук вела её, словно навигатор сквозь туман боли и риска.       Каждое движение было выверено до мельчайших деталей — порезы, надавливания, аккуратные швы — всё ради одной цели: сохранить жизнь, удержать её на тонкой грани между светом и тьмой.       — Ретрактор… — пробормотала она, но вместо помощи сама взяла ножницы.       Аккуратно растянула край раны, освобождая обзор, словно открывая дверь в таинственный, но смертельно важный мир внутри.       Перед глазами — напряжённая, багровая петля тонкой кишки, словно живое, пульсирующее препятствие.       Пуля сидела глубоко, зажатая между петлями, чуть не пробив брыжейку. Чёрная, сплющенная, с рикошетом — как тяжёлый металл, предательски замедливший ход.       Пальцы в латексных перчатках чуть дрожали — от напряжения и выматывающей концентрации, почти транс, в котором время переставало существовать.       Пинцет — точный, как хирургический взгляд — захватил врага.       Одно движение — и пуля скользнула в чашку. Металл с глухим лязгом упал, словно удар гонга, отдаваясь в ушах гулом и создавая невидимый отсчёт времени.       Сжав сосуд, она быстро и решительно наложила зажим.       Шила повреждённую ткань осторожно, почти бережно — тонкой, изношенной ниткой, другой не было. Каждое стежок — борьба за жизнь, каждое движение — шаг по краю пропасти.       — Он… — начал кто-то. Голос дрогнул.       — Тихо, — бросила Галина. — Не мешай.       Повязка — из чистой ткани, пропитанной антисептиком. Галина крепко прижала её к ране, аккуратно закрепила, словно ставя временную заслонку между жизнью и смертью.       Это было далеко не идеально. Но именно столько было нужно, чтобы выиграть драгоценное время.       Он жил. Пока — жил.       Рогозина медленно выпрямилась, щёлкнула запястьем, снимая перчатки, словно подводя невидимую черту под только что совершённым ритуалом спасения.       Пот струился по её лбу, но она вытерла его без лишних эмоций, наклонилась к Петру. Ладони уверенно нашли пульс на шее. Слабый, но ровный. Жив.       Она аккуратно обработала рану на собственной руке, не спуская глаз с пациента.       Голос звучал ровно, точно, будто обращалась к строю на утреннем построении:       — Жаропонижающее. Антибиотики — если есть — цефтриаксон или ампициллин. Компресс на живот. Следите за цветом кожи. Начнёт синеть — сепсис.       — Вот ты и будешь следить, — рявкнули сзади, толкнув в плечо, молчаливое напоминание: здесь она не главная.       Пистолет висел в воздухе — невидимый, но ощутимый, как холодная тень угрозы, которая не позволяла расслабиться ни на мгновение.

***

      Спасибо, квартира начальницы находилась совсем рядом с Конторой ФЭС, и потому двое майоров домчались туда стремительно, почти на одном дыхании. На редкость молча — не сцепились, не укололи друг друга язвами, словно тревога шла впереди них и держала за горло.       — Смотри, — глухо сказала Алисия, остановившись у самой двери. Её голос прозвучал как капля в тишине. Она кивнула на коврик у порога.       Большой букет алых роз лежал, будто сердце, вырванное и брошенное. Цветы были свежи, ещё пахли утренним теплом и чем-то... недосказанным. Какой-то вызов, молчаливый и хищный, сквозил в этой красоте.       — Думаешь, это от тайного воздыхателя? — с долей иронии, но всё же настороженно, произнёс Майский. Присел, провёл пальцами по бутону. Лепестки — как кожа, бархатные, тёплые. Алисия склонилась ближе, будто ищет в них нечто большее, чем просто цветы.       Алисия наклонилась ближе, вглядываясь — не в цветы, а в их намерение.       — Нет. Не думаю, — коротко, резко. Словно отсекая мысль, которую не хотела формулировать.       Хотя…       Селиванов? Вряд ли. Он же сорвался куда-то.       — Понимаю, вы с ней подруги. Но ведь не общались давно? — осторожно начал Сергей, глядя на неё снизу вверх. — Почему ты так уверена, что это не от поклонника? — мягко уточнил спецназовец, пробуя дверь — но та не сдвинулась с места.       Алисия недовольно фыркнула, извлекла ключи из внутреннего кармана куртки.       Подняв подбородок, как будто этим жестом задавая уверенность, вставила ключ в замочную скважину.       — Ты с ней работаешь год. Замечал хоть кого-то, кто вел себя... подозрительно влюблённо? — бросила через плечо и дёрнула ручку. Дверь поддалась почти сразу, словно ждала.       Сергей медленно покачал головой, мрачно сведя брови, будто не соглашался не столько с происходящим, сколько с самой возможностью его реальности. Сделав шаг вперёд, он пригнулся к замку, и тишина, повисшая в проёме двери, словно на вдохе, сжалась ещё сильнее.       Ну надо же, Круглов себя еще не выдал. Если бы попытался, Галке бы понадобился новый зам.       — Взлома нет, — глухо вымолвил он, будто проглатывая слова вместе с нехорошим предчувствием. — Или открыли изнутри… или… не закрыли вовсе.       В его голосе проскользнула тугая, глухая нота — как затянутый узел, в котором угадывалось недоброе. Что-то спрятанное под кожей, как ржавый осколок.       — Я же ей тысячу раз говорила: «Смотри в глазок». Ага. Конечно. — пробурчала Алисия, и раздражение в её тоне было слишком живым, чтобы быть просто нервом — это было чувство старого долга, невыученного кем-то другого урока.       Её рука уже скользнула к кобуре, и пистолет лёг в ладонь, как продолжение её решимости.       Она ступила внутрь — мягко, точно, по-кошачьи. Так входит охотница, затаившаяся на кромке льда, не зная, что треснет первым — лёд под ногой или воздух в груди.       Шаг — и тишина. Та самая тишина, что бывает в музеях, где экспонаты — не предметы, а жизни. Где никто не говорит, чтобы не потревожить отсутствие.       Квартира встретила их стерильной безупречностью — пугающей, как улыбка манекена. Здесь всё было слишком на месте. Слишком аккуратно. Словно никто не жил. Словно никто не уходил.       Словно здесь ничего не происходило. Ни паники, ни спешки. Ни драмы. Только порядок. Безупречный, как в гостинице перед заездом. Или — после выезда.       — А вот и телефон… — заметила Алисия, глянув на тумбочку в коридоре.        — Пусто, — бросил Майский сдавленно, осматриваясь. — Ни следов. Ни борьбы.       — Вот именно, — прошептала Алиса. — Не сопротивлялась.        Словно начальница не ушла — а испарилась. Словно её исчезновение... кто-то продумал. Спрятал. Пригладил. И оставил напоминание у порога. Букет. Как знак. Как предупреждение.       Алиса шагнула дальше, взгляд скользил по стенам, как пальцы по клавишам. Всё — на своих местах. Ключница — аккуратная, педантичная, почти вымеренная. Полка с книгами — ни на миллиметр не сбита линия. Куртка — безмолвно висела на спинке стула.       И стакан. Один. На кухонной стойке. Почти сухой.       Будто она только что вышла. И забыла вернуться.       — В гостиной также пусто, — отозвался Сергей из глубины квартиры. Его голос звучал странно — как будто его приглушили, как будто дом не хотел слышать лишнего.        Майорша прошла по коридору, мимо зеркала. Её отражение вспыхнуло и исчезло, как тень — ей показалось, что оно задержалось на долю секунды дольше, чем должна была.        Комната.       Постель заправлена. Подушки — вспушены. На стуле — халат. Туалетный столик — идеальный, как будто косметику разложила не женщина, а реставратор. Всё как обычно.       — Ну, она ушла сама. — заключила Вишневская, проводя пальцем по пудреницы.       — Или ее ушли. — задумчиво изрёк спецназовец.        — Больше здесь искать нечего. Забираем букет и едем обратно. — подытожила Вишневская, стягиваясь перчатки с ладоней.        Сергей согласно кивнул.

***

      Почти вся команда собралась в переговорной, словно осколки мозаики, тщетно пытаясь сложить единую картину из щепок неизвестности. В воздухе стоял запах усталости, кофе и напряжения — того самого, что давит на грудь, как невидимый пресс.       — На букете из роз… ничего, — тихо произнесла Оксана, будто извиняясь. В её голосе сквозила растерянность, подёрнутая печалью.        — Мы с Алисой провели обыск в квартире… и тоже пусто. — добавил Сергей.        — Ага, — буркнула Алисия. Коротко, зло, как будто слово царапнуло небо. — Как будто вышла за хлебом.       — А что с камерами с этажа? — вполголоса напомнила Валя.        Оксана молча покачала головой и щёлкнула клавишей. На экране вспыхнул кадр — как из немого кино: неизвестный мужчина и рядом с ним женщина у порога.       — Стоят так, что не видно лица таинственного ухажера. — произнесла девушка, не отрывая взгляда от экрана. — И — да. — добавила спустя мгновение. — Мы даже по губам не прочитаем о чем речь.        — Что и требовалось доказать, — глухо выдохнул Николай Петрович. Его голос был сдержанным, но внутри уже что-то горело, едва не прорываясь наружу. — Если бы она что-то заподозрила, если бы хотела передать нам знак — она бы повернулась к камерам. Показала лицо. Чтобы хотя бы по губам можно было что-то прочесть… А так.. она не испугалась гостя. Не сомневалась в нем. Доверяла ему. — мужчина сцепил пальцы в замок и опустил на них лоб. Словно молитву неслышно прочитал в себе — о ней.       Сергей не отрывал взгляда от экрана. Его взгляд зацепился за знакомую фигуру, за то, как она берёт букет, замирает… и мягко захлопывает за собой дверь, не оборачиваясь — как по заведённому ритуалу. Но в этом ритуале чувствовалась фальшь.       — А я всё больше склоняюсь к версии похищения, — глухо сказал он, отчего в комнате стало на несколько градусов холоднее. — Оксан, отмотай до начала. До момента с букетом. — Его голос прозвучал твёрже, и Амелина, почти не моргнув, застучала по клавишам; видео откатилось до нудной точки.        — Вот. Смотрите. — Он наклонился вперёд. — Всё идёт обычно… она выходит, кто-то протягивает букет… и вот — видите? Она замирает. Мгновение. И в следующую секунду — словно отключилась. Машинально толкает дверь и уходит. Ни чего с собой не берет.        — А Сережа то прав… — задумчиво выдохнула Валя, поджав губы. — Вопрос в том, как ее заставили и почему она подчинилась провокации..?        — Подчинилась, — повторила Алиса с усмешкой, в которой не было ни капли веселья. — Какая удачная формулировка. Подчинилась. — она выдохнула, стиснув зубы, как будто это слово выжгло ей внутренности.  — Попадись мне… любовничек недоделанный… — прошипела она сквозь зубы, вжимая пальцы в виски так, будто пыталась руками удержать свой разрывающийся изнутри мозг. Голос дрожал, срывался — в нем клубилась ярость, перемешанная с отчаянием.       Николай Петрович метнул в её сторону взгляд — растерянный, почти виноватый, словно искал, за что зацепиться, чтобы сбить накрывшую её бурю.       — Алис, ну, ты чего… Всё будет нормально. Найдем мы ее вне всяких сомнений. — пробормотал он, сам едва веря в эти слова.       — Нормально?! — сорвалась она, резко дёрнув головой, будто отхлестывая себя по щекам, и заговорила тише, злее, ядовитее: — Пока мы тут в уютном кабинете теории строим, над ней, может быть, издеваются. Мучают. Ломают. — В голосе раздался срывающийся металл. — С таким «успехом» мы скоро труп её искать будем. Или не найдем вовсе.       — Ты хоть понимаешь, что несешь?! Думай, прежде чем говорить! — вспыхнул Николай, сжав кулаки от напряжения.       Вишневская резко вскочила, стул под ней со скрежетом отъехал назад. В её глазах плясали молнии.       — Коля, скажи-ка, скольких отмороженных ваша контора упекла за решетку за все это время? Особенно под руководством Рогозиной? — она резко указала на него пальцем, словно обвиняя лично. — И ровно столько же только и мечтают свернуть ей шею! Я реалистка, и реальность эта, увы, печальна… особенно для Гали.       На этой ноте в тишину переговорной вклинился голос Майского — холодный, ироничный:       — Ну-ну. А у тебя, часом, нет гениальных идей, как ускорить поиски? Или ты просто решила всех оглушить эмоциональным спецэффектом?       Алисия дёрнулась, как ужаленная, метнула в него короткий взгляд — и, ничего не ответив, развернулась и вышла. Её шаги звучали, как удары по пустоте, гулкие и чужие.       В коридоре её силуэт скользнул за стеклянную перегородку, а потом исчез в лаборатории.       — Тань, что по видео? — спросила она уже спокойнее, но в голосе все равно слышались нотки напряжения. — Скажи, что ты смогла отследить машину, на которой увезли Галину Николаевну.        Майорша тяжело вздохнула и опустилась на стул рядом с баллистиком.       — Глухо, — с досадой бросила она. — Да, черный минивэн засветился на камере возле дома Рогозиной, но номера разглядеть невозможно. И даже если бы смогли… миллион маршрутов, куда они могли поехать. — баллистик устало потерла висок, не отрывая взгляда от экрана монитора.       Алисия Александровна молча склонила голову и закрыла глаза. Лоб уткнулся в ладонь. Она выдохнула — тише, чем шёпот.       — Я так надеялась выстроить маршрут…       — В теории можно, — вдруг отозвалась Таня и скользнула по ней взглядом. — Но сидеть нам придется до китайской Пасхи. Она на секунду оторвалась от монитора и огляделась. — А где остальные?       — Разглагольствуют, вместо того чтобы искать, — пробормотала Майорша, не поднимая головы. Потом все же оторвалась от стола и поймала внимательный взгляд Тани. — Строят теории. А меня это добило.       Уголки губ Белой дернулись вверх и она ухмыльнулась:       — Так это наша работа: строить теории, доказывать или опровергать их. По-другому ни похитителей, ни убийц не—най—ти. — будничным тоном оповестила девушка, решившая проверить еще пару видео с камер на дороге.       Алисия хмыкнула, не сводя выразительного взгляда с Татьяны.       — У Рогозиной действительно в команде только лучшие. — окончательно закончила она.       — Спасибо. — скромно прозвучало в ответ.        — Это тебе спасибо. — мягко улыбнулась Майорша, Таня вдруг повернулась к ней. — Мне нужно было услышать эти слова, чтобы прийти в себя.       Стеклянная дверь мягко щёлкнула — и в лабораторию один за другим вошли остальные. Воздух, как будто чуть дрогнул от перемены — разговоры стихли, взгляды обратились к вошедшим. Алисия лишь на мгновение скользнула по ним взглядом, но взгляд тот был глубоким, задумчивым — как будто она видела не их, а что-то иное, за границей этой комнаты, в собственной голове.       — Тань, ну что? — быстро спросил Николай Петрович, не дожидаясь вступлений.        Он ловко закинул белый халат на плечи, уже подходя ближе, склоняясь над Белой, как будто спешил в последний вагон уходящего поезда.        — Почти ничего, — отозвалась Таня, устало щурясь. — На видео — мужчина с букетом. Красные розы. Те самые, что были под дверью у Рогозиной. Номер машины — не читается.       — Похоже, точно ухажер таинственный. — уточнил Сергей, усмехаясь, словно уже знал ответ.       — Ага. Ухажёр, конечно. — фыркнула Антонова, скрестив руки. — Как будто только они умеют цветы носить.       — Ну, хорошо, — с ядовитой вежливостью протянул Майский, бросив на неё ленивый взгляд. — Поклонник. Устроит?        Круглов молча окинул всех взглядом — холодным, напряжённым. В нём была власть, усталость и раздражение в равной пропорции.       — Успокоились. — его голос прозвучал низко и жестко. — Нам ещё только ваших разборок не хватало. Сосредоточились. Начнём по новой…       Он хотел продолжить, но замолчал, заметив, что Алисия по-прежнему смотрит сквозь стены. Будто её здесь не было вовсе.       — Это не любовник, — вдруг прорезался её голос. Холодный, отстранённый, но такой чёткий, будто отбивался от стен. — И эта информация нам не нужна. Искать в любом случае и неважно: любовник, ухажер или знакомый.        Она поднялась, хлопнула в ладони — и все инстинктивно обернулись, как по команде.        — Сводим воедино, что у нас есть. Начнём с очевидного. — женщина ненадолго прикрыла глаза, собираясь. — Дверь не взломана. Следов борьбы в квартире нет. Значит, Рогозина открыла сама. И сама вышла.        — И она не разворачивается к камере. Значит, она знала, кого пускает, — подключилась Таня, отрываясь от монитора. Её голос был спокойным, но в нём уже сквозило напряжение.       — Согласна, — кивнула Алисия, глядя на неё пристально, будто в подтверждение.       — А цветы зачем? — вдруг спросила Оксана, будто вспомнила важную, но лишнюю деталь.       — В честь встречи после стольких лет. — с нарочитой нежностью протянул Сергей, за это удостоился двойного удара: ледяного взгляда Антоновой и колючего прищура Круглова.       — Если бы он был просто маньяком, — хрипло сказал Николай, — Она бы сломала ему руку. Галя не из тех, кто позволяет себя трогать.       — Ну да, — лениво добавил Майский. — Если только тебе не приставили к животу нож. Или пистолет.        — Это же гениально. — прошептала Алисия, словно сама себе, поднимая руку, будто хотела поймать мысль в воздухе. — Многоквартирный дом. Люди за стенами. В подъезде могут быть соседи, случайные свидетели… Плюс камеры… мы же видели только этот веник и ничего более… Кто-нибудь мог услышать, выглянуть, вызвать полицию. А букет… — она на секунду замолчала, — …букет прекрасно маскирует оружие. Он закрывает руки.       Тишина, повисшая в комнате, дрогнула. Алисия замолчала, как будто сама испугалась ясности собственной догадки.       Слова прозвучали — и повисли в воздухе, не растворившись, а осев тягучей грозовой вязкостью. В напряжении все замерли.       — Звучит… логично, — сдержанно произнёс Майский, отрывисто, словно не хотел произносить эти слова, но и не мог с ними не согласиться.        — Слушайте. — вмешалась Амелина, не терпящим промедления голосом. — Главный вопрос: зачем? Зачем похищать Галину Николаевну? Если поймём это — поймём, где её искать.       — Месть? — вскинула брови Валентина, почти автоматически.       — Не-а, — отмахнулась Таня, без тени сомнений. — Это же знакомый с которым по камерам они дружелюбно общались.        — Давайте предположим, что знакомый из прошлого, — вплёлся в разговор Николай. Его голос был осторожен, будто он шагал по льду.       — Из пошлого? Это надолго, — протянула Вишневская, криво усмехнувшись. — Пока всех переберёшь…       — После твоего отъезда, Галя ни с кем, кроме меня, толком и не общалась. Даже на выпускной из Академии не пошла, — с тихой уверенностью заметила Антонова, скрестив руки.       — Да знаю я, — махнула рукой Алисия. — Но это не отменяет факта, что кто-то остался.       — Откуда знаешь?       — Неважно, — отрезала она, и в её голосе вдруг проступил лёгкий надлом. — Главное — Зачем? Зачем этот человек из прошлого её нашёл?  От тюрьмы отмазать? Бред.        — Ну конечно! — хлопнула себя по лбу Валя. — Академия, Алиса! — она посмотрела на бывшую однокурсницу, будто только сейчас осознала нечто важное. — Она же хирург. Её могли похитить по врачебной причине.        — Люди со стороны погибшего мужа знали, кто она и кем была. — глухо произнесла Алисия, уже не столько рассуждая, сколько ощущая. — Думаю, надо отсюда отталкиваться.         — Ты помнишь кого-то со свадьбы? — небрежно спросила судмедэксперт, скосив глаза.        — Валя, блин. Семь лет прошло так-то. — вздохнула Вишневская, как будто этот срок сам по себе был вечностью.       Несмотря на обыденность, разговор всё крепче стягивал внимание. Слова падали в тишину, как камешки в колодец — и долго не возвращались.       — Фотоальбом был бы кстати… — мрачно подытожила Антонова.        — А мне, — качнула головой Алисия. — В голову приходит один идиот, который всё пытался меня на танец затащить…       — Петька что ли? — с прищуром уточнила Валентина.       — Ага. Но он мне тогда как-то доверия не внушал.        Они переглянулись. В их взглядах мелькнуло то, что не требовало слов.       — Но изначально он ведь за Галкой ухаживал…       — А она выбрала мужа, — тихо и как-то отстранённо добавила Алиса. Голос её потемнел, стал чуть хриплым.       — Вот вам, дамы, и повод для мести, и-и-и… — скривил губы Майский. — Тайный ухажер.        — Таня, а пробей-ка этого… Как там его? Петр? Немов? — Вишневская глянула на Антонову .       — Подожди… Немиров вроде. — прищурилась та, перебирая в памяти лица.       — Точно. Петр Немиров.        Пальцы Тани застучали по клавишам, будто заклинание. На мониторе быстро зажглись строчки данных.        — Интересный экземпляр — Пётр Немиров, — пробормотала Таня, не отрываясь от экрана. — Служил в Чечне… бывший генерал… ага… возглавлял ОПГ, нападение на инкассаторов, грабёж. Потом срок.       В комнате едва заметно дрогнул воздух — как перед землетрясением, когда ты ещё не понимаешь, что именно тревожит, но уже знаешь: сейчас сдвинется плита.       Вдруг завибрировал телефон. Алисия, не глядя, вытащила его и машинально разблокировала экран. Новый чат — чужой, незнакомый. Бегущая строка сообщений. Заголовок, фото, мелькание текста.       — Что?? — вскрикнула она. — Таня, он вышел?        — Да, — не отрываясь от экрана, подтвердила та.       — Алиса? — Круглов подошёл ближе, в голосе его сквозила тревога. — Что происходит?       — Сегодня утром был налёт на инкассаторов. Только это была засада. — голос Алисы стал отрывистым, резаным, как шаги по гравию. — ОПГ, действующая уже больше года, попалась. Их ждали. Один из нападавших ранен.       — И ты думаешь… — начал Николай, но не договорил.       — Думаю, да. — Алисия кивнула. — Всё совпадает.       — Какого чёрта мы узнаём об этом в последнюю очередь? — сгоряча бросил Майский.       — Этим прокуратура занимается - не ФЭС, поэтому не известили. — Алисия ответила ровно, как будто диктовала прогноз погоды. Ни капли раздражения. Ни одной эмоции. Только сухой факт, хрустящий, как лёд под сапогами.       — А ты откуда узнала? — Круглов прищурился. — Это тебе СМС пришло? — хмыкнул, но за шуткой таилась настороженность, тяжёлая, как свинец.        — Проф. тайна. — привычно отмахнулась она, как будто это уже давно стало рефлексом. — Осталось найти их…        — Кто-то из ОПГ ранен, возможно — сам Немиров, — подхватил Николай, — Они в розыске и не могут обратиться в больницу. Официально — никак. А тут… вспоминают про Галю. Про то, что она — хирург. Нужна помощь. Светиться нельзя. Значит операционная должна быть закрытая и за городом…        — Значит. — медленно выговорила Валентина. — Искать надо где-то в отделенных или вообще заброшенных местах.       — Таких в области не один десяток… — развернулась Белая, щёлкнув мышкой, раскрывая карту города. Мышка щёлкала ритмично, будто метроном их тревоги.       — Это же ранение, — вполголоса добавила Оксана. — Наверняка огнестрел. Сильное кровотечение. Далеко уйти — не могли. Надо искать по области ближе к городу.       — Есть… — Таня склонилась над экраном, щурясь. — Посёлок Дубки. Старый дачный массив. Вымер лет десять назад. Связь почти мёртвая. Людей — нет. Только охрана да пара отшельников.       — Ребята, на выезд. — мгновенно среагировала Алиса. В её голосе не было эмоций — только холодная, снайперская решимость. — Таня, Оксана, проверьте по базе — что рядом. Все посёлки, базы, частные дома. Всё, что не под наблюдением.       Она сдёргивала с плеч белый халат — стремительно, как будто сбрасывала излишнюю кожу. Под ним — чёрная боевая форма.        — Ну, где же ты, девочка?.. — почти беззвучно прошептала майорша, склонившись над картой и задержав взгляд на точке, где, по её догадкам, могла быть Рогозина.       Слова сорвались с губ так тихо, что их мог улавливать только воздух между ней и столом, но в этой тишине прозвучало больше, чем в крике.       Команда уловила — не столько смысл, сколько оттенок. Они украдкой скосили глаза на Вишневскую, будто опасаясь нарушить хрупкий момент. В её голосе была интонация, которую невозможно подделать: волнение, сдержанная нежность и почти бережная тоска, от которой по коже прошёл холодок.       Николай Петрович стиснул челюсти, не отрывая взгляда от давней подруги. Он слишком хорошо помнил, как в редкие минуты Алисия позволяла себе это обращение — «девочка». Это был не просто жест заботы, а тёплый, интимный знак особого отношения, скрытая поддержка, которую она могла выразить лишь их начальнице. И только он знал — Галина значила для неё куда больше, чем кто-либо мог даже подумать.

***

      Галина Николаевна давно перестала считать часы. Здесь, в этой выжженной до основания, выцветшей до скрежета заброшенной деревне, время было мёртвым — как и всё вокруг.       Даже ветер не шевелил листвы: он просто стекал по стенам, как слепая вода, не принося ни звука, ни надежды.       Всё, что окружало её, словно выцвело под глазами Бога, забывшего этот клочок земли ещё до войны.       Дом, ставший её тюрьмой, напоминал рухнувшее воспоминание: кривой, с прогнившими стенами, пахнущий старыми мышами, гнилью и страхом. Щели в полу скрипели, будто что-то под ними ещё шевелилось. Пыль висела в воздухе, оседала на ресницах, проникала в лёгкие, заставляя кашлять по ночам. Но тишина была гуще кашля — тишина, натянутая, как жила на шее перед криком.       Тюрьма без решёток. Но с колючей проволокой в душе.       Побег… провалился.       Никакого киношного напряжения, никакой адреналиновой героики — только глухая, тупая реальность. Она успела лишь толкнуть дверь, вдохнуть в себя каплю свободы — и тут же ощутила, как в плечо впиваются пальцы. Сильные.                               Молниеносные. Её швырнуло назад с такой силой, что в глазах мелькнули искры. Как тряпичную куклу — прямо в пасть этого гниющего дома.       Мозг работал, но будто в тумане.       Почему не получилось?       Может, потому что голова раскалывалась после бессонной ночи, будто её кости стучали друг о друга изнутри. А может, потому что раненный палец ныл, простреливая всё тело тонким, мерзким током боли. Тело отказывалось слушаться. Воля была крепка, но её вцепили в стул — буквально. Цепи. Сталь. Замки.       Цепи унижали.       Не столько физически, сколько символически. Рогозину сковали, как животное, лишив даже возможности ходить. Они боялись её. Это давало странную, горькую силу.       Женщина не позволяла себе сломаться. В глазах не должно быть страха — только усталость, холодная и выверенная, как у хирурга перед операцией. Если они хоть на секунду почувствуют, что пробили брешь — они победят. А она не собиралась проигрывать. Даже здесь. Даже в одиночестве.       Грела мысль: ребята ищут. Она цеплялась за это, как за спасительную соломинку в океане бесконечной темноты.       Уже должны были понять — давно, сразу, без сомнений. Уже должны были бросить всё и сорваться, не оглядываясь, забыв обо всём, чтобы найти её. Каждый час, каждая минута промедления казались вечностью, но внутри жила надежда — тёплая и упорная, словно маленький огонёк в холодной ночи.       Но был ли шанс, что Алиска вспомнила? Она верила. Верить было больно, но необходимо.       Эти мысли неизбежно возвращали её к одному человеку. К человеку, о котором она из последних сил старалась не думать — но мысли упрямо возвращались к нему, будто магнитом притягивали к ране, которую она скрывала даже от себя самой. Николай Круглов.       Сколько бы времени ни прошло, его образ всё равно всплывал первым, самым ярким, самым живым — как больное место, как старая рана, затянувшаяся криво — а он таким и был для нее.        Ненависть — прямая, горькая, без примесей — давно ушла, выветрилась, растворилась во времени и ежедневной борьбе. Но память хранила каждый оттенок той бурной реакции, с которой Рогозина восприняла новость о назначении Круглова своим заместителем. Она помнила, как сначала оцепенела, словно удар молнии прошёл через неё, и как это ощущение медленно превратилось в глухое бешенство, заполнившее всё тело.       Галина Николаевна металась по кабинету, словно загнанная зверь. Взгляд резал воздух, руки сжимались в кулаки, а внутри всё кипело от злости, которая не находила выхода. Злость была на судьбу, на тех, кто принимал решения за неё, на самого Султанова, и — особенно остро — на собственную беспомощность. Ведь от этого решения уже не было пути назад, и избежать его было невозможно.       Рогозина могла только принять. Проглотить горечь, как горькое лекарство, и сделать вид, что перед ней стоит чужой человек, и не тот, кого она когда-то знала.       Ей пришлось пожать ему руку, стиснув зубы так, что скулы болели до глубокой ночи, но голос оставался ровным — не выдать ни слабости, ни эмоций. И жить по новым правилам. По навязанным, жестким, чуждым ей.       Но сейчас — в этой гнилой, пропахшей смертью деревне, среди облезлых стен и холодного сыра, в цепях, которые впивались в запястья, оставляя болезненные рубцы, в этом вязком, бесконечном безвременьи — она отчаянно хотела одного. Хотела, чтобы пришёл именно он. Майор. Коля. Когда-то её… а может..?       Её мысли плотно сплетались вокруг его образа: сильный, упрямый, с той жесткой уверенностью, которая всегда внушала ей странное чувство безопасности. Она представляла, как он распахнёт дверь этой проклятой камеры, сорвёт с неё все замки и цепи, как ворвётся внутрь — злой, решительный, бесстрашный, готовый разорвать стены, если нужно, лишь бы вытащить её отсюда. Потому что он умеет. Потому что он знает, как бороться с этой тьмой и не дать ей поглотить их обоих.       И главное — он чувствует её, даже когда она всеми силами делает вид, что хочет оттолкнуть, отгородиться, скрыться за холодной маской. Он видит за этой бронёй усталость, страх и боль, которые она сама тщательно прятала от мира. Он знает её без слов, и это знание — единственная ниточка, которая связывает её с надеждой на спасение.       Она не просто ждала, она цеплялась за эту мысль, словно за последний кусок воздуха, который позволяет дышать.        Круглов найдёт. Он перевернёт эту Москву с ног на голову, он сотрёт в пыль всех, кто встанет у него на пути — но найдёт. А вместе с ее подругой — это будет разрыв атомной бомбы. Она знала это как знала собственное имя.       Но что если не успеют?       Эта мысль прорезала сознание, как острый нож, будто прожигала изнутри, оставляя после себя пылающую рану, от которой невозможно отвести взгляд. В тишине, которая разливалась вокруг, она словно слышала эхо собственного страха — беззвучный крик души, рвущийся наружу и не находящий выхода.       Если всё закончится сегодня — если не придут, если не успеют — простила бы она? Смогла бы? Дала бы им обоим шанс?       Не успела додумать.       В этот момент дверь щёлкнула — сухо и резко, как хруст сломанной кости под тяжёлым ботинком.       Сердце Галины сжалось до болезненной, ледяной точки, словно стальное кольцо сжало грудь, душа замерла в ловушке. Она резко обернулась, насколько позволяли цепи, чувствуя, как холодный металл впивается в запястья, оставляя глубокие, жгучие следы, напоминающие о том, что здесь она — не человек, а лишь вещь, предмет, пленённый и беспомощный.       И даже в этом жестоком осознании горела крохотная искра — капля надежды, которая не позволяла ей окончательно сдаться.       На пороге стоял один из них — из тех, кто смотрел на неё не как на пленницу, а как на трофей. Маленький человек в большом страхе, тщедушный хищник, которому дали власть, а он решил, что вместе с ней получил право.