Лучший друг

      Ободранные колени, ссадины, виднеющиеся сквозь чуть порванную одежду, которую придётся штопать на скорую руку — всё это не выходило за нормы внешнего вида хорошенько нагулявшегося ребёнка. Но вот побитые костяшки, нередко и скулы, неопрятный внешний вид в целом, агрессивный взгляд исподлобья, зажатая губами сигарета и извечное шляние по подъездам — это было многозначительным звоночком о неблагополучном семейном положении такого ребёнка.       Чуе исполнилось уже пятнадцать, но, несмотря на свой мрачно-угрожающий вид, он казался несколько младше. Этому способствовала и обманчивая иллюзия худощавости или, в его случае, скорее, миниатюрности. Да, он действительно питался очень плохо, но широкие кофты всегда скрывали под собой не только кости и сухожилия, но и мышцы. Именно поэтому его удар считался достаточно тяжёлым, а в совокупности со вспыльчивым характером эта комбинация делала его участником и зачинщиком нередкостных драк.       Дворы стали для Накахары вторым домом и вторым полем боя. Первым полем, как ни странно, оказывалась школа, но гораздо приятнее набивать морду обидчикам на нейтральной территории. В школе это было опаснее тем, что могли сообщить родителям. Родителям, которым плевать на школу, своего сына, но у которых будет повод «преподать урок» насильственным способом. Их даже вызывали на ковёр лично, но сообщение было проигнорировано. Молчание и огромный тёмный фингал у Чуи под глазом на следующий день говорили сами за себя о неблагополучии этой семейки. Это стало поводом обсуждений, перешёптываний, но все молчали, когда дело доходило до нужды в действиях, в помощи.       «Это они ещё под кофту заглянуть не могут — провод надолго отпечатывается на спине» — думал про себя Чуя, посещая учебное заведение через раз. Никому не было до него дела и ему не стало дела не до кого в ответ. И когда только всё пошло настолько под откос?       Чуя не любил оставаться дома во время особо «интенсивных запоев» родителей чаще по поводу, а бывает и без, но куда более пугающим периодом был «отходняк». Мальчишка именно в такие моменты бесцельно шатался по дворам, по до скрежета зубов знакомым улицам, а в холодную пору отсиживался в подъездах. Днём и летом такое времяпрепровождение — ещё куда ни шло, а вот под вечер зимой…       Накахара докуривал сигарету, стоя возле какого-то подъезда в тусклом свете уличного фонаря. Пальцы совсем обледенели, неприятно немея, а с неба крупными хлопьями ещё и начинал падать снег. На плечо был закинут рюкзак с парой учебников. После школы он не зашёл домой и старался отсрочить этот момент как можно дольше.       На его милость Бог послал случайного прохожего, который даже любезно придержал подъездную дверь, заметив как к ней резко метнулся Накахара, тут же выбросив недокуренный окурок. Внутри хотя бы тепло. Чуя слушает, как приезжает лифт, как его двери открываются и закрываются, пока сам он остаётся у входа на ступенях. Когда наконец наступает полная тишина, парень шумно выдыхает, сверяясь со временем. Может ещё часик поболтаться в чужом подъезде? А может два?       Чуя направляется к лестнице, надеясь не нарваться на компанию каких-нибудь уже примастившихся на этой территории бомжей. Он сам себя, если честно, таковым ощущал, опускаясь на холодные ступени и доставая тетрадь с учебником. Хоть что-то полезное произойдёт за это время, если ему удастся как следует вчитаться в задачу по физике, не помня ни единой формулы. Когда слишком много думаешь, жизнь тянется как резина, а мозг перестаёт соображать от слова совсем.       Через какое-то время Накахара инстинктивно вздрагивает от шумно раскрывшейся двери где-то этажом выше. Этот звук казался слишком громким из-за раздававшегося эхо, казалось, по всему дому. Он постарался не обращать на это внимание, уткнувшись в тетрадь. Он не поднял взгляда ни на шаги, ни на тот факт, что местный жилец прошёл прямо рядом с ним, спускаясь до промежутка с мусоропроводом. В руке у него был, очевидно, пакет мусора, из которого также позвякивало стекло. Чуе не нравился этот звук — напоминал звон опустошённых бутылок спиртного. Быть может, сейчас это они как раз и были.       Какой-то необъяснимый внутренний тревожник, которого Накахара старательно хоронил в глубине своей души, заставлял пялиться в тетрадь, не поднимая головы. Так происходило всякий раз, даже когда незнакомцы проходили мимо на улице. Встретиться с ними взглядом — себе дороже. По взгляду можно многое прочесть. По крайней мере Чуя так считал, словно каждый, чьё внимание он привлечёт, мгновенно узнает мельчайшие подробности его скверной жизни.       — Из дома выгнали? — в относительно царящей тишине, где любой шёпот превозрастал в громкости из-за эха, прозвучавшая фраза показалась оглушительной. Однако Чуя настолько погрузился в себя и размышления о том, что скорее бы этот человек покинул бы лестничную клетку, что первой мыслью было, мол, обращаются к кому-то по телефону. Головы Накахара так и не поднял, чтобы убедиться наверняка.       Повисла томительная тишина, после которой незнакомец вновь направился вверх по лестнице, но, вместо того чтобы пройти мимо Чуи, он останавливается прямо рядом с ним. Этого момента хватает лишь на то, что Накахара в деталях успел пробежаться взглядом по чужим кожаным ботинкам, идеально начищенным между прочим, прежде чем задрать голову назад, мгновенно встретившись с обжигающим взглядом. Пока Чуя хмурится, узнавая в подростке того самого человека, ранее придержавшего ему подъездную дверь, до него доходит, что внимательным взглядом нагло пилят содержимое его тетради. Он мгновенно закрывает её, переложив с колен на лежащий рядом полупустой рюкзак.       — Чего тебе? — резко бросает он, сразу придав тону оборонительно нападающую нотку. Со стороны его можно было принять за чёртового ёжика: помрачнел, насупился, даже плечи поникли, а боком прижался к холодной стене, словно выпустил острые иглы. Для иронии не хватало только чихнуть от длительного сидения на холодной лестнице, сымитировав ежиное фырканье.       Пожалуй, последнее, о чём мог побеспокоиться в этот момент Чуя, так это чужое впечатление от его корявых записях в тетради с кучей зачёркиваний, помарок и порой полного бреда, никак не связанного с учебным материалом. Но эта мысль всё равно затронула сознание подростка, отчего внутри всё скрутило чувством настороженности ещё сильнее.       — Да так, — поза незнакомца вдруг стала ещё расслабленнее, он сунул руки в карманы, покачнувшись с мысков на пятки. Его взгляд стал на миг строже, он посмотрел куда-то в сторону ступеней, наверх, медленно продолжив свой подъём. — На ночь здесь нередкость нарваться на людей без определённого места жительства, — за словами следует неоднозначный взмах рукой.       Тонко. Очень тонко, но это заставляет Чую вмиг вспыхнуть от осознания, к кому его посмели приравнять. Кто этот пижон такой, чтобы бросать подобные слова? Теперь Чуя отчётливо смотрел прямо на него, отмечая высокий рост, длинное тёмное пальто, вьющиеся каштановые волосы и схожий с ним самим предполагаемый возраст. Такому наглецу он мог смело врезать, не собираясь терпеть унизительные высказывания.       — Ещё одно подобное слово, и я вырву тебе кадык, — цедит Чуя сквозь зубы, заставляя парня вновь остановиться на ступени. Накахара уже успел во всех красках обрисовать картину богатенького ухоженного мальчика, своего ровесника, которому попросту повезло родиться в семье получше. Да, Чую нельзя назвать прилежным. Да, Чуя не всегда выглядит ухоженно, особенно после драки или длительной «прогулки». Да, Чуя погряз в настоящем болоте своей жизни, но он, как минимум, преимущественно следит за собой и назвать его бездомным, приравнять к тем, кто в зрелом возрасте живёт на помойках — низкое оскорбление.       Хотя дай в тот момент Накахаре подумать об этом чуть дольше, и он переосмыслит тот факт, что он вечером сидит на ступенях лестницы в чужом подъезде и на коленках пытается сделать уроки. Но какая кому к чёрту разница?!       — Ножик носи при себе, — вдруг добавляет незнакомец, не спеша чуть повернув голову назад. — Здесь не лучшая компания для школьников, говорю, нарвёшься на кого-нибудь. Это всего лишь предупреждение.       В следующий миг Чуя резво начинает подниматься со своей ступени, дойдя до пика возмущения, а незнакомец не слишком то и сдержанно смеётся, рванув вверх по лестнице до своей квартиры. Трус с заточенным языком. Его смех ещё слышен какое-то время, отдаётся подъездным эхо в ушах даже после того, как дверь где-то наверху тяжело захлопнулась. Чуе не нужны проблемы, но ощущение, что периодически он их настойчиво притягивает.

***

      С того момента проходит всего пара дней. Накахара вновь курит у другого подъезда того же дома. Если вам кажется, что закуривает он в любое свободное время, то вы не одиноки в этом мнении: сам Чуя считает точно также. Вся эта банальщина о том, что некотин помогает расслабиться — бред собачий. Только вот осознание приходит, а привычка остаётся. В свои чёртовы пятнадцать думать о том, как бросить — мерзость. Ещё один звоночек о том, что жизнь его идёт по самой косой дорожке, которую только можно протоптать, будучи в невменяемом состоянии.       Самовнушение на хоть какой-то свет в тумане оставалось единственным выходом. Чуя старался забывать плохое, не помнить пугающее, отвергать то, что он сам считал неправильным и слабым. Клонило в сон, а потому он надолго мог залипать в одну точку, теряя счёт тянущегося времени.       Вдруг на детской площадке Накахара видит смутно знакомую фигуру. Щурится и в конце концов разглядывает издалека всё того же парня из подъезда, лениво покачивающегося на качелях. Тихо про себя фыркнув, он ищет новый объект для своего внимания, но этой зимой в такой мороз на улице не было ни души. Лишь эти двое, символично, по разным концам двора «наслаждались» низким градусом и сугробами по колено.       С самого начала Чуя был настроен крайне враждебно. Не на конкретного человека, а на весь мир в целом. Ещё враждебнее он становился, когда чужие слова в его понимании казались издевательством. Но все эти чёткие рамки с треском проваливались в небытие, когда он обнаруживает себя в тепле на чужой кухне, сидя за столом и потягивая горячий чай. Действительно просто чай? Настолько немыслимым казалось происходящее, что Чуя действительно был похож на забитого бездомного, которому вдруг протянули руку милосердия.       Дазай Осаму — тот самый «прохожий» с острым языком, уймой свободного времени, скукой в душе и совсем не тот, с кем Чуя мог представить свои дружеские отношения. Все его фразы он продолжал воспринимать как что-то колючее, пренебрежительное и на крайний случай укоризненное. Собеседник ощутил это ещё в их первую встречу, но, казалось, это не слишком его волновало. Дазай был, как это правильно сказать, проще. С одной стороны он имел некий дар убеждения, который проявлялся в его фразах явно не сам собой, но в то же время он и не отказывал себе в двусмысленных выражениях и откровенной глумливости. Порой ко всему этому приплетался сарказм, и Чуя окончательно переставал понимать, где серьёзное высказывание, а где завуалированная ложь. Карие глаза искрились весельем от того, что шалость удалась, и это бесило уже окончательно.       На улице Чуе по-прежнему ничто не мешало в случае чего врезать и уйти своей дорогой, а вот в замкнутом пространстве на чужой территории он как минимум чувствовал себя не в своей тарелке, а как максимум косился на дверной проём, ожидая, что сейчас окажется, что в квартире они совсем не вдвоём, и в лучшем случае его выкинут отсюда за шкирку. В таком состоянии для кое-кого он выглядел как раскрытая книга, при чём с настолько яркими иллюстрациями, что даже внимательно вчитываться не приходилось.       — До завтра здесь гостей объявляться не должно, или ты кого-то ждёшь? — доброжелательно произносит Дазай, многозначительно улыбнувшись. Усадив Чую за стол, сам он остался расслабленно стоять, опираясь сзади на столешницу. Наблюдать за чужими метаниями было сравнимо с представлением, не имеющим своего конца. — Расслабься, я ни разу не соврал за последний час.       Минутами ранее Дазай подробно излагал рандомные факты из своей жизни. Они шли таким непрерывным потоком, что припомнить каждый из них уже не представлялось возможным. Однако Чуя зафиксировал нечто про то, что его дядя на вечных сменах и до завтра Осаму в квартире один. Во-первых, чужое слово может ничего не стоить, во-вторых, почему дядя? Спрашивать что-либо казалось не лучшей идеей, потому что это означало бы, что он окончательно попался на удочку сомнительных речей.       — Ну, — задумчиво тянет Дазай, окончательно сев на столешницу вместо стула, болтая в воздухе ногами. — Если ты прислушался к моему совету носить нож в кармане, то, как думаешь, из нас двоих в пустой квартире кто больше похож на маньяка? — он вдруг посмотрел в глаза так пристально и серьёзно, что невольно тянет затаить дыхание и сознаться даже в том, чего на самом деле не происходило. — Хотя подожди, — Осаму поднимает ногу, чтобы выдвинуть ящик со столовыми приборами за ней. Оттуда он выуживает широкий кухонный нож, которым обычно разделывают мясо. — У меня тоже есть! — провозглашает он, наблюдая за скривившейся губой Накахары. — Как у вас на улице, используют лезвие вместо шпаги? Кулаки это скучно, а вот дуэль на ножах! — он принялся опасно размахивать острым предметом по воздуху.       Чуе не нравилось происходящее, но почему-то совсем не пугало. Будто он и сам готов поверить в то, что видит подобное каждый день. Перед ним был самый настоящий фрик. Может психически больной. Эти предположения вводили в томительное размышление, но сменялись необъяснимым любопытством, несмотря на осторожность, сохранившуюся в позиции Чуи.       — Что за бред? — скептически фыркнул Накахара, отставив чашку почти допитого чая. — И что за «у вас на улице»? У меня вообще-то дом есть, — сам не зная зачем, информирует он, прикусив язык. Дазай мог иметь в виду совершенно не это, но импульсивные порывы Чуи выдают его первые самопохоронные мысли с потрохами.       — Ты устраиваешь дуэли дома? — Дазай склоняет голову набок, а затем примирительно улыбается на вскипевшие нервы Чуи, бросив нож обратно в ящик и подняв ладони в сдающемся жесте.       — Что тебе от меня нужно? — наконец требовательно парирует Накахара. Любезность этого приглашения на чай была уж очень натянутой, неестественной. Кто вообще додумается приводить в дом случайного человека с улицы? Они толком знакомы пару часов, если эти словесные кошки-мышки вообще можно было назвать знакомством.       Осаму отреагировал на этот вопрос с особым изумлением, даже оглянувшись позади себя, мол не к нему обращаются, и едва не вписался носом в дверцу полки. — Мне? — растянуто переспрашивает он, а затем делает вид, что прокашливается, чтобы не выдать улыбку раньше времени. — Не веришь в чистоту моих помыслов? Знаешь, доброй души человек не может просто так пройти мимо забитой дворняжки. Всё тащит в дом… Так что, будешь моим домашним пёсиком?       Лукавый блеск в глазах. Прыск звонкого смеха. Конец Чуиного терпения. Точка так называемого невозврата, когда парадоксально стало понятно, что они не останутся просто незнакомцами.

***

      Чуя всё никак не мог до конца понять, почему любое действие или высказывание Дазая казалось крайне неоднозначным. Чем он руководствовался при мысли о том или ином? Что за эмоции скрывала его повседневная мимика?       Единственное, в чём Накахара точно не ошибся по первому впечатлению об этом человеке, так это жизнь в более чем достатке. Об этом свидетельствовала и одежда, и обстановка в квартире, и многие другие на первый взгляд неприметные дорогостоящие вещицы. Правда, Дазай в повседневной жизни будто всеми силами старался относиться к этому не просто как к данности, а как к чему-то пренебрежительному. Одежда вечно мятая, бирки оторваны, светить немало стоящими вещами в квартире тоже не любил — Чуя только позже совершенно случайно узнал о наличии дорогой техники, небрежно сгребённой в один ящик у Осаму в комнате. Не стоит лукавить — поводов для зависти было много. Накахара «боролся со злом» скорее из гордости, чем из желания оказаться на чужом месте. Быть может именно эта черта его характера позволила не оборвать их общую историю на корню.       Дазай странный. Во всех смыслах этого простого прилагательного. Он обладатель такого нестабильного характера поведения, что со временем Накахара и понял, почему Осаму в нём заинтересовался. Они были похожи крайне ограниченным кругом общения. У обоих несколько своеобразные причины, но это стало тем, что в итоге сблизило их дружеские узы.       Накахаре не нравилось наведываться в чужой дом, даже когда появлялись гарантии, что в квартире они вновь могут остаться вдвоём. Поэтому наиболее частым времяпрепровождением были прогулки дотемна, абсолютно везде, куда только ноги занесут. Хмурость превращалась в смех, ребячество сопровождалось раздражительностью, но, наверное, именно это можно назвать полноценной подростковой жизнью.       Однако до сих пор в штыки иногда вставали такие «особые» дни, когда Чуя намеревался не возвращаться домой как можно дольше. Посвящать в это кого-то напрямую ему не хотелось, но с Дазаем этого и не пришлось делать для того, чтобы его поняли без слов. Накахара искренне боялся привыкнуть к чужой любезности, позволяющей время от времени ему оставаться на ночь, греться в морозы, перекусывать нормальной едой, а затем несколько часов на пару играть в приставку. Это было как бы слишком много, чтобы сам Чуя мог потом предложить что-нибудь взамен.       — Наша дружба крепче семьи, — как-то раз уверенно произнёс Дазай, выуживая из какой-то дальней полки бутылку дорого на вид вина. Он сразу замечает, как только Накахара уходит куда-то вглубь своих мыслей, поэтому вполне эффективно постоянно возвращает друга к реальности.       — Ты так считаешь? — задумчиво спрашивает Чуя, так и не удосужив его взглядом. Сегодня, как выразился Осаму, Накахара был слишком вялым, словно «слизняк без листика салата». За это выражение он уже получил нехилый тычок в ребро.       — Так оно и есть! — бодро убеждает Дазай, прекрасно зная тяжесть слова «семья», а уж тем более чего стоит столь громко сравнить это понятие с дружбой. Она у них за это время, к слову, действительно стала крепче любых других существующих уз в их жизнях.       Звон бокалов в руках Осаму привлекает строгий взгляд из разряда «что за чёрт на этот раз?» Дазай лишь самодовольно принимает его, довольствуясь тем, что наконец в полной мере завладел чужим вниманием, орудуя штопором.       — Я это слышу из твоих уст чаще, чем собственное имя. Приму за комплимент? — с характерным звуком пробка бутылки поддаётся. Дазай встречает почти укоризненный взгляд, который на лице Накахары лицезреть приходилось достаточно редко в подобных ситуациях.       — Восемнадцать только через месяц.       Дазай прыскает сразу после чужого высказывания, едва не расплескав всю жидкость из бутылки, её горлышко замерло над двумя бокалами.       — Ещё скажи, что не пробовал, — Осаму ухмыляется, зная «постыдный» ответ на этот вопрос. — Сигареты тоже с восемнадцати, но не припомню, чтобы ты сильно брал это во внимание, — Дазай с лёгкостью бьёт по нужным точкам. Курение с какого-то момента стало общей зависимостью, так что здесь они оба хороши, нередко деля одну сигарету на двоих, но по итогу выкуривая совместно в два раза больше на каждого. — Тебе, как маленькому гурману, должно понравиться.       — Это ведь Мори... — Чуя слегка хмурится, задумываясь о последствиях, но его умело перебивают:       — Это мой дядя, а не твой. Наслаждайся, — алкоголь зашипел, вливаемый в оба бокала до краёв. — К тому же, он давно знает. Не первый раз же, — Дазай говорит это с полнейшей беззаботностью, что является очередным доказательством того, что «домашний» мальчик имел куда больше вредных привычек и грешков на душе, нежели беспризорный Чуя.       Накахара хотел просто попробовать. Просто попробовал и дальше уже всё проще спихнуть на дурное влияние со стороны. Этот вечер стал одним из самых расслабляющих за всю Чуину жизнь. По мере поступаемой жидкости в организм всё больше клонило в сон, язык заплетался, но хотелось упорно продолжать говорить. Это было не то опьянение, когда тревожно и отчаянно желал забыться, как последний алкоголик без стажа, а, скорее, успокаивающее, заставляющее сжаться клубочком и прильнуть к успокаивающему теплу.       В памяти Осаму фрагментов с той ночи осталось больше. Они вместе расположились на его кровати, он урывками помнит касания нежных рук, дыхание у самой шеи, откуда постепенно стягивались бинты. Они почти никогда не заговаривали об этом напрямую за два года общения. Лишь упоминания, расплывчатые описания, никогда не казавшиеся действительно развёрнутым ответом или предысторией того, откуда берутся шрамы. Всё было понятно без слов, и только сейчас они физически прочувствовали каждый телесный «изъян». Дазай не остаётся не при делах. С его стороны следуют не менее настойчивые касания. Чуя постоянно был в синяках и ссадинах, и вот о них Осаму хотелось действительно позаботиться, в отличие от «рисунков» на собственном теле.       Длинные пальцы зарываются в огненные пряди, мягко натягивают податливые локоны. Несмотря на те «сложные» условия, в которых жил Чуя, за собой он действительно следил. Да, далеко не самая новая одежда, но вот его душистые волосы и чистая гладкая кожа, которую он продолжал испытывать на прочность в уличных потасовках, выдавали в нём некую нотку элегантности. Дазай нередко предлагал Чуе пользоваться душем в его квартире, мол, «раз уж всё равно здесь». Накахара всегда упрямился, движимый под своим фасадом гордости, наверняка, одной лишь неловкостью. Он не любил пользоваться чужими вещами, но в той или иной степени в итоге этот дом ему стал куда бо́льшим домом, нежели свой собственный.       Осаму чувствует тёплое дыхание в свою шею. Накахара прижался к нему всем телом, свернувшись почти калачиком. В таком положении он казался ещё меньше, чем обычно. Что-то несвязное из его уст продолжало щекотать где-то в области ключиц, а Дазай плавно водил рукой по чужой голове, спускаясь к спине, вырисовывая неведомые узоры, словно в попытке воспроизвести расслабляющий массаж, и возвращались к шелковистым волосам. Невесомый поцелуй в макушку — высшая степень его привилегий на этот вечер в отношении Накахары. Два человека со своими проблемами и чертями в голове разделяют одну кровать, будто спасительный корабль, по разные стороны которого они оказались больше чем семьёй.

***

      Время идёт нескончаемо быстро, но никак не хотелось верить в то, что всё хорошее однажды заканчивается. С наступлением совершеннолетия Чуя не почувствовал прилив особо тяжкой ответственности. Ответственным за себя он был и до этого абсолютно всегда. А вот плохо это или хорошо ещё предстояло узнать. Смешно, но вопросы жизни его интересовали не в первую очередь. К настоящему моменту перед ним более остро нарисовался вопрос, куда вдруг внезапно исчез Дазай.       Во дворе он перестал появляться, на редкосортные сообщения в телефоне он и до этого редко отвечал, но сейчас пропал с радаров окончательно. В своих раздумьях Накахара гадал, что могло случиться. Затем убеждал себя в том, что уж с этим то человеком ничего серьёзного уж точно случиться не может. Затем выскакивала дурацкая мысль «а что если…» и этот замкнутый круг продолжался.       В один из дней Чуя решился явиться на порог лично, просто потому что ещё чуть-чуть и его домыслы его бы и довели. Дверь в квартиру ему открыл Мори Огай — тот самый дядя Дазая, с которым по каким-то причинам Чуя старался «в гостях» не пересекаться, правда, далеко не всегда выходило. На свой вопрос он получил такой ответ, который поверг его в ещё большее замешательство, чем если бы он узнал, что Дазай, к примеру, повесился.       — Он переехал, — спокойно отвечает Мори, а затем буквально добивает: — Вы же хорошо дружите, полагаю он должен был сказать. К тому же, он просил, чтобы ты не мёрз на улице, так что, когда я дома, можешь заходить.       В этот момент Чуя впал в полнейший ступор. Во-первых, сама это новость и тот факт, что Осаму ни слова не сказал, обескураживали. Во-вторых, под каким чёрт возьми предлогом он осуществил столь сомнительную просьбу заходить Накахаре в квартиру без самого Дазая? Какого хрена более взрослый человек согласился пускать, условно, не пойми кого на порог? Что про него успел наболтать Осаму, что подобное могло стать необходимостью? Да Чуя в жизни больше на чужой порог не сунется, если всё будет выглядеть именно так!       Накахара не помнит, что именно в тот момент промямлил в ответ на мгновенное предложение зайти, но помнит ощущение тысячи осколков, пронзающих его грудь. Именно так ощущается предательство? Почему нельзя было прямо сказать, а не играть в молчанку до такой степени, что Чуя узнаёт новость от третьего человека? Что-то нещадно сдавливало горло. Возможно, это отрезвляющая пощёчина судьбы, напоминавшая о том, что «лучшим другом» можно стать только самому себе. Накахара злился и уже не понимал, на кого именно. Отчего то он представил, что если вдруг звонок всё же раздастся, стоит высказать всё, а затем ждать подробных объяснений.       После узнавания о чужом переезде жизнь легче не стала. Чуя никогда не чувствовал себя настолько одиноко. Он корил себя за эту привязанность или даже зависимость, но ноги сами приводили его в чужой двор, бесцельно сидеть на качелях и закуривать очередную сигарету. Самостоятельность была залогом его успеха по жизни, а этот случай выбил его из колеи. Он был уверен, что если не будет пользоваться предлагаемыми привилегиями ещё тогда со стороны Дазая, то легко реабилитируется в случае их потери. Только вот, ни черта.       Жизнь учит забывать своих друзей, но тогда Накахаре казалось это чем-то нереальным. Он продолжал метаться от тоски к гневу, но самым паршивым в этих качелях было то, что он продолжал в глубине души ждать звонка. Правда, ждал его так долго, что перестал.

***

      Чуе пришлось воспользоваться предложением, и пару раз в квартире Мори он действительно бывал. Это вышло совершенно неожиданно для него самого, но углубляться в мрачные подробсти сейчас никак не хотелось. Его пугала мысль о том, что чисто технически он будто приходит в гости к левому мужчине в возрасте, но на деле всё оказалось не так плохо. По крайней мере, Огай был в моменте меньше похож на какого-нибудь маньяка, чем рисовало воображение Накахары. Честно сказать, теперь он даже рад, что пересилил самого себя в этом вопросе, ведь в противном случае он бы так и не узнал всей правды.       На деле Осаму переехал не просто абы куда, а в квартиру, оказывается, имевшегося старшего брата. Если ещё точнее, то этот брат в тот момент умер и завещал жилище именно ему. О вопросе резкости такого кардинального решения не стал говорить даже Мори, но Чуя в целом довольствовался и этой важной информацией. В моменте ему показалось, что дядя Осаму стал рассказывать это из жалости к неведению Накахары. Чуя ненавидел жалость к себе, но в сложившейся ситуации держал уши навостро и плевал на причину своего просвещения в это дело с высокой колокольни.       С одной стороны, это заставляло побеспокоиться о состоянии Дазая на тот момент. Поскольку Чуя ничего не знал о его брате, он не знал и об их взаимоотношениях. Но, должно быть, потеря близкого это всё равно больно. С другой стороны, это, чёрт возьми, не причина исчезать в никуда и не удосужиться даже отправить сообщение. Ни слова, ни звонка, ни голубиной почты в крайнем случае, ровным счётом ни-че-го. Словно и их дружба не значила для него совсем ничего…

***

      Сколько времени прошло с тех пор, сложно даже вспомнить. В один день просто пришло сообщение. Чуя убеждал себя, что уже успел всё отпустить, но на моменте прочтения первого же слова «здравствуй» понял, что рана кровоточит, если до неё чуть дотронуться.       Накахара уже не тот забитый мальчик, ему удалось встать на ноги, и его устраивала самостоятельная жизнь. Жизнь без пьющих родителей, без драк, жизнь, в которой он в полной мере может сам себя обеспечить. Разве что избавиться от привычки закуривать так и не вышло. Но стали ли они с этим человеком чужими? Необъяснимый электрический разряд проходит по его пальцам, когда он печатает сообщение. Почему-то уже сейчас Чуя думает о том, что неизвестность его пугает, но если всё ведёт к новой встрече…       Секунды кажутся вечными, сердце колотится не как у взрослого человека, а как у того самого подростка, неразбирающегося в собственных чувствах. Но далеко ли он ушёл в самопознании с тех пор?.. Палец зависает над кнопкой «отправить». Он в одно мгновение мысленно раскритиковал смысл им же написанного и вместо отправки вдруг выключает экран телефона. Да, он, кажется, стал определённо ещё хуже в выражении мыслей, чем раньше. К чёрту это всё, и если вдруг они действительно должны были стать чужими людьми, а не… Но затем экран с входящим сообщением загорается сам.       «Что, даже не спросишь, как дела?»