Последний лот

На Avenue Matignon, 9 Ричард оказался за полчаса до назначенного времени — слишком боялся опоздать. Его встретил высоченный черный охранник в темно-синем костюме, безупречности которого трудно было не позавидовать. Дик назвал имя Алвы, и перед ним тут же открыли дверь. Он раньше не был на больших дневных торгах Christie’s, но процедуру знал, поэтому подтвердил регистрацию, взял отложенную для них табличку с номером сорок восемь — ровно по количеству грехов и добродетелей, отметил про себя Дик — и стал исподтишка разглядывать постепенно прибывающих участников аукциона. Публика была разношерстной: пара похожих на дородных пингвинов бельгийцев, американские дилеры с чуть более свободными манерами, несколько избыточно серьезных музейных закупщиков, пара респектабельных антикварных репортеров. И Эмиль Савиньяк, который подмигнул Дику и сразу бросился кокетничать со строгой женщиной с острым асимметричным каре — безуспешно и бесстыдно. Алва, в слишком теплом для мягкого парижского октября узком черном пальто, появился за пять минут до начала. Быстро вошел, пересек лобби, коротко приветствуя знакомых, и, не удостоив Ричарда взглядом, прошел в зал превью. Тому ничего не оставалось, как последовать за ним. Дик знал, ради какого лота они здесь: «Три дерева» Рембрандта ван Рейна. Знаменитый офорт с драматическим, разделенным светом и тенью пейзажем и едва различимыми любовниками в углу. Судя по заявленному эстимейту €120 000 – €160 000, эксперты Christie’s сочли его средним отпечатком — коллекционной редкостью, но не таким сокровищем, какими считались ранние варианты. Алва наклонился к витрине, чуть изменил угол, поймал боковой свет — и выпрямился. Лицо его не выражало ничего, но Дику показалось, что он доволен. Не задерживаясь больше ни у одного лота, Алва прошел в зал и занял место во втором ряду с краю. Дик сел через одно сиденье — ближе просто не решился. Чуть заметно скривив губы, Рокэ бросил пальто на стул между ними, но больше ничем не обозначил, что видит своего ассистента. Что ж. Легко не будет — это Дик и так знал. На трибуну поднялась та самая суровая шатенка в изумрудной шелковой блузке, с которой в фойе разговаривал Савиньяк. — Дамы и господа, добро пожаловать в Christie’s Paris на наши сегодняшние торги. Мы начинаем. Напоминаю, что расчеты ведутся в евро. Шаги будут объявляться по ходу. Если вы хотите сделать ставку, поднимайте номер так, чтобы я его видела. Аукцион открывался живописью. Их графический блок шел ближе к концу, поэтому Ричард чуть расслабился и смог оглядеть зал. На первом ряду перед ними сидели несколько почтенных джентльменов, похожих манерами на Дорака, но заметно уступающих патриарху в царственности. Чуть дальше собралась группа людей помоложе — Дику показалось, что они представляют небольшие музеи. В центре смутно знакомый дилер что-то очень горячо шептал на ухо клиенту. Сзади расположились «вольные слушатели» — репортеры и любопытствующие. Но главная опасность таилась в правой части зала — там разместились пять стоек, за которыми стояли ассистенты с телефонными гарнитурами. Именно они принимали ставки из Лондона и Нью-Йорка. Первые несколько лотов торговались вяло, зал оживился только на «Вечернем пейзаже с каналом и двумя фигурами» Ван дер Неера. Это была камерная сценка: женщина с корзиной и рыбак, стоящие над водной гладью с серебристой лунной дорожкой. Торги начали с тридцати тысяч и стремительно дошли до пятидесяти восьми. Когда из нескольких претендентов осталось только двое, темп заметно ускорился, и атмосфера в зале изменилась. Ричард всем телом почувствовал, как сидящий справа Алва отреагировал — он не участвовал в торговле, но из его позы исчезла обычная вальяжность, а пальцы, еще минуту назад лениво постукивавшие по пластиковой табличке, теперь отбивали быстрый, напряженный ритм. Он неотрывно следил за выражением лица аукционистки, которая сейчас больше всего походила на дирижера еще не вполне сыгравшегося оркестра. Выиграл телефон — молоток опустился на верхней границе эстимейта, 65 000 евро. «Хорошая охота, — театрально прокомментировал коллекционер из первого ряда. — Но ждем Рембрандта». Когда изображение «Трех деревьев» появилось на экране, страницы каталогов зашуршали почти оглушительно. — Лот восемьдесят пять. Рембрандт ван Рейн, «Три дерева», 1643 год, офорт. Эстимейт — сто двадцать — сто шестьдесят тысяч евро. Открываю торги на ста тысячах. Слова аукционистки были встречены короткой паузой, и тут же в воздух взметнулся десяток табличек. — Сто тысяч. Сто десять. Сто двадцать. Ассистентка у стены сделала отрывистое движение, подхваченное ведущей: телефон вступил в игру. Сто сорок. Ричард повернулся к Алве — тот был почти нечеловечески неподвижен. — Сто тридцать. Сто сорок. Сто пятьдесят — зал. Девушка на телефоне коротко кивнула и снова подняла руку. — Сто шестьдесят. Следующий шаг — двадцать тысяч. Несколько табличек в зале опустились, но их оставалось еще достаточно. Алва не двигался. А Ричард, кажется, перестал дышать. Чего он ждет? — Сто восемьдесят, зал. Отвечаете? Двести. Телефон дал двести двадцать. — Двести сорок. Номер сорок восемь.   Ричард пропустил момент, когда Алва поднял табличку. Но зал заметил — на них начали оборачиваться.   Телефон ответил.   Алва не опустил руку — его лицо было почти беззаботным.   — Двести шестьдесят. Чем ответит телефон?   Пауза.   И — следующий шаг.   Зал замер. Табличка 48 все еще была поднята.   — Двести восемьдесят. Ставки?   Все взгляды обратились к телефонной ассистентке. Она напряженно слушала, прижимая гарнитуру.   И тут Ричарда осенило. Он приложил к уху телефон и одновременно поднял руку — точно так же, как она. Голова аукционистки, а за ней и головы всех присутствующих, повернулась в его сторону. Он сделал вид, что прислушивается к словам невидимого собеседника. И встретился взглядом с Алвой. В глазах Рокэ вспыхнуло яростное изумление — и тут же сменилось мальчишеским бешеным весельем. Ричард не выдержал и улыбнулся ему в ответ, понадеявшись, что для аудитории это будет выглядеть как тайный знак. — У них там клиент на линии, — громко прокомментировал кто-то. — Велел идти до конца. В тишине ассистентка опустила руку: ее абонент сдавался. На трибуне выдержали паузу: — Двести восемьдесят тысяч — раз. Двести восемьдесят — два. Раздался финальный удар молотка. — Продано. Номеру сорок восемь. Из ступора Ричарда вывел невесть откуда взявшийся Савиньяк. Он перегнулся через спинку пустого стула между ним и Алвой и почти завопил, глядя поочередно то на одного, то на другого: — Ну и спектакль! Рокэ, ты так уверен, что это ранний оттиск? Ричард, кто у вас был на связи? В голосе Алвы не было и тени той озорной ярости, что владела им несколько секунд назад. — Да я абсолютно уверен. Я видел рельеф и следы сухой иглы: они стираются уже к пятому отпечатку. Этот офорт очень ранний и стоит все триста пятьдесят. И никого у Ричарда не было на телефоне. Он мне подыграл. Савиньяк восхищенно присвистнул. Торги продолжались, но зал уже не слушал — все обсуждали битву. Вдруг Алва снова поднял номер. — Тридцать тысяч. — Тридцать — раз. Тридцать — два. Ставок нет? Продано. Аукционистка взглянула прямо на него: — Merci, monsieur, — за ее сдержанным профессиональным тоном на секунду послышалось не то восхищение, не то осуждение. Седовласый господин впереди обернулся и сказал: — Вот сейчас вы ее убили. Никогда не видел, чтобы Северс вообще уходил без борьбы и по нижней планке просто потому, что зал устал. Блестяще сыграно, Алва. Они вышли вместе. Савиньяк, бурно жестикулируя, что-то доказывал Рокэ; тот молча и отстраненно кивал. Ричард просто обессилено тащился за ними. Рокэ остановился так резко, что Дик чуть не налетел на кашемировую спину. Савиньяк осекся. — Окделл, — сказал Алва. — Я заеду за вами утром. Будьте готовы к недельному путешествию. На сегодня свободны. И зашагал прочь, по залитой теплым светом улице, даже не проверив, идет ли за ним Эмиль. Тот пожал плечами и догнал Алву.  Ричард смотрел им вслед и только сейчас понял, что его трясет от азарта. И от того, что Алва действительно позвал его с собой.