Желание

В лесном домике с утра стояла непривычная тишина. Минхо с трудом разлепил глаза и почти машинально потянулся к пустой стороне постели. Джисона рядом не было. Обычно он уже возился на кухне, звякал посудой или возвращался с подносом еды. Но в этот раз — пустота. Даже сон, разделённый на двоих, оказался холодным: без объятий, без привычного тепла плеча. Джисон прекрасно дал понять, что всё ещё в ярости. Такое молчание было лишь однажды — тогда, когда стая Минхо напала на стаю Джисона ради территории. Из всей стаи выжил только он. Потому что Минхо не смог убить. Он влюбился в эти карие глаза, в серебристо-серую шерсть, в человеческий облик, в характер, в злость и даже в страх. Пройдя мимо гостиной, где сопел его бывший вожак, Минхо задержал дыхание. Потом проверил кухню — пуста. Лишь тёплый след от чужого прикосновения на столе говорил, что Джисон недавно здесь был. Минхо шагнул наружу. Джисон сидел спиной к дому, прямо на сырой земле, и смотрел в лес так, будто в ветвях прятался ответ на все его мысли. Минхо остановился, чувствуя, как сердце болезненно сжимается. Когда-то он был готов разорвать любого, кто посмеет прикоснуться к Джисону или хотя бы обидеть его взглядом. А теперь сам оказался тем, кто предал его доверие. Он хотел верить, что поступил правильно, помогая бывшему вожаку. Хотел верить, что Джисон поймёт. Но расстояние между его спиной и его сердцем казалось больше, чем весь этот лес. Джисон сжал колени, опустив голову. Лес казался слишком тихим — тишина, в которой мысли кричали громче ветра. Он чувствовал каждое дыхание Минхо за спиной, и это жгло, словно огонь. Хотелось повернуться, встретить его взгляд, но ещё сильнее хотелось защитить сердце от очередного удара. Крис обещает силу. Крис обещает будущее. Но разве раньше всё не рушилось именно от этих обещаний? – Не выбирай его, Минхо… пожалуйста, – слова слетели почти шёпотом, но Минхо уловил каждую букву. Для Джисона он был последней ниточкой к жизни. У Минхо оставалась стая, какие-то связи, выбор… А у него не было никого. – Ты — всё, что у меня осталось. У меня ведь никого больше нет. Минхо не колебался. Сделал шаг вперёд и обнял его, прижимаясь к спине так крепко, будто хотел удержать от развала весь его мир. Наклонился, касаясь губами макушки, и тёплым шёпотом укутал Джисона: – Всё будет хорошо. Я обещаю. Слова звучали как мантра, как заклинание. Но Джисон не мог им поверить до конца. Его пальцы, дрожащие, вцепились в руки Минхо — не отпуская, будто клещи. Он боялся, что если ослабит хватку, всё исчезнет. Внутри бушевала паника. Как объяснить этот животный страх? Как признаться, что каждую ночь, стоит только закрыть глаза, он видит одно и то же — Минхо, раненого, истерзанного, в крови. Видение жгло душу, и Джисон не знал: это просто сон или предупреждение. Он сдерживал слёзы, сжимал зубы, но сердце стучало громко и рвано, выдавая всё, чего он не мог произнести. *** – Нашёл! – Феликс распахнул дверь медпункта так резко, что та ударилась о стену. С утра он гонялся за запахом Чонина, но каждый раз словно упускал его из рук. И вот — наконец. Он замер на пороге. На добрых полминуты. – Ты чего? – Чонин улыбнулся легко, будто всё в порядке. Сидел на кушетке в одних трусах и носках, а его тело было исчерчено красными полосами и багровыми пятнами, будто кто-то писал по коже болью. Феликс вдохнул и понял, что всё утро чувствовал — металлический запах крови, перебивающий обычный аромат Чонина. – Чонин-а... кто это сделал? – Упал, – Ян по-детски неловко взъерошил волосы, упрямо глядя куда угодно, только не на Феликса. – Мне же сказал, что ты котёнка с дерева спасал, – медбрат, не веря ни единому слову, осторожно промывал рассечённое плечо. – И упал, – Чонин повторил чуть тише, зашипев от боли. Будто если повторять достаточно долго, это станет правдой. – Нечаянно. – За нечаянно бьют отчаянно, Ян Чонин, – подытожил медбрат и много значительно посмотрел на Феликса и уже говорил с ним – Я предложил обратиться с заявлением в милицию, но он ни в какую. Это уже не первый раз. Ты знал? Сил у меня смотреть на подобное больше нет. У Феликса зашатались ноги. Как не в первый раз? Как он мог упустить такое. Чонин никогда не подавал вида что с ним происходит нечто подобное. Феликс копался в своих воспоминаниях лихорадочно. – Я правда упал с дерева, – уверял Чонин, когда медбрат покинул кабинет дабы дать им поговорить. – Это родители тебя так? – голос Феликса дрогнул, он сам не понял, когда сжал кулаки до боли. – Ты поэтому неделями на парах не появлялся? Из-за ран ходить не мог? Почему ты не сказал?! Чонин отвёл взгляд, словно потолок вдруг стал страшно интересным. Его губы дрогнули в тени улыбки, не дотянувшейся до глаз: – Я сказал… что упал. Чего тебе ещё? – Не ври мне! – почти выкрикнул Феликс, и тут же осёкся, потому что Ян вздрогнул всем телом, будто от удара. Тонкая грань между настойчивостью и насилием вдруг стала пугающе ощутимой. Феликс шагнул ближе, сел на край кушетки, стараясь говорить тише: – Чонин… я ведь не враг тебе. Я не стану смотреть, как ты в одиночку тащишь это. – А ты и не должен, – тихо ответил Ян, не поднимая глаз. – У каждого свой крест. Мой не легче, не тяжелее. Просто… мой. – Тебя калечат, – Феликс едва дышал. – А ты всё защищаешь их?! Чонин усмехнулся криво, в уголке губ мелькнула больная ирония: – Если я признаюсь, что всё это правда… тебе станет легче? Ты спасёшь меня? Заберёшь из дома? – он вскинул взгляд, и глаза его вдруг потемнели, горячие и усталые. – Нет. Просто будешь знать, что Ян Чонин — жалкая жертва. Феликс хотел возразить, но слова застряли в горле. Потому что впервые он увидел, насколько крепко тот держится за свою гордость. – Я не жалкая жертва, – Чонин почти прошептал, сжимая пальцы в простыне. – Я просто… живу, как умею. Феликс понял: если он сейчас скажет хоть слово неправильно, то Чонин выстроит вокруг себя стену — и тогда уже совсем не подпустит. — Давно они так с тобой?.. — голос Феликса дрожал, когда он осторожно протянул рубашку, помогая натянуть её на плечи. Чонин чуть приподнял брови и пожал плечами, будто отвечал на пустяк: — Сколько себя помню. Феликсу словно в грудь вогнали нож. Подбородок предательски задрожал, дыхание сбилось. Когда он протянул другу брюки, слёзы уже катились одна за другой, сжигая кожу. Он упрямо пытался моргать чаще, но взгляд сам возвращался к страшным отметинам — к синякам, к ссадинам, к следам ударов, что уродовали знакомое тело. — Чонин… — выдохнул он с хрипом. — Я... я такой никчёмный друг. Я ведь ничего не видел, ничего не понял. — Он зажал лицо ладонью, будто стыд мог спрятать. — Все твои исчезновения, макияж, отстранённость… Я думал, это твой характер, твоё настроение… А это была боль. Настоящая боль, которую ты прятал. — Эй-эй, — Чонин поспешно заговорил, будто пытаясь спасти уже не себя, а его. — Всё нормально, слышишь? Со мной всё в порядке. Я привык. Это заживёт. Он сказал это с улыбкой, но голос сквозил холодом. Слишком много тяжестей давило на него: волки, простуда, кошмары, родители. А теперь ещё и Феликс, который плакал так, словно мир рушился прямо у него в руках. — Пожалуйста, только Сынмину не говори, — почти умоляюще добавил он, — не нужно. Феликс протянул руки — и в ту же секунду отдёрнул их, будто обжёгся. Сердце сжималось от желания прижать Чонина к себе, укрыть, защитить, но каждый свежий синяк, каждая ссадина кричали ему: «Не тронь, будет больно». Он стоял в шаге от него, не находя себе места, и только пальцы дрожали в воздухе, словно искали точку опоры. — Я... я даже обнять тебя не могу, — выдохнул он с отчаянием. — Чонин, как ты всё это терпишь? Чонин улыбнулся так, будто хотел разрядить тишину, но улыбка вышла кривой: — Терплю, потому что другого выхода нет. А ты не вини себя. Мне хватает твоего присутствия. — Он чуть склонил голову, глядя прямо в глаза другу – Не смей уговаривать меня писать заявление. Эти слова вонзились в сердце Феликса острее любого ножа. Он сжал кулаки, сдерживая новый поток слёз. – Может, пойдём поедим? – Чонин мельком взглянул на экран телефона: там горели пропущенные звонки и сообщения от Феликса. На секунду мелькнула мысль написать Сынмину — просто спросить, как у него дела. Но пальцы так и не набрали ни единого слова. Они вышли из медпункта и вскоре оказались в маленьком кафе неподалёку. Тёплый аромат кофе и свежей выпечки витал в воздухе, но Чонину казалось, что всё это давит на него, словно чужой уют, в который он не вписывается. Они сделали заказ и сели за угловой столик. Чонин осторожно сел боком, чтобы спина не касалась жёсткой спинки стула. Феликс всё это время смотрел на него пристально, не моргая. – Прекрати так смотреть! – шикнул Чонин, раздражённо поправляя рукава. – Как? – Феликс сделал вид, что не понимает. – Как будто тебе меня жаль. Это бесит. Феликс сжал губы, но не отвёл взгляда: – Но мне тебя правда жаль. – Тогда сделай одолжение и не показывай этого при мне, – Чонин отвернулся к окну, пряча в отражении боль и злость. – Какой ты упёртый. – Какие тут люди! – на стол с грохотом упали папки, из которых торчали листы, фотографии и карандаши. Хёнджин, как всегда, выглядел так, будто только что сошёл с подиума. – Надеюсь, вы не против моей компании. Есть в одиночестве — скука смертная. Он бесцеремонно стащил со следующего столика стул. Скрип по кафельному полу прошёлся по ушам так, что несколько посетителей оглянулись, но Хёнджина это ничуть не смутило. Он уселся рядом, закинув ногу на ногу. Феликс закатил глаза. – Разве кровососы не питаются кровью? Что ты забыл в кафе? – Солнышко, вдохновение, – протянул Хёнджин сладко, будто речь шла о лучшем десерте. Чонин прыснул от смеха, прикрыв рот ладонью. Ему всегда нравились их пикировки: лёгкие, быстрые, колкие. Хёнджин действительно цеплял его своей прямотой. Он мог с серьёзным видом сказать: «Порезался? Приклей пластырь. Кто-то умер? Ну, и ты когда-нибудь умрёшь». Это не значило, что в нём не было эмпатии — он умел посочувствовать. Но нытьё с ним не проходило. – У меня сочинение на основе «Ромео и Джульетты», – продолжил Хёнджин, щёлкнув пальцами по обложке папки. – И, кроме «пубертатный психоз», я пока ничего умного придумать не могу. Чонин захохотал громче, привлекая взгляды нескольких студентов за соседними столами. – И для твоего сведения, зайчик, я на диете, – добавил Хёнджин, раскрыв папку. – Кровь временно не пью. Внутри оказалась целая россыпь заметок: фотографии актёров в роли Ромео и Джульетты, цитаты из пьесы, пометки на полях, где витиеватым почерком Хёнджина красовались комментарии вроде «слишком тупо» и «отличная драма». Феликс скривился, но Чонин лишь качал головой, наслаждаясь их перепалкой. Для него слова про «кровососа» были всего лишь шуткой. — «Ромео и Джульетта» — великая, хоть и печальная история любви, — произнёс Феликс, разглядывая фотографии актрис в роли Джульетты. Он тихо улыбался, будто ловил в кадрах знакомое чувство. — Чушь в красивой упаковке, — парировал Хёнджин. — Я просто не нахожу слов, а сдавать через неделю! — Так не пиши «хорошее». Пиши то, что думаешь, — невозмутимо посоветовал Чонин. — Если получишь плохую оценку, можно наехать на преподавателя: мол, не способен слышать отличающееся мнение. Сколько людей — столько и мнений. — Гениально! — Хёнджин расплылся в широкой улыбке, как будто только что открыл Америку. Было удивительно видеть, как его дух вдохновляется такой простой мыслью. — Какие вы не романтичные, — пробурчал Феликс. — Смерть во имя любви — разве это не героично? В этот момент официантка принесла заказ. Хёнджин с ловкостью убрал с табля топившиеся папки, чтобы никто не пролил соус на «искусство». — Умереть, защищая свою любовь — вот что по-настоящему героично, — сказал Хёнджин, разглядывая блюдо так, будто в нём скрывался смысл жизни. — Но будь я Ромео, а Феликс — Джульеттой, я бы сперва убедился, что он точно мёртв. Подождал бы. Либо сам бы умер, защищая его. Но столько драматизма… Нет уж. — Согласен, — кивнул Чонин и допил чай, улыбка играла на губах — лёгкая, спокойная, почти довольная. – Кстати, Чонин, ты в порядке? – поинтересовался Хёнджин, склонив голову набок. – Ты словно на иголках сидишь. Больно? Он ещё при входе уловил запах крови и застарелых царапин, но решил спросить лишь сейчас — для себя. – Да. Просто упал с дерева. Котёнка спасал и неудачно сорвался, – без тени смущения ответил Чонин. Феликс закатил глаза на эту откровенную ложь и сунул в рот бутерброд, лишь бы не выдать резкий комментарий. Хёнджин заметил всё — и его реакцию, и осторожный тон Чонина. Но вместо вопросов только слегка улыбнулся и кивнул. – Забавно, – протянул он, опираясь локтём о стол. – Сынмин тоже любил говорить подобное, когда приходил после драки. Вы такие забавные, когда врёте. Он сказал это так непринуждённо, словно говорил о пустяках, но в голосе сквозила тихая насмешка — намёк, что правду он знает, просто не собирается вытягивать её прямо сейчас. Чонин напрягся всем телом. Хёнджин продолжал улыбаться — слишком прелестно и слишком спокойно, не сводя с него взгляда. Иногда он чуть прищуривался, будто пытаясь заглянуть глубже, прямо в голову. – Не говори Сынмину, – произнёс Чонин твёрдо, почти приказом. Хёнджин моргнул, потом фыркнул возмущённо: – Делать мне больше нечего, по-твоему? У меня сочинение горит, а после ещё ночная смена. Я не спасаю тех, кто об этом не просит. Хочешь страдать? Валяй. – Он махнул рукой в сторону Чонина, словно отметая его слова. В этот момент Чонин ощутил себя так, будто сидит голым среди людей: его тело, его раны — всё будто выставлено напоказ. – Прости, конечно, – добавил Хёнджин, – ничего против тебя не имею, но у меня своих проблем хватает. – И тут он ткнул пальцем в Феликса. – Я-то тут при чём?! – возмутился Феликс, чуть не подавившись бутербродом. Он так резко выдохнул, что чуть не расплескал чай. – Я вообще молчал всё это время! – Ты уже полгода отказываешься сходить со мной на свидание! – совершенно спокойно заявил Хёнджин, словно обсуждал прогноз погоды. Чонин выдохнул, когда внимание окончательно переместилось с него. *** Солнце больше не жгло, лишь мягко касалось кожи — осень в этом году выдалась удивительно тёплой, если не считать частых дождей. Сынмин вертел телефон в ладони, то зажимая его крепче, то отпуская, будто от этого могло появиться заветное уведомление. Но экран упрямо молчал. У них было еще правило — одно из самых болезненных. Первым писать или звонить имел право только Чонин. Иначе всё снова превратится в ссору. Сынмин устроился на толстой ветке старого клёна, наблюдая за территорией. Листья шелестели под лёгким ветром, но внутри него было тише, чем снаружи. Он украдкой скользнул взглядом на телефон, но снова не увидел ни одной новой строки от Чонина. Экран гас, оставляя лишь собственное отражение. – Не уверен, что мы вообще кого-то застанем в такое время, – произнёс подошедший напарник, закинув руки в карманы. Сынмин резко опустил взгляд и, не отвечая, легко спрыгнул с ветки. Земля глухо приняла его шаги. – Согласен, – коротко кивнул Сынмин, отряхивая ладони от пыли после прыжка. – Думаю, главе стоит пересмотреть дежурства. Ночью нужно больше глаз и зубов на периметре. Больше соратников... – его голос прозвучал твёрдо, но в глубине была едва уловимая горечь: чем больше стражей, тем меньше шансов выкроить время для себя. Напарник внимательно посмотрел на него. – Ты говоришь об этом так, будто сам не веришь, что дополнительная охрана что-то изменит, – заметил он, наклонив голову. – Или просто хочешь отвлечься от других мыслей? Сынмин дернул плечом, будто стряхивая с себя вопрос. – Мыслей слишком много, – отрезал он, не глядя. – Но долг один: держать территорию в безопасности. Напарник фыркнул, но больше ничего не сказал. Они оба знали: Сынмин не из тех, кто делится. Только деревья да ночная тишина знали, что за мысли на самом деле терзают его, когда он прячет телефон глубже в карман и снова поднимает взгляд к темнеющему лесу.