Желание

Oh, I hope some day I'll make it out of here

Even if it takes all night or a hundred years

Need a place to hide, but I can't find one near

Wanna feel alive, outside I can't fight my fear

– Сынмин? – тихо позвал Чонин, заглянув на кухню. Голос звучал виновато, почти робко. Сынмин стоял у стола, аккуратно нарезая овощи. Лезвие ножа мерно стучало по дощечке. – М? – короткий ответ, без взгляда. – Прости, – Чонин подошёл ближе, осторожно обнял его за талию и прижался щекой к спине. – Я правда не подумал. – Всё хорошо, – глухо произнёс Сынмин. Но в его голосе не было ни тёплого прощения, ни спокойствия. Только глухая усталость. Он помнил, как несколько часов назад метался по улицам, обзванивая всех, кого только знал. Как сердце сжималось, пока телефон Чонина молчал, брошенный на полу. Как тишина квартиры резала по нервам. А потом Чонин вернулся спустя несколько часов с улыбкой до ушей. Но они поругались. Из-за того что Чонин не оставил ни записки, ни сообщения не написал, не взял с собой телефон, поздно вернулся. И обвинение, от которого сердце Сынмина сжалось: «Ты меня оставил».. И вообще он на работу устроился и хотел поделиться новостью. – Всё хорошо, – повторил Сынмин, чуть громче, чтобы не сорваться. Но внутри кипело. Потому что это было совсем не хорошо. Чонин крепче прижался. Тихо, как будто боялся, что его услышат стены: – Мне было плохо. И я… я правда не хотел. Просто… Слова застряли. Сынмин наконец положил нож и выдохнул, очень медленно. Он повернулся, посмотрел на Чонина — и в этот взгляд поместились страх, злость, тревога, нежность… и боль. – Ты не можешь вот так исчезать, – произнёс он тихо. Чонин кивнул, словно ребёнок, который только что понял, что мир не так безопасен, как мечтал. Он снова уткнулся в грудь Сынмина, сжимая его рубашку, будто боялся, что тот превратится в туман и исчезнет. Сынмин обнял его, притянув к себе, и сгорбился чуть-чуть, будто в нём мгновенно устала каждая мышца. Он выдохнул. – Я уже говорил, что ты сведёшь меня в могилу? – попытался он пошутить, но голос выдал усталость, не юмор. Чонин медленно кивнул, глаза опущены, будто эта мысль была ему не чужда, а болезненно знакома. Сынмин коснулся его виска лёгким тёплым поцелуем, словно ставил печать: я всё ещё здесь. – Так какую работу ты нашёл? – В кафе. Там, где мы были после футбола. Давай помогу, – добавил он, будто очень старался быть полезным, нужным и нормальным. Он достал вторую доску, взял помидор… и начал нарезать, слишком сосредоточенно, словно от правильности этих кубиков зависела его жизнь. Сынмин наблюдал. И внутри всё сжималось. Тревога. Страх потерять. Желание укрыть, спрятать. И ярость на мир. Почему он всё делает по-своему?... – Почему именно то кафе? – голос сорвался на слишком спокойный тон. – Само получилось, – честно ответил Чонин. Даже не задумавшись, что такая фраза — нож в сердце. – Зачем тебе работать? – ласково спросил Сынмин. – Если тебе нужны деньги — скажи мне. Он не повышал голос. Он даже не двигался. – Я хочу быть полезным, – Чонин говорил спокойно, но чувствовал, как внутри Сынмина все кипит: ревность, злость. Он знал, что любое лишнее слово — и они снова будут ругаться. – Это всего лишь пробный период. Если не понравится — уйду. Обещаю. Хорошо? – Учёба? – Каникулы. А потом… могу брать вечерние смены. По выражению лица Сынмина было ясно — эти слова сделали только хуже. Чонин опустил взгляд и продолжил резать помидор, стараясь не нервничать. Пауза натянулась, как струна. – Дай, покажу, – наконец выдохнул Сынмин, глуша в себе желание просто смести всё со стола. Он взял у Чонина помидор и нож, но пальцы дрожали едва заметно. – Вот так. Смотри. Не надо так давить. Он резал слишком резко, слишком внимательно, будто если отвлечётся — сорвётся. – Ты не обязан доказывать мне, что можешь справиться один, – добавил он тихо, не глядя на него. – Я просто… не хочу, чтобы ты уходил туда, где тебе не место. – Откуда тебе знать, где моё место? – неожиданно резко бросил Чонин. – Может, ткнёшь пальцем и покажешь? Ты же у нас всё знаешь, да? Нож в руке Сынмина замер. Он медленно положил его на стол, словно боялся громким звуком сломать что-то хрупкое меж ними. – Знаю, – тихо сказал он – Он коснулся кончиками пальцев своей груди, прямо над сердцем. – Здесь. Вот твоё место. И я бы хотел, чтобы ты чувствовал это так же, как я. Он выдохнул, голос дрожал — не от злости, а от того, что держать всё это внутри становилось трудно: – Я сделаю для тебя всё, Чонин. Но… перестань исчезать. Перестань решать один. Как бы грубо это ни звучало — иногда, да, я лучше знаю. И это не про контроль. Это про то, что я хочу тебя защитить, а не потерять. Он взял ладони Чонина в свои. Пальцы будто боялись, что их оттолкнут — но Чонин не двинулся. Тогда Сынмин осторожно поднял его руки к губам и стал целовать — мягко, будто извиняясь кожей за каждое слово, что могло ранить. Чонин не выдержал и улыбнулся — внезапно, искренне, до тепла в груди. Было щекотно, и нежность будто разливала по телу тёплый мёд. Была в этом сдача — приятная, убаюкивающая. Хотелось раствориться, согласиться на всё, позволить Сынмину вести, решать, держать мир на его ладонях за двоих. Но как только он представил, что Сынмин уйдёт хотя бы на пару часов… Как тишина опять схватит горло… Как пустота накроет так же, как сегодня… …сердце болезненно сжалось. Он едва заметно вздрогнул и, почти неслышно, прошептал: – Я просто… хочу попробовать сам. Это не значит, что я уйду или… что меня нужно держать. – Он опустил взгляд, пальцы в руках Сынмина чуть дернулись. – Я ведь не в плену. Я просто… хочу убедиться, что могу стоять на ногах, а не только опираться на тебя. Сынмину ничего не оставалось, кроме как согласиться. Он выдохнул, будто проглатывая что-то острое, и, всё же удерживая Чонина за руки, тихо произнёс: — Хорошо. Попробуй. Но… если тебе станет плохо — ты возвращаешься. Не потому что ты не справишься, а потому что тебе не нужно справляться одному. Большие пальцы Сынмина невесомо провели по костяшкам его пальцев, будто он запоминал на ощупь каждую линию. Будто боялся, что скоро останется только память. *** Знакомство Феликса с отцом вампирского семейства и младшим братом Хёнджина сложно было назвать обычным. Его попытались пристрелить. Просто — стрела в лицо. Стандартный приём, как будто он заказал “эксклюзивное убийство, премиум-пакет”. Дверь особняка распахнулась, и мир будто вздохнул холодом. И — свист воздуха. Стрела, летящая прямо в него. Он не успел даже испуганно вдохнуть. Мир стал резким, как кадры в кино замедленной съёмки: пол под ногами, холодный воздух, глаза Хёнджина, мгновенно вспыхнувшие красным. Хёнджин шагнул вперёд быстрее мысли. Его рука взметнулась — и стрела остановилась в его кулаке, дрожа, словно всё ещё стремилась прорвать плоть. Затем Хёнджин сломал её бесшумным движением, будто хрупкую ветку. Феликс стоял неподвижно, сердце билось в горле, а ноги будто приросли к камню. Он видел, как древко стрелы медленно падает на пол, и только тогда понял, что снова может дышать. Душа уже собирала чемоданы и требовала срочно купить обратный билет. – Ты почти ранил его, Сону! – воскликнула мать, прижимая руку к сердцу, будто это в неё только что стреляли и она сейчас драматично упадёт на мрамор пола. – “Почти” не считается, – невозмутимо бросил Сону, опуская арбалет, как будто это была пластиковая игрушка, а не смертоносное оружие и осматривая его, как будто проверял, удобно ли лежит в руке. Феликс таращился на него с выражением: “Ты серьёзно? Ты только что попытался прошить мне голову, а у тебя лицо человека, который выбирает хлеб в супермаркете”. Сону посмотрел на него со сдерживаемой улыбкой. Хёнджин стоял молча, статуей, только мышцы на руках играли — от напряжения или от злости, Феликс не знал. Он выглядел одновременно как спаситель… и как тот, кто способен сломать тебе позвоночник. Стрела бы не ранила Феликса. Пролетела бы мимо и вонзилась бы в стену. Но реакция Хёнджина оказалась быстрее его расчётов. – Невероятно, Хёнджин! – горделиво заявил глава семейства, сияя так, будто его сын только что сдал экзамен на «Лучшего вампира столетия». – Сону, ты был прав — можно было стрелять прямо в Феликса. Семейство в сборе выглядело величественно: мужчина-воитель с самодовольной улыбкой, юный вампир с арбалетом, способный вызвать инфаркт даже у неживого, мать — нервно вдыхающая воздух, и Хёнджин — немой герой сцены. Но радость встречи длилась ровно секунду. Телефон отца завибрировал, едва он переступил порог. Один взгляд на экран — и спокойствие на его лице сменилось тяжёлой сосредоточенностью. – Нашли тело, — коротко бросил он, будто эти слова не должны были звучать в доме, где только что вернулся сын. Мужчина успел лишь коснуться плеча Хёнджина, как будто проверяя, что он действительно перед ним, а не очередной призрак из ночных дежурств. Затем — глубокий вдох, почти извинительный. – Мне нужно идти. Это важно. Он обратился к каждому взглядом, но дольше всего задержался на жене — как будто его уход ранил именно её, а не всех вместе. – Прости. Я постараюсь вернуться как можно раньше. Она растерянно подняла руки, словно пытаясь удержать его силой отчаянной семейной любви. – Какие ещё трупы? – голос сорвался, едва не дрогнул. – Твой сын вернулся! Но дверь уже закрылась. А Сону лишь перезарядил арбалет, вздохнув так, будто эта сцена была для него привычнее, чем должна быть. Он смотрел на Феликса внимательно, с приветливой улыбкой своими начинающими краснеть зрачками. Он был единственным, у кого были не длинные волосы, но такие же черные как у близких. В классических черных брюках, на которых была кабура на бедре, куда он прикребил свой убийственный инструмент, в узорчатой белой рубашке, а поверх была жилетка. Сону смотрел на Феликса — пристально, но без намёка на угрозу. Скорее с тем спокойным, оценивающим интересом, каким человек рассматривает новую книгу или мебель, прежде чем решить, нравится или нет. В уголках его глаз пряталась лёгкая улыбка, будто он заранее находил ситуацию забавной, хотя сам едва сдерживал серьёзный вид. Он был одет чуть проще, чем Хёнджин — аккуратные чёрные брюки, жилетка поверх светлой рубашки, рукава чуть закатаны. Никаких украшений, ничего лишнего — только чистая, продуманная простота, которая, как назло, делала его ещё более привлекательным. Короткие чёрные волосы, аккуратные движения, уверенная осанка — всё говорило о человеке, который привык держать себя спокойно, будто мир редко способен его удивить. Арбалет на бедре выглядел контрастно к его внешности — холодный металл среди мягких линий образа. Сону же обращался с ним так, будто это не оружие, а просто неуместный аксессуар, который ему почему-то приходится носить. Феликс, если быть честным, понял бы, что перед ним вампир, даже не зная про арбалет или семью. Не из-за угрозы — её не было. А потому что в нём чувствовалась странная, врождённая утончённость, которая у обычных людей встречается редко. Встреться они при других обстоятельствах, Феликс вполне мог бы подумать: “я хочу узнать его ближе”. Сону медленно приблизился, не сводя глаз с Феликса. Краснота в зрачках постепенно исчезала, словно его организм сам возвращал его в “мирный режим”, но взгляд оставался цепким. Любопытным. Чуть веселым. Бровь едва заметно приподнялась, и Сону будто решил: ну, кажется, этот человек не скучный. Если бы не арбалет минуту назад, он бы подумал, что знакомится с красивым, немного дерзким, но абсолютно нормальным парнем. Теперь же он просто стоял — и пытался понять, каким ветром его занесло в эту странную, изящную, вампирскую семейную драму. Сону вдруг коротко рассмеялся — звонко, искренне, будто только он один понял шутку происходящего. Он медленно подошёл ближе, взгляд не отрывался от Феликса, но не давил — скорее изучал, смаковал новое знакомство. Он протянул руку — ладонь в чёрной перчатке с открытыми пальцами, жест уверенный, почти элегантный: — Приятно познакомиться. Я — Сону. — Феликс, — ответил тот, потянувшись принять рукопожатие… Но пальцы Хёнджина мгновенно сомкнулись на его запястье, мягко, но безапелляционно опуская руку вниз. Свойственный ему тихий, почти рычущий тон: — Остынь, Принцесса. Сону вскинул взгляд на брата, губы скривились в обиженной усмешке, как будто его только что лишили конфеты. — Правда? — он недовольно фыркнул, глаза почти незаметно вспыхнули красным. — Не начинай с этим. Мы при гостях. Хёнджин встретил его взгляд, зрачки тоже загорелись. Мгновение — и напряжение в воздухе стало осязаемым, как статическое электричество. Они даже не двигались — просто смотрели друг на друга, будто ведя невидимый спор, телепатическую перепалку, известную только им. Слов не было — но эмоции между ними светились как искры в темноте: раздражение, упрямство… и тонкая, почти болезненная привязанность. — Дети, — устало вздохнула мать, закрыв глаза ладонью. — Вы ведь только что встретились. Они не слышали. Или делали вид, что не слышат. Наконец Сону первым отвёл взгляд, уголок губ дернулся вверх — не столько победа, сколько вызов. Он медленно вскинул бровь. – Эй! – вскрикнул Хёнджин и выглядел как ужаленый. – Так то! – Сону взмахнул воображаемыми локонами волос – Ты всё ещё такой же серьёзный, — тихо протянул он, едва заметно подмигнув брату. Хёнджин шумно выдохнул и процедил: — И ты всё ещё раздражаешь меня. — Это называется обаяние, — лениво потянулся Сону, всё ещё поправляя воображаемый локон. — Постарайся не ревновать и не завидовать, ладно? Хёнджин шумно выдохнул, закатив глаза. Сону, будто устав от собственного триумфа, прошёл дальше в гостиную, а мать поспешила за ним. Хёнджин повернулся к Феликсу, преграждая ему путь, словно тот собирался сбежать. — Ты серьёзно? — его взгляд полыхнул ревностью. — Ты правда познакомился бы с ним… если бы ситуация располагала? Феликс растерянно моргнул. — Ну… он кажется приятным. — Я же сказал!! — донёсся довольный победный вопль Сону из гостиной. Хёнджин резко обернулся к комнате, будто готов был лететь туда с кулаками: — Прекрати подслушивать! — Перестану, когда ты перестанешь думать такими криками, — лениво откликнулся Сону. — И вообще, приятно знать, что я произвожу… впечатление. — Не льсти себе! — фыркнул Хёнджин. — Это не лесть, это факт, — пропел Сону, и Феликс почти видел, как он там, за стеной, хищно улыбается. — Вот именно поэтому с ним тяжело, — пробормотал Хёнджин, тяжело выдыхая. — Не позволяй ему это услышать. Он раздуется от гордости и займёт весь дом. С гостиной донеслось: — Я возьму всего три четверти! Остальное — оставлю вам на память обо мне! Феликс не выдержал и тихо рассмеялся. Хёнджин бросил на него взгляд, полный страданий и предупреждения. — Не смей подпитывать его эго. Это как кормить дикое животное. Потом сам же и пожалеешь. Держи свои мысли под контролем. И снова из гостиной: — Я слышал! И я абсолютно ручной! – Слышал? Он ручной? – Феликс улыбнулся, направляясь дальше в гостиную, но... — Феликс. — Голос Хёнджина прозвучал неожиданно серьёзно. Он развернул Феликса к себе, ладони лёгкими, но настойчивыми кольцами легли на его плечи. — Пожалуйста, не вздумай влюбиться в него. Феликс моргнул, застигнутый врасплох. Хёнджин выглядел так, будто вот-вот начнёт читать клятву на поле боя — искренний, сосредоточенный, почти трагичный. — Это будет… нечестно, — продолжил он, драматично нахмурившись. — Я столько времени старательно, целенаправленно и с невероятным талантом пытался к тебе подкатить. Он говорил абсолютно искренне, но вид его — упрямого ребёнка, защищающего единственную любимую игрушку — сбивал серьёзность. — Мне будет крайне неприятно, если он просто зайдёт в комнату, улыбнётся и — бах — всё внимание твоё улетит к нему, — он махнул рукой, изображая воздушный взрыв. — Так что… прояви уважение. Справедливости ради, помучай его игнором годик. Максимум — два. Общайся отстранённо. Холодно. Дай ему страдать. Его глаза вспыхнули комичной решимостью. — А в идеале — влюбись в меня. Так правильно, красиво, логично и, честно говоря, заслуженно. Последние слова он произнёс с детским умоляющим оттенком, губы чуть поджались, взгляд стал почти влажным — настолько милым, что сердцу Феликса пришлось срочно решить, биться ли быстрее или просто сгореть. Уши Феликса предательски покраснели. Он открыл рот… но слова застряли, смущение будто спутало язык в узлы. Хёнджин заметил. И довольно улыбнулся. — Аааа! Перестаньте так орать мыслями! — раздался отчаянный вопль Сону из гостиной, будто он терпел пытку. — Не вмешивайся, Принцесса! — откликнулся Хёнджин, не оборачиваясь. Феликс не удержался и рассмеялся: — Почему принцесса? Хёнджин невинно пожал плечами: — Мама была уверена, что будет девочка. Имя, пелёнки… всё готовили. А потом — сюрприииз, второй сын. — Это травма на всю жизнь, между прочим! — возмущённый голос Сону донёсся из глубины комнаты. Феликс только кивнул, пытаясь понять, шутят они или нет — но, кажется, здесь границы между серьёзным и нелепым давно стёрлись. Они двинулись вслед. В гостиной Сону уже сидел за столом, и с тем самым небрежным аппетитом, свойственным существам, которым всё равно на мнение окружающих, ел сырое мясо. На столе рядом лежал его арбалет, будто часть сервировки — красная рукоять, тонкие вырезанные узоры по металлу, идеальный механизм. Феликс невольно задержал на нём взгляд. Красивое оружие — опасное, как ювелирное украшение, созданное для убийства. Отец так и не вернулся той ночью. Феликс уснул прямо в кресле — подбородок на груди, руки расслабленно свисают, ресницы дрожат, как у ребёнка, которому наконец позволили перестать держаться. Хёнджин смотрел на него несколько секунд. Потом подхватил его на руки. Феликс был лёгкий — почти невесомый. Шаги Хёнджина слышались почти бесшумно на старом деревянном полу. Дом, как будто узнав своего наследника, не смел скрипеть под ним. Он внёс Феликса в свою спальню — просторную, в мягких тёмных оттенках дерева и бархата. Место, где никто не должен был бы спать, кроме него самого. Тихо уложил на широкую кровать. Осторожно развернул плед и накрыл им Феликса. Кончики пальцев задержались на щеке — лишь на долю секунды, но этого хватило, чтобы в груди что-то качнулось и больно, сладко сжалось. — Тонкие чувства требуют большой силы, Хёнджин. Не забывай об этом, — тихий голос матери пришёл от двери. Хёнджин не обернулся. Её слова впились в затылок. — Даже луна уступает место рассвету. Отпускать — тоже сила. — продолжила она, и в её голосе не было ни жестокости, ни осуждения. Просто факт. Молчание натянулось, как струна. Феликс вздохнул во сне, щёку освещал бледный свет ночника. Казался беззащитным. Таким хрупким, что хотелось стоять над ним на страже до рассвета. Хотелось… слишком многого. — Я знаю, — наконец сказал Хёнджин. И не был уверен, что это правда. Он поправил угол одеяла, будто в этом был смысл, и, не оглядываясь, вышел за матерью, прикрыв дверь. Оставив в комнате лишь тепло, лунный полумрак — и дыхание того, кого он не должен был хотеть так близко удержать.