In corpore tuo

Прошло две недели. Дважды сменился лунный цикл, а время, казалось, продолжало растекаться, как туман, не давая ни точных ориентиров, ни завершённости. Серёжа просыпался каждое утро с теми же чувствами, с тем же пустым, холодным ощущением, которое не отпускало его, как бы он ни пытался оттолкнуть. Майс всё ещё чувствовал себя потерянным — не только в монастыре, но и внутри себя. Воспоминания ускользали, как вода сквозь пальцы, оставляя после себя сухой осадок боли. Его мучили сны: в них он видел Диму, но каждый раз тот уходил, растворяясь в полумраке, как дым, оставляя после себя запах — сладковатый, приторный, тревожный — лилий. Он винил себя, что ушёл тогда; хотелось пойти обратно и ждать там Ицкова, но что-то внутри не давало переступить и признать оплошность. Сергей не знал, что происходит. Иногда ему казалось, что всё это — последствия ударов, болезнь, голод, изнуряющее одиночество. А иногда — что всё гораздо глубже, древнее, чем он способен осознать. В поздний час, когда ночной колокол едва успел отозваться последним эхом, Серёжа всё ещё не спал. Внутри что-то неистово тянуло к алтарной, будто невидимые нити тянули за каждую клетку тела, выкручивая колени от напряжения. Он понимал: сопротивляться бесполезно. Дрожащими пальцами зажёг сигарету и тихо, почти скользя по холодным каменным плитам, направился туда. Перед глазами всё плыло — сам не понимал, как очутился на коленях перед ликами, которых раньше никогда не видел. Словно заворожённый, Серёжа смотрел в одну точку: перед глазами мелькали размытые образы той аварии — чёрный салон , кровь, марка… марка непонятная, сигналки, свет — мигающий, резкий, режущий сетчатку. Всё смешалось в хаотичный калейдоскоп, и сердце билось, не успевая за мыслями. Только бы вспомнить марку машины… и, кажется, воспоминания станут на свои места. Отец Олег, только что закончивший сбор , собирался зайти, чтобы поменять воду в святой чаше. Он замер, увидев Майса, стоящего перед образом Непорочного Зачатия. Тёмные волосы, небрежно подстриженные, спадали на глаза, острый нос чуть вздёрнут вверх, губы надуты — всё это создавалo впечатление юности и тревожной напряжённости. Что-то тёмное и чуждое закралось в душе отца. В голове мелькнула мысль: «Парень совсем запутался… и, кажется, умом тронулся». Он тихо подошёл, шурша рясой, стараясь не испугать, и осторожно положил руку на острое плечо. — Ты стал другим, — произнёс отец Олег тихо, но с весом, от которого мороз по коже. — В тебе живёт что-то, чего не должно быть в доме Господа. — Ты чувствуешь — это твоя гордыня и непокорность, — добавил он, глядя прямо в глаза холодным и пронзительным взглядом. — Не отрицай. Я знаю. Серёжа напрягся, стиснул зубы, отводя взгляд, пытаясь сопротивляться: — Нет… это всё бред… я не верю ни во что… — шептал он почти беззвучно, сжимая пальцы в кулаки, едва дыша. — Ты позволил ему войти, — тихо, но властно сказал Олег перебив , не понимая, зачем. Но слова отозвались в груди Серёжи. Он хотел возразить, попытаться отрицать, оттолкнуть руку, отбросить мысль — но слова застряли в горле. Холодная вода из святой чаши окропила его, и дрожь пробежала по телу. — Что вы делаете? — вырвалось у него более резко, чем ожидалось. Святой отец улыбнулся, как будто к этому был готов: — Ну вот… это уже ты, Сергей. У тебя жар, ступай к себе и постарайся отдохнуть. Так уж и быть, освобождаю тебя на три дня от послушания. Кай сидел в тёмном углу замка, взгляд ускользал сквозь запылённые окна, в которые проникали лишь тусклые лучи луны, они словно боялись этот мрак. Стены вокруг были покрыты плесенью, а старинные гобелены, давно потерявшие яркие цвета, висели в запылённых нишах, словно напоминания о былой роскоши. Весь замок, казалось, стоял на грани разрушения — перекошенные двери, лестницы, которые не вели никуда, трещины в камнях, что издавали странные звуки времени. Дима ощущал этот холод вокруг себя, и в его сердце был ещё более ледяной ужас — неотступное чувство вины. Он не мог забыть тот момент, когда прошёл через запрет, нарушил правило, рискнул и ничего не получил. Теперь, как и это место, его душа распадалась на куски. Странные чувства, накатывающие, как волны, не давали найти покой. С каждым шагом, с каждым взглядом он как будто приближался к тому самому состоянию, которое влекло его к Сергею. Не понимал, что это за влечение, странное; никогда прежде такого не было.  Мысли  полны образов — прогнать их не получалось. Серёжа был везде. Он был и в ночных кошмарах, и в проблесках сознания, которые он никак не мог заглушить. Дима плотно прижал руки к коленям, пытаясь не думать об этом. Он видел, как Серёжа был окружён светом — таким ярким, что это било в глаза, но в то же время было таким тёмным, холодным и притягивающим. Это вечное противостояние, в которое он погрузился с головой, не осознавая, что в момент первого взгляда на Сергея уже стал частью чего-то гораздо более глубокого и разрушительного. Он склонил голову, потер ладонями лицо. Непонимание всё больше охватывало, а чувство вины сжимало грудь.«почему я здесь? почему один? почему он разбудил меня… мне плохо… страшно… одиноко… мне нельзя обратно…» Тело затягивало темнотой , а каждый угол дома казался ближе, как будто стены замыкались вокруг. Отчаяние смешивалось с тревогой. Кай медленно поднялся, ноги едва слушались, и подошёл к старому зеркалу. Пыльный, треснувший слой искажённого стекла отражал бледное, измождённое лицо. Взгляд был затуманен, дыхание — неровное, но мысли кружились вокруг одного — Серёжи. Он видел его в каждом отблеске, в каждом движении теней. И понимал, что теперь уже не сможет отвести взгляд, не сможет забыть и не сможет спрятаться от того, что притягивало его с такой силой, которой он не хотел поддаваться. Ветер стонал сквозь старые колонны монастыря, заставляя тени плясать по стенам. Серёжа не спал. Лёгкие дрожали, всё тело ныло и выкручивало, мысли не давали покоя. Всё внутри кричало, словно в груди поселилась буря. Он подошёл к окну своей кельи, открыл на распашку деревянные дверцы — взглянул наружу, в лицо ударил сквозняк. Голова слегка охладилась. Луна подсвечивала двор — и там, среди сумрака, он увидел его. Диму. Тот стоял, почти растворяясь в темноте, взгляд неподвижный, острый, почти болезненно сосредоточенный. Серёжа замер: сердце колотилось, а разум кричал, чтобы отвернуться, но тело не слушалось. Майс видел каждую деталь — светлые волосы, блеск глаз, напряжение в плечах, лёгкое дрожание рук. — Дима?.. — шепнул Серёжа, не смея поверить глазам. Голос дрожал, тонко разрезая тишину. Кай посмотрел на него, прислонив палец к губам. Медленно поднялся на край каменной ограды, обвёл взглядом монастырь и аккуратно начал подниматься по стене, скользя по выступам и зарослям плюща. Серёжа не мог отвести глаз. Сердце билось, дыхание прерывалось. — Зачем… — начал он, но слова застряли в горле. Дима достиг второго этажа, осторожно опираясь на карниз. Их глаза встретились. Майс почувствовал, как холод пробирает до костей и одновременно — какое-то тёплое, разрушительное притяжение, что словно тянуло к грани дозволенного. Он шагнул назад, впуская. Кай без малейших колебаний скользнул внутрь. Теперь они снова стояли друг напротив друга. — Что ты тут делаешь? — вырвалось шёпотом. — Я пришёл к тебе, — Дима дрожал. Трудно было не почувствовать, как он волнуется. — Я хотел извиниться… ещё раз. Если обидел тебя или сделал что-то не так. Серёжа резко шагнул вперёд, так что Ицков пошатнулся к подоконнику. Ветер хлестал из окна, в келье пахло холодом и мёртвыми цветами. — Ты что, с ума сошёл? — сорвалось у него, грубее, чем хотел. — Тебе же нельзя здесь быть! Ты сам говорил… Дима стоял, опустив голову. Тень от ресниц ложилась на щёки, и в этом молчании было что-то детское, беззащитное. — Знаю, — наконец тихо выдохнул он. — Отец Олег изгнал меня….Никто не должен узнать что … — он оборвал фразу, не поднимая взгляда. Тишина между ними натянулась. Только луна резала светом лица — одно вспыхивающее гневом, другое — бледное. Серёжа хотел сказать что-то злостное, но, глядя, как Дима стоял, сжимая пальцы в рукавах, прося прощения, — выворачивало изнутри. Дмитриев подошёл ещё ближе. — Зачем ты пришёл,— выдохнул уже без злости, почти шёпотом, будто сам не понимал, кому этот вопрос. Дима поднял глаза — робко, настороженно. В них дрожало что-то, что Серёжа не мог понять . И прежде чем успел остановиться, рука сама легла на светлый затылок. Пальцы скользнули в волосы. Поцеловал яростно, резко. Майс сам не понимал, зачем и почему, только чувствовал где-то внутри, что так надо,иначе …потеряет все . Дима попытался отстраниться, но Серёжа не отпустил: пальцы впились в затылок, и между ними не осталось воздуха.Пухлые губы жадно впивались.Требовательно.И Кай  поддался ,неловко отвечая . Когда оторвались друг от друга, тишина снова легла — плотная, вязкая. Только дыхание ворвалось в неё, неровное. Дима стоял, не поднимая глаз, озадаченный. Серёжа — всё ещё чувствуя на губах вкус этого поцелуя — растерянный, горький, настоящий,смотрел на Диму, и внутри будто рвалось неотвратимое притяжение, от которого нельзя ни уйти, ни объяснить. — Я… не понимаю, — выдохнул он хрипло, почти шёпотом. — Не понимаю, кто ты… или что ты? Почему меня так тянет к тебе…так боялся ..не увидеть тебя больше… Ицков поднял взгляд — тихий, виноватый, но в нём блестел огонь.Маленький, но опасный. Этого взгляда хватило, чтобы Серёжа сорвался : шагнул вперёд, поймал его за плечи и опрокинул на узкий деревянный столик у стены. Посыпались книги, блокнот, в который Майс записывал всё, и деревянный толстый крест. Кай тихо зашипел от резкого удара, крепко вцепившись острыми ногтями в Серёжу. Дмитриев наклонился ближе, чувствуя, как дыхание Кая сбивается, смешиваясь с его собственным. Тепло между ними стало ощутимее. Он скользнул пальцами по холодной  щеке, вдоль линии шеи, туда, где кожа должна пульсировать. Дима вздрогнул, напрягся, но не оттолкнул. Его ладонь легла на грудь Серёжи. — Так нельзя… я не готов… — едва разборчиво, себе под нос. Ткань тихо зашуршала, и всё вокруг будто замерло: холодный свет луны, пыль, даже ветер. Серёжа видел, как дрожат губы Димы от этого странного, непереносимого чувства, что стояло между. Провёл большим пальцем по губам, медленно, как будто пытался запомнить, просунул палец между — зубы аккуратно прикусили его. — Поздно, — ответил Серёжа, и в голосе уже не было злости. Навалившись сверху, Майс закинул длинные ноги Кая себе на бёдра, медленно оставляя поцелуи на прохладной коже. Запах, что исходил от Дмитриева, дурманил голову. Дима провёл кончиком носа по его шее, зелёные глаза заблестели. Терпеть Серёжу становилось невозможно. Отец Владислав шёл по коридору — в полутьме, где шаги глухо отдавались от каменных плит. Словно чутье подсказало ему что-то не ладное — остановился у двери. Свет из кельи дрожал, будто огонь свечи колебался от сквозняка.Владислав хотел постучать, но рука застыла. Дверь была приоткрыта.Изнутри — голоса, приглушённые,срывающиеся на шёпот, где уже не различить слов, только напряжение и странная нежность. Влад прижался к косяку. Сквозь щель он увидел силуэты: Серёжа, наклонившийся над кем-то… Такого он видел впервые. Свет луны скользил по плечам, по лицу второго — бледному, словно из воска. И от этой картины что-то кольнуло в груди — ревность. Он не смог двинуться, сжал кулаки. Хотелось схватить Серёжу за шиворот, но что-то мешало. Потом — шаг назад. Второй. Владислав отвернулся, чувствуя, как пересохло во рту. В груди всё спуталось. Он просто ушёл в темноту коридора, оставив за собой дверь, что так и осталась чуть приоткрытой. Ещё секунда — и всё случилось бы само собой, но Кай вдруг выдохнул, оттолкнув. — Стой… — голос дрогнул, — пожалуйста, Серёжа… я не могу. Дмитриев замер. Всё, что только что кипело в нём — гнев, желание, растерянность — в один миг растворилось. Он смотрел на Диму: бледный, дрожащий, с прикушенной губой, глаза — виноватые, сверкающие. — Почему? — выдохнул он глухо. — Я… думал… — и осёкся, сам не зная, что именно думал. Кай не ответил сразу. Только потянулся ладонью, коснулся лица — осторожно. — Просто рано, — сказал тихо. Серёжа хотел возразить — слова уже поднимались, острые, грубые . Но, глядя в эти глаза, почувствовал, как злость вытекла и испарилась. Осталась только усталость. — Ладно, — выдохнул. — Как скажешь. Он опустил голову, чувствуя странную обиду — глупую, детскую. Дима чуть улыбнулся, будто понял, и снова коснулся его щеки. Потом медленно соскользнул со стола, опустил ноги на пол, тихо подошёл ближе и взял Серёжу за руку. — Пойдём, — едва слышно. Он повёл его к кровати, сел первым, потом мягко потянул Серёжу за собой. Тот лёг рядом, чувствуя, как с каждым вздохом уходит напряжение, будто из тела вымывают всё лишнее. — Спи, — прошептал он. И впервые за многие ночи Серёжа послушался. Тело  само отдало вес кровати, дыхание стало ровным. Веки опустились, и холод кельи больше не пробирал. Перед тем как уснуть, он почувствовал — Дима всё ещё рядом, тихо сидит, глядя на него странным, очень странным взглядом.