In corpore tuo

Дима жил выше монастыря, в старом замке, что стоял на скале, будто выброшенный. Его стены дрожали от ветра, трубы выли по ночам, а из трещин в камне сочилась влага, пахнущая ржавчиной. Долгое время замок был его единственной компанией: скрип половиц, холодное зеркало, огонь в очаге, который не грел. Но потом, когда он стал замечать монастырь внизу — его башни, чёрные кресты на фоне сумерек, — в нём что-то проснулось. Среди фигур в серых рясах, что двигались по двору, взгляд зацепился за одного. За Серёжу. С тех пор жизнь обрела странное русло. Теперь Дима часто спускался вниз — вдоль обрыва, по тропе, где в тумане глохли шаги. Просто хотел видеть, как Серёжа выходит из боковой двери к колодцу, как снимает капюшон и запрокидывает голову к небу. Иногда свет ложился ему на лицо — и в тусклом воздухе этот миг сиял ярче любых свечей. Он стоял в чаще, между корявыми елями, и наблюдал. День за днём. Кай ловил каждый его шаг, каждое движение. Чаще всего Серёжа даже не подозревал, что за ним следят. Для Димы это стало почти ритуалом: спуститься из своей холодной тени и раствориться среди камней, выискивая взглядом знакомую фигуру. Он знал, когда звенит утренний колокол, когда братья выходят в сад, когда дым из монастырской кухни поднимается над стеной. Он знал, где стоять, чтобы не спалили. А теперь, когда они с Сережей наконец познакомились, он стал слоняться вокруг, ради встреч, пускай и не совсем удачных. Теперь замок не казался таким мёртвым, и море, которое окружало скалу, — не пахло разложением. Колокол пробил три раза, и звук пошёл по коридорам, как пульс по телу — медленно, гулко, до самых сводов. Алтарная дышала холодом: от каменных стен тянуло влагой, свечи чадили, и дым клубился у потолка, сплетаясь с запахом ладана и сырости. Серёжа стоял ближе к двери, не зная, зачем их собрали.Утром он, как обычно, пытался выполнять поручения, как всегда. Теперь все были здесь. Отец Владислав стоял у алтаря, спиной к ним.Егор смотрел на Серёжу настороженно, будто уже знал, что сейчас случится. У него дёргалось веко, губы поджаты, руки сжаты за спиной в кулаки. Ваня, стоявший рядом, наоборот, казался растерянным — глаза бегали, он не понимал, почему атмосфера такая вязкая. Серёжа хотел спросить, что происходит, но не успел. Влад повернулся: — Среди нас есть тот, кто впустил нечистое в сердце. Кто нарушил клятву. Кто спрятал грех, думая, что Господь не видит. — Дмитриев, — сказал Влад тихо, — выйди. Сережа насупился, но внутри что-то задрожало. — За что? — Выйди. Сделал шаг, чувствуя, как все смотрят. Егор сжал кулаки. Ваня сделал шаг вперёд, но товарищ остановил его лёгким движением руки. — Влад… я не понимаю… — Ты понимаешь, — оборвал священник. — Ты нарушил обет послушания. — Я ничего не сделал! — голос сорвался, слишком громко, слишком живо для этого зала. — Тише! — кто-то из послушников вскинулся, как от удара. — Пусть все слышат! — Серёжа уже не мог остановиться. — Я не сделал ничего! Гул пощечины рассёк тишину. Удар оказался сильным настолько, что Майс отлетел назад, а из носа хлынула кровь. — Молчи! И не смей припираться. — Здесь мы очистим грех телом, чтобы душа снова увидела свет. Егор стоял бледный, руки дрожали. Он хотел сказать хоть что-то — «отпустите его, не нужно», — но губы не слушались. Только глаза метнулись к Серёже: молчи, не усугубляй. — Я ничего не сделал!.. Ты не имеешь права, что это за святой отец, который врет! Теперь крепкая рука Владислава сжала чёрные волосы на затылке, опустив растерянного Сережу на колени. — Не тебе решать, кто виновен. Бог покажет. Влад махнул, и кто-то из послушников поставил ему стул. Он властно сел: — Хорошая прилюдная порка очистит твою душу, но только на время. Поднял глаза на Дмитриева — взгляд хищный, горячий, полный опасного. В эту секунду Серёжа понял, что это не очищение. Это желание, спрятанное под святостью. Майс побледнел, почувствовал, как в груди поднимается паника. Стоял посреди зала, чувствуя, как кровь бьётся в висках. — Я не стану участвовать в этом, — прошептал он. — Ты уже участвуешь, — ответил Влад. — Сопротивление к слову тоже грех. Священник сделал знак. Один из хорошо сложенных мужчин вздернул Дмитриева за шиворот, второй в этот момент крепко связал худые кисти за спиной. — Не трогайте! — Майс попытался отстраниться, но хватка была железной. Рубаха скользнула с плеч, и зал будто задержал дыхание, когда его опрокинули на колени Влада. Тот же, с самой упоительной улыбкой, содрал с худого тела штаны, достал из кармана деревянную дощечку с выбитым большим крестом и, огладив бледную ягодицу своей тёплой ладонью, — резко замахнулся. Шлепнул. Сережа с трудом сдержал вскрик. Он стоял на коленях, плечи сжимались от боли и унижения. Доска в руках Влада висела в воздухе, как символ власти, и сердце стучало так, будто хотело вырваться из груди. Видел, как каждый взгляд в зале направлен на него, на Влада, на весь этот «обряд» — сливаясь в одно: осуждение, ожидание, жестокость. Егор стоял неподвижно, белый как мел, руки дрожали, а взгляд не мог отвести от Серёжи. Его губы шептали что-то беззвучно, скорее всего что-то матерное, но никто не слышал. Ваня стоял рядом, напряжение в теле делало его почти прозрачным; он не знал, куда смотреть, как дышать. — Ты понимаешь, что ты сделал? — холодно спросил Влад. — Нет, — тихо. Майс почувствовал, как мир вокруг сузился до этих стен, этих лиц, до этого взгляда. В нём росла паника, поток которой нельзя остановить. С каждой секундой боль и страх переплетались с яростью. Несправедливость была абсолютной, и никто не вмешается. Удары сыпались один за другим.Сергей сжимал зубы, ощущая, как каждая вспышка боли от порки впечатывается в тело, но сильнее всего боль поражала дух — несправедливость, бессилие, стыд. В ушах стоял звон, дыхание было тяжёлым, а сердце колотилось с дикой, почти отчаянной скоростью. Каждый удар словно утверждал: он здесь никто. Влад наклонился к уху, и холодное дыхание коснулось кожи. Голос был тихим, но внутри Серёжи прозвучал громче любого крика: — Скажи мне… с кем ты был прошлой ночью? Серёжа напрягся, шея жгла, мышцы скованы, а глаза уже не могли скрыть паники. Дрожащим голосом выплюнул: — Я спал! Один! Влад хмыкнул, будто не удивлён, и чуть отстранился, но взгляд остался как лезвие. Серёжа видел, как сопротивление разгорается в глазах наставника, и понимал, что это только раззадорило его ещё сильнее. — Тогда продолжим. С этими словами рука Влада вновь подняла дощечку. Бледные ягодицы налились красным, почти сразу проступили кровоподтеки — вырисовывая форму креста. Егор отвернулся, глаза блестели от сдерживаемых слёз. Майс молчал, до крови прокусив губу, лишь бы не издать ни звука, отрицая всё. Именно это молчание стало катализатором порки: Владислав ухмылялся, словно поощряя упорство, и порка продолжилась — ритмичная, глухая, ожесточённая. Дмитриев ощущал, как тело подчиняется, а разум ищет способ не сломаться — удержаться, сохранить себя среди боли и страха. Сколько прошло времени — минут 10… 20… 30…? Прежде чем Влад медленно откинул дощечку в сторону, оглянувшись на всех, кто стоял в зале. — Обряд очищения закончен, — произнёс он спокойно, но с той же властной тяжестью, что и раньше. — Все покиньте алтарь. Послушники, словно по сигналу, начали отходить к выходу, тихо переглядываясь, и вскоре комната опустела. Только Серёжа так и остался лежать у Влада на коленях, тяжело дыша, почти без движения, лицом вниз. Тело дрожало, бедра жгло. Облизав губы, Владислав пошло хлопнул по голой заднице Майса, теперь без стыда поглаживая. — Кто-то был? Сережу трясло: — Никто, — голос сорвался. — Я видел. Не отрицай, Сергей. Тишина стала давящей. Молодой священник снова провёл рукой по ягодицам, медленно, исследуя, и лёгкое давление на спину Серёжи заставляло судорожно вздрагивать. Он чувствовал, чувствовал ребрами, как твёрдое упирается ему куда-то в живот. Дмитриев пытался повернуть голову, ища хоть какую-то опору, но руки были связаны, тело неподвижно, а чувство полной уязвимости росло. Паника смешивалась с гневом, но внутренний голос шептал: «Не сдавайся. Не показывай слабость». — Можешь принадлежать мне, и так уж и быть, твой грех будет прощён. По взгляду было ясно: игра ещё не окончена. Серёжа почувствовал, как страх и напряжение снова слились в одно, тело дрожало, а разум искал путь выжить, удержаться, сохранить себя среди унижения и власти, которая держала на коленях. Владислав слегка склонился, его дыхание касалось шеи: — Посидишь тут, помолишься… подумаешь. Я вернусь, и дашь ответ. За волосы отец Владислав скинул Майса с себя, встряхнул рясу — удалился, гордый и довольный собой. — Надеюсь ты примешь правильное решение. Дверь захлопнулась. Алтарная казалась пустой, но воздух был тяжёлым — сама каменная зала удерживала дыхание. Свечи мерцали, дым от ладана клубился по потолку, сплетаясь с сыростью стен, и Серёжа почувствовал, как холод оседает в каждом суставе. Руки всё ещё были связаны за спиной, плечи ноют от ударов, а ягодицы горят. Он попытался сесть, но тело почти не слушалось — каждый мускул был напряжён, каждая попытка движения отдавалась болью. Внутри всё дрожало: гнев, страх, унижение и странное, противоречивое чувство — смесь отвращения и восхищения, которое невозможно осознать полностью. Серёжа закрыл глаза и попытался вспомнить всё, что было до этого дня. Авария, звук скрежета шин, запах гари, лица — знакомые и чужие — мелькали перед глазами, но картины не складывались в логическую цепь. Он искал свою память, как потерянный путь, пытаясь понять, как оказался здесь, в этом холодном храме, перед этим безумным ритуалом. Тишина давила почти физически. Каждое дыхание эхом отдавалось по каменным стенам, а слабый скрип половицы или треск свечи казались громом. Дмитриев напрягся, вслушиваясь: возможно, ветер, возможно — старый храм стонет. Но звук стал яснее, из недр. Половицы застонали, с другой стороны алтаря показалась знакомая светлая макушка. Тонкий силуэт навис сверху. Тень Димы теперь полностью вышла из-под алтаря, и он стоял перед Серёжей, мокрый, напряжённый, но живой. Мир вокруг, казалось, замер: только слабый свет лампад, дыхание Серёжи и тихий скрип пола. Всё остальное — тьма, холод. — Мышонок… наконец-то нашёл тебя… — Как? Как ты сюда попал… — хрипло. Кай опустила перед ним на колени, аккуратно развязывая верёвку, легко поддев узел острым ноготком на большом пальце. — Тот склеп, который ты видел, под ним есть лестница… я сам… не могу вспомнить, откуда знаю это… но… она ведёт сюда. Почему-то… — Дима противно засмеялся. Когда затекшие кисти освободились, Майс медленно опустил их на колени, ощутив необычную лёгкость. — Ты в порядке? — спросил Дима, глядя прямо в глаза. Его голос был, как всегда, тихим. — Дима… — прошептал Серёжа, но голос дрожал не от страха, а от смеси возбуждения и раздражения. — … Это из-за тебя! — сорвался, а глаза сверкнули яростью. — Если бы ты не пришёл… тогда… меня бы не пороли! Дима слегка отстранился, взгляд оставался мягким, почти жалостливым. Он снова ошарашен. — Я… прости… ты сам разрешил мне войти, — сказал он, прикладывая холодную ладонь к щеке Серёжи, осторожно. Майс резко вздохнул, внутренняя борьба смешивалась с ощущением, что тело предательски реагирует на каждый их контакт. Он едва заметно отстранился, но одновременно потянулся к Диме. — Знаешь, — прорычал он сквозь зубы, — я ненавижу, что ты здесь, и при этом… — он замолчал, потому что пальцы Кая, скользнувшие по его предплечью, заставили сердце биться быстрее. Ицков не делал резких движений, только медленно, почти играючи проводил рукой по спине Серёжи, затем коснулся рук, свободных теперь от уз. Дмитриев почувствовал тепло, которое смешалось с болью, раздражением и странным, трудно осознаваемым желанием. Дима снова приблизился, осторожно положив руку на грудь, чуть выше сердца, чтобы почувствовать его ритм. Серёжа подался к нему, но сдерживал себя.Он медленно опустил взгляд, осознавая, что больше не может однозначно ненавидеть Диму: каждый жест, каждое прикосновение разжигало новую смесь эмоций — злость, вину, возбуждение и странное облегчение. — Так… — наконец прошептал сквозь зубы, — если ты думаешь, что это легко… — Ицков перебил, накрыв покусанный рот поцелуем. Тёплый язык проник в полость, огладив нижнюю челюсть, хоть Майс и растерялся, но ответил, слюни смешались, кровь с прикушенной губы тоже. Кай резко отстранился, но Серёжа полностью не выпустил его из рук, прижав обратно к себе за талию. Зрачки расширились. — Ты что, боишься? Дима лишь тихо выдохнул, помотав головой в отрицании, глаза не отрывались. Он слегка дрожал. — Извини, нервишки шалят ? — Майс слизал свою же кровь, снова поцеловав. Дыхание Димы стало медленнее, но дрожь усилилась, как будто каждый вдох Серёжи разжигал в нём внутренний огонь. Майс прижался к нему, а в воздухе, густом от ладана и сырости алтарной, ощущался едва уловимый запах крови. Тактильность, дыхание, едва уловимые движения — всё это усиливало напряжение между ними. Стоя так, почти на грани, Серёжа ощущал, что возбуждение растёт с каждой секундой: прикосновения, запах, взгляд, тепло, дразнящее сознание — всё смешалось в единую бурю, которую нельзя было остановить. А дрожь в теле Димы нарастала, и, не выдержав, он всё же толкнул Серёжу, отпрянув. — Хватит… — сорвался голос. — Ты что? Издеваешься, Дим… Взяв за плечи, Майс толкнул Кая спиной на алтарь. Вышло резко и неожиданно. Ицков тихо простонал, хотя стон этот был больше похож на вскрик. — Я не хочу больше ждать и отпускать тебя тоже не хочу, — тихо прошептал Майс, удивлённо почувствовав, как нарастает возбуждение. Зелёные глаза с сузившимися странно зрачками, словно смерились. Дима почти невесомо скользнул рукой по его спине, затем обвёл плечо, вокруг талии Серёжи, втягивая ближе. Их тела соединились плотнее — прикосновения, тепло — смешались. Ицков лежал на холодном камне алтаря, подрагивая, ощущая тяжесть происходящего и одновременно странное возбуждение. Серёжа склонился над ним — потершись возбуждение о бедро, уверенный и решительный, его взгляд жёстко удерживал, словно обещая защиту и одновременно подчинение. — Повернись спиной… — закусив губу, прошептал Майс. Кай послушно перевернулся. Бледная щека коснулась святого мрамора. Бряшка из натурального серебра звякнула. Тонкие пальцы спустили чёрные джинсы до колен, и кожу окатил тёплый воздух от свечей. Серёжа медленно положил руки на бедра и замер.Взгляд серых глаз скользнул по помещению. — Чёрт, я раньше никогда не делал такого… Дмитриев засмеялся, но смех больше походил на нервный. Потянулся к флаконам, что стояли около статуй в сухих цветах, нависнув над Димой и придавив того всем весом, потерся кончиком носа о светлый затылок, внимательно вчитываясь в названия: — Святая вода… и это тоже… как думаешь, поможет нам? — Нет! Пожалуйста, — сначала громко, но потом всё тише промямлил Дима. — Тише, нашёл, выдохни и расслабься. Кай запаниковал, вздрогнул, ощутив, как по пояснице, копчику и вниз потекла тёплая вязкая жидкость. Дмитриев размазал масло по длинным пальцам и, прикусив плечо Ицкова, чтобы тот отвлёкся, — сразу двумя скользнул внутрь. Дыхание Димы сбилось. Пальцы неторопливо двигались внутри взад-вперёд, до тех пор, пока тело под ним чуть не расслабилось. Ощущения от них были очень странные, немного неприятные. Сердце Дмитриева грозилось пробить грудную клетку. В воздухе повис запах пряного масла и лилий. Каменные своды терялись во тьме, только пламя лампад отражалось в золоте и стекле, скользя по мраморным колоннам, по изгибам резных фигур святых. Воздух густел от ладана, дыхание здесь становилось медленным, священным и запретным. В центре — алтарь, покрытый белой тканью, не совсем чистой: на ней отпечатались следы воска и чьих-то рук. Дима лежал на нём, бледный, неподвижный. Его волосы рассыпались по камню, кожа казалась прозрачной, а тень от свечей скользила по спине — то исчезая, то возвращаясь. Серёжа стоял позади почти вплотную. В этих прикосновениях, в этой позе — что-то искажённо прекрасное. Свечи трепетали, и мрамор отражал их. Где-то в глубине, под куполом, скрипнуло дерево — тихо, словно место дышит вместе с ними. И всё это выглядело не как грех, а как странная форма молитвы: чуждая, опасная, но в своей тишине — безупречно красивая. Кай снова вздрогнул и напрягся, когда Майс медленно вошёл на половину. — Всё хорошо… В этот момент Дима понял, что первый раз может быть не страшным. Их дыхания смешались, тела тесно соприкасались, когда Серёжа вошёл полностью. Между ними возникло ощущение полного слияния — не только физического, но и эмоционального. Каждое движение отзывалось в Диме, каждая дрожь Кая — в Серёже. Первый раз, впервые такое близкое прикосновение, впервые эта странная смесь доверия и страсти — и уже невозможно представить, что может быть иначе. Серёжа медленно двигался над Димой, ощущая, как его тело реагирует на каждое прикосновение. Ицков лежал под ним, будто весь мир сжался до этих секунд, до тепла Серёжи, до дрожи, которая прокатывалась по спине и бедрам. Майс провёл пальцами по внутренней стороне бедер Димы, сомкнув ладони на члене, что твёрдо прилегал к животу, ощущая, как тот вздрагивает, слегка выгибая спину навстречу. Дыхание стало прерывистым, глаза — чуть шире, губы дрожали. Не в силах контролировать себя, с каждым более резким и уверенным движением Майса Кай то сжимал до крови пальцы в кулаки, то царапал острыми ногтями мрамор. Тихие его стоны, похожие больше на мычание, отдавали эхом и мурашками по спине Дмитриева. Серёжа прижался к Диме плотнее, ощущая каждый изгиб его тела под собой. — Кто такой Кай? — шепотом. — Мне в голове… сейчас… крутится это имя… Ицков тихо стонал, тело изгибалось навстречу , реагируя на каждое движение, на каждый нажим. Холод камня под ним казался неважным, хотя Дима его и не ощущал. — Это я… Серёжа наклонился ближе, губы касались уха с серьгами-кольцами, дыхание смешалось, Дима застонал снова. Движения становились быстрее, сокращеннее. Ицков тихо всхлипнул, чувствуя, как их тела словно сливаются в единое целое: каждое движение Серёжи отзывалось в нём, а его собственные реакции усиливали желание, создавая замкнутый круг. Тело пробило током, и, навалившись на Кая полностью, Майс спустил, руками крепко обняв того за талию, всё ещё не отпуская и тяжело дыша. Брюнет опустил руки на плечи Кая, осторожно повернул к себе — и в полумраке, где золотые отблески свечей касались их лиц, они встретились взглядом. Дима поднял глаза, ресницы дрожали. И тогда Серёжа, почти не касаясь, провёл губами по его щеке, затем по линии губ — осторожно, оставляя кровавый след со своей треснувшей губы, смешанный со слюной. Поцелуй распустился медленно, словно огонь в мокрой траве: сперва лёгкое касание, потом чуть крепче, теплее, глубже. Губы встретились мягко, скользнули, задержались. Дима, будто во сне, провёл ладонью по подбородку Серёжи, оставляя на коже тёмные, густые пятна собственной крови. Потом коснулся его губ пальцами — следы кровавые растянулись по подбородку, и этот жест выглядел и нежно, и тревожно. Серёжа держал того за затылок, большим пальцем проводя вдоль шеи, не чувствуя, как под кожей пульсирует тонкая жила. Они обнялись — крепко, до боли, как будто только этим прикосновением можно было удержаться от падения во тьму. В этот момент, когда кровь смешалась в груди Дмитриева, там, где должна располагаться так называемая душа, ударило как электричеством. Если бы не Кай, Майс, отшатнувшись, упал бы. Но тот успел схватить и прижать его к себе. Слёзы из серых глаз хлынули неожиданно. — Мышонок… что такое? Я сделал что-то не так? — Нет… я вспомнил… я вспомнил зелёную ламбу…