BOTTOMEST BITCH

Сколько времени минуло с тех пор, как он оказался тут?        Сквозь слипшиеся веки то пробивался, то отступал резкий белый свет. Аластор перестал ощущать течение времени. В голове то и дело отдавалось эхо странных, ничего не значащих слов, вздымающих оленью шерсть дыбом. Он не помнил ни своего имени, ни того, что с ним происходит, ни того, что с ним произошло. Он вращался в пустоте странных вольтовых пустот, в безликой вселенной, созданной им самим. Именно в ней породилось первое значительно опустошенное, облачившееся в тонкий саван, явление, которое стремительно впилось в голову хлестким ударом; оно разбилось о черепную коробку электрическим разрядом, раздробившись на десятки клочков:

— Un, deux, trois, quatre…

— Sur la troisième étape, je vais enlever la camisole de force.

— Sur la première étape, je m’installerai dans une serre.

C'est l'effet de l'escalier

      К чему это? Он не знал.       Странные, хрупкие всплески мыслей высыхали. Во рту тоже сухо, его глаза блуждают под накидкой-веком без цели. Сквозь веки пробивался резкий белый свет. Отчего-то, погрузившись в немое пространственное состояние, ему казалось, что вот-вот что-то должно случиться. Прямо сейчас. Он затаил дыхание, прислушиваясь. Плечи его сковало, когда липкий холодный страх охватил их. Нечто надвигалось. Сквозь стены сочилась бесцветная статика, угрожающая материализоваться и тотчас поглотить его. Аластор застыл и задержал дыхание. Он ждал. Однако все прошло. Сколько времени минуло с тех пор, как он оказался тут? Новостные заголовки – сборища, – подстрекания, а теперь еще и объявление войны. Не слишком ли?       Аластору думалось, что слишком. Пришло время разлепить глаза. Чисто выбеленная квадратная комната. Мучительно бледная комната. На мгновение он попытался подняться, однако сделать это оказалось невозможным. Точно. Он опустил глаза на провода, крепко обвивающие его. Сделалось не по себе. Голова его, разгоряченная и гудящая, тяжело болталась на шее. Прищурился, стал думать. Мысли его потоком стремились прочь. Собраться не выходило. Что он сделал? Сколько времени прошло с тех пор, как он оказался тут? Он оглядел помещение. Заснуть снова, Аластор улавливал, не было никакой возможности. Зачем пришел сюда? Вот он, весь тут. Неизвестная, закостенелая тоска оплела мозг и опустила ему голову. Его пробрал мороз. Не блики воспоминаний, но чувства стали вколачиваться к нему под череп, и это внутреннее раздирание было ужасно. Он попытался стряхнуть это наваждение. Надо заснуть. Он расслабил шею и откинул голову. Но только он улегся, вдруг вскочил от ужаса. И тоска, тоска, какая бывает перед опорожнением желудка, охватила его горло. Все сливалось в одно и драло его душу на части. Даже на расстоянии он чувствовал, как расслабляется ее оболочка, уродуясь и искривляясь. Он снова поднял глаза. Все та же выбеленная коробка-комната. Рвется что-то, да не разрывается. «— Винсент? Нет…» — мучительно, и мучительно сухо и злобно. «— Вин-сент…» — ровная, спокойная ярость ударила ему судорогой в мышцах, когда он попытался пошевелиться. «— В. И. Н. С. Е. Н. Т.» — что сотворило их всех? Таких искорёженных и обветшалых.

«— Нет. Это больше не Винсент. Это больше не мой Винсент. Этого человека я не знаю».

      На минуту он забывался, однако снова и снова возвращался к… Он всю жизнь был охотником. Так ему казалось. Ему считалось, что, окажись он в аду, продолжит быть таким. Однако сделался радио-демон овцой в волчьей шкуре. Это ли есть ад? Жизнь-перевёртыш, где он вынужден становиться чьей-то добычей из раза в раз? Нет уж… Мысли его уехали далеко вперед, и он не поспевал за ними. Они клубились в голове, кровяным потоком распределяясь мучительной дрожью по телу. Затем возвращались обратно. И вдруг он почувствовал, что потерялся. За стенами ничего не слыхать. Он устал, весь в поту. Сколько времени прошло с тех пор, как он оказался тут? Собрать воедино бы все осколки, соединить клубок запутавшихся волосков радиоволн, парящих в воздухе… мо-но-по-ли-за-ция… право на ненависть… Что еще? Что или Кто стоит за этим? Кто монополизировал Секс? VoxTek-hub Кто монополизировал сон? VoxTek V-Watch       Кто монополизировал смерть? VoxTek Angelic security

Кто воздвиг Вавилон?

Кто отнял у вас то, что принадлежит вам по праву, идиоты? Вокс не вернет ничего из этого. Он никогда не возвращал, и Аластору об этом хорошо известно.       «— Слушайте:» - обращается он к безликим «Им»: «— Ваш Вавилон зиждется на сточных канавах и литрах испражнений. Башня блестит снаружи, но копошится и изрыгается внутри. Ваши чертовы секс, сон, смерть и существо – истонченное второсортное дерьмо. Держитесь подальше от Вавилона. Нет? Что я могу предложить вам взамен? Что вы скажете на план моей программы «тотального поражения»? Я вам ничего не обещаю. Я не политик. У меня нет инструкций на случай тотального чрезвычайного положения. Я уже в нем, если вы не заметили, и, если я воспользуюсь воображаемой инструкцией сейчас, я посягну на тотальную катастрофу, которая нависает надо мной».

Держитесь подальше от Вавилона.

Однако Аластор сидел в самом его сердце.       «l'esprit d'escalier…» Он спускается по лестнице. Белоснежно-бледной лестнице, сочащейся испражнениями тока. О, чудо! Вот оно! Идеальное решение, идеальный ответ, идеальная инструкция! И это окончательное унижение.       Ал отпускает руку Дидро. Ал падает с лестницы вниз. — Я убивал львов, Винсент, — тяжело выдыхает он колкий воздух, — Дай мне ослиную челюсть, и я распотрошу твою скудную зомбированную армию. Я доверял тебе, а ты обрезал мои косы и выколол глаза… Твою мать, сколько времени прошло с тех пор, как он оказался тут? Свобода. Все ради нее. Нет никакой жертвы, на которую Аластор бы не согласился ради нее. Утро темнее перед рассветом. Цепь туже перед тем как треснуть. Нельзя продолжать проституировать идею свободы. Теперь то она точно значит для него жестокую связь реальности с опасностью. Вернуть язык, вернуть мысль – сделаться свободным. Вот, что действительно хоть что-то значит. Порядок мысли рушится, Аластор становится свидетелем самоличного распотрошения внутренней морали. Гуморальные жидкости закипают, их соки журчат в головокружительной истерии под кожей. Он умирает? Ему думается, что да. Даже погибая, выжженный до мозга костей некой болезнью, название которой радио-демон не признает даже в своем уме, он знает, что во сне не умирают. А он спит. Он спит, и снится ему, как сквозь веки пробивается резкий белый свет. Он породит тягучее лживое черное марево, из которого можно вылепить правду: он спит, а соответственно не умрет. Раздался гул, как от старого холодильника, и свет загорелся ярче.       Прошло, должно быть, несколько дней? Аластор закрыл глаза и прислушался к ритму собственного тела.       Но новостные репортажи датировались... Суставы его побелели, когда сзади послышались чужие каблуки.       Но он ведь считал: прошло не более…

5 — 10 миллиампер по гиппокампу:

      Вспыхивает белая комната. Аластор оглядывается. Вдыхает затхлый плотский запах сотни грешников. Они проносятся мимо, кричат, спорят, стонут, кряхтят. Ал вздрагивает. Он закрывает глаза и прислушивается к ритму тела, к мириадам волн, по которым течет его вязкая мертвая кровь, к капелькам пота, стекающим по разорванной плоти, к неравномерной работе легких, покрытых смолистой пленкой. Вокруг сотен жрущих, ссущих, потеющих грешников, душной пеленой стоит розовая дымка. Сгущается она в орбите здешнего божества – Валентино. Он маячит где-то на периферии. Аластор идет за Вин… Воксом. Помещение сменяется длинной кишкой коридора. Радио демон чувствует на себе чужие взгляды. Он ощущает, как обжигающей плетью въедаются они в его спину. Он делает вдох, затем выдох. Коридор все никак не заканчивается. Сотни вспышек, крики, давка. Вдох-выдох. Опорожняется кишка и является кабинет. Вокс говорит что-то, однако Ал не слушает. Темные-темные воды, окружающие их, нависают вокруг и подслушивают. Аластор чувствует на себе чужие взгляды. Он чувствует их в толще воды, на своей спине, в глазах Вокса. И они смотрят, смотрят… — Что у тебя на уме, Ал? Неужто я пережег тебе голову? Аластор поднимает глаза. Странное, странное ощущение преследует его.  Голова его, разгоряченная и гудящая, тяжело болтается на шее. Мысли его потоком стремятся прочь. Собраться не выходит. — Не у меня память хранится на жестком диске с возможностью удаления, — отворачивается он от собеседника. — Тогда отвечай. — На что? — вскидывает он бровью и делает шаг вперед. Вокс, однако, решает театрально закатить глаза. — Ты должен понимать, что следует за вступлением в компанию. — Дорогуша, я не всту… — не успевает он договорить, как ощущает крепкую хватку на своей шее. — Я предельно утомился, Ал. Я объясняю тебе еще раз… Аластор хочет отойти, нет, он жаждет уйти, выйти прочь, однако железные путы лишают его воздуха. «Еще раз?..» — С тобой так же скучно, как читать VoxTek street journals… — задыхающийся смешок проносится по темной водной глади. — Ты ведешь эфир. Сегодня. Мне осточертело объяснять тебе это. Теперь это приказ, – шипит помехами Вокс. — Будь умницей. И ты получишь много-много подарков. — Ты играешь с огнем, Винс… — отбрыкивается и делает шаг назад. — О, оставь. Не трать время, у меня слишком много дел помимо выслушивания твоих острот. Программа, — позволяет он сделать Аластору шаг назад, — Разве ты не переживаешь, что невыполнение договора с твоей стороны, — вмиг все вокруг озаряется искусственным светом, от которого радио-демону приходится щуриться, — Грозит тебе моим прекращением исполнять свою часть сделки? — За Чарли стоит нечто более непосильное для тебя – Дьявол. — Ты думаешь, мне действительно есть до этого дело? — хохочет Вокс. — О, Аластор, ты прелестен. Нет более никакого Дьявола. Никого больше нет. Есть я, и только я, — вызывает истеричный порыв хохота у Аластора медиа-демон. — Ты наделаешь глупостей, как обычно, — гогочет Ал, — в которых будешь раскаиваться до конца своих дней. — Аластор, — прошипело на него в ответ, и вновь ощутил радио-демон крепкое затягивание проводами, что стремились разорвать мышцы и сцепиться с хрящами. — Ты будешь уважать меня. Я заставлю тебя, как и других. Это станет твоим ядом. — Хороша приправа, мсье Проповедник, — кряхтит Ал, подрагивая ушами, — У тебя даже «лицо» прояснилось. Боюсь, что не желаю вступаться в ряды твоих послушников. Ты выстроил Вавилонскую башню вокруг своего непомерно огромного эго, однако, Вокс, та башня пала. Твоя тоже падет, — выхватывает свое тело демон, однако тотчас оказывается подхваченным иными обжигающими проводами, — Предрассудки возникли у тебя вследствие недостатка просвещения. Рассуждаешь ты или нет, все равно они заставляют тебя поступать глупо. Хоть в чем-то ты остаешься последовательным. — Кончай трепаться. — Ты животное, Вокс. Ты следуешь смердящим инстинктам, высеченным у тебя на плате. Ты делаешь все, чтобы только получить от меня толику внимания. Ты, как дикая собака, на поводке у дома, ждешь, когда же наконец вернётся хозяин, — кряхтят радиопомехи, скрежеща в пространстве. — Это я уже слышал. Раз уж мы решили повторять пройденный материал, то позволь я тоже повторюсь, — приблизился к Аластору Вокс, хватая его за затылок, — Я механизм, доведенный до идеала. Я был как ты. Однако ты едва ли можешь приблизиться к тому, до чего дошел я. Я меняю реальность. Ты эту реальность принимаешь. Я задаю время. Ты этому времени следуешь. Я тяну поводок. Ты встаешь на колени и идешь за мной. Ты здесь — единственное животное. О, дивный устаревший мир! — хохочет он, приближаясь к нахмуренным глазам Аластора, — Примитивный, примитивнейший организм, ведомый своей природой, — он хватается за выступающие рога, пихая их из стороны в сторону, — Я эту природу усовершенствую. Ты подчиняешься, — яркое выражение лица озаряет тысячей маленьких статических ниточек чужое лицо. Вокс чувствует сбившееся дыхание на экране, — Протухающий органический продукт, стоимость которого не превысит нуля, — электронный голос становится тише, — Ты больше никто, Ал. Ты больше ничто. Я низверг тебя. Ты неудачный эксперимент, но так и быть, я возьму на себя ответственность за твое падение. Сегодня эфир, сучка, приготовься. Историю пишут победители, Ал.       «— Вот именно, Вокс. Вот именно». Веточка мысли гниет на глазах. Невыносимо разрывается сознание с телом.       ВспыхИвает. белая. КОмната. Сколько времени прошло с тех пор, как он оказался тут? Аластор оглядывается. Его туша садится на стул перед небольшим столиком. И начинает говорить. И не слышит, как собственные губы искривляются в словесном попадании, как рот хватает разъедающий кровь воздух. Он не улавливает, в чем тут дело. Ему дается шестьдесят минут эфира, оставшееся время: 51:6       ВЫ!       Не приближайтесь к Вавилону.       Нет? С какой стороны подойти к ВАМ? Как пронзить ваши смердящие трупной смолой мозги, чтобы вы, проклиная меня в моих же радио частотах, наконец пропотели непривычным для вас местом: не промежностью, но лицом? Я убиваю себя, Создатель. Я убиваю себя, Мессия. Я убиваю себя, Низвергнувший Райский сад. Я забываюсь, задыхаюсь, но уже через мгновение (однако ничего не помня) возвращаюсь к этой своей мысли. Жалею, что, убивая себя, не могу проделать того же с… Я пользуюсь своим уничтожением для полного восстановления, для собирания конструктора моего «Я», ожидая в результате одно тоскливое и неутешительное – ругательство. От пустоты вместо души и сгнившего, покрывшегося плесневелыми язвами, сердца примите мое проклятье. Ему дается шестьдесят минут эфира, оставшееся время: 51:45 А сейчас взглянем на городскую афишу VoxTek. Понедельник: в понедельник возненавидьте ближнего своего. Но не забудьте о заботе о себе! Возненавидьте и себя. Станьтесь себе противны, омерзительны. Прожуйте всю копошащуюся в ваших телесах живность-паразитов. Унижайте себя. Властью умирающего заклинаю ВАС. Вторник: загляните на сбор на площади перед главным корпусом VoxTek, которую устраивают главы компании, в поддержку движения «Жители ада — за кровавую святую войну»! Среда: — Четверг: «— À la septième étape, je deviendrai jardinier...» И это все, что написано. Написали много, но радио-демон все сжег своей сломанной машиной. Ему дается шестьдесят минут эфира, оставшееся время: 51:29 А теперь о погоде. А теперь о вашем здоровье. Спасибо за ожидание, неполадки были устранены. А теперь новости. Добро пожаловать в медиа-район. Доверьте Вавилону свою жизнь. О ней хорошо позаботятся. Ее пережуют, раздробят, выжгут, прилижут и никогда не отпустят. К чему вам одиночество, идиоты? «Отвратительно! Просто отвратительно!» — гремит в голове.

ДОВЕРЬТЕ НАМ ВАШУ БЕЗОПАСНОСТЬ ДОВЕРЬТЕ НАМ ВАШЕ РАЗВЛЕЧЕНИЕ ДОВЕРЬТЕ НАМ ВАШУ ЖИЗНЬ ДОВЕРЬТЕ НАМ ВАШЕ УДОВЛЕТВОРЕНИЕ ДОВЕРЬТЕ НАМ ВАШЕ ЖЕЛАНИЕ ДОВЕРЬТЕ НАМ ВАШИ НУЖДЫ ДОВЕРЬТЕ НАМ ВАШЕ ВНИМАНИЕ

Скрипнуло что-то, затем понеслась череда странных стрекочущих звуков. Идет звукозапись, и Ал кривится. Записывать – значит препятствовать полету, совершенно естественному и живому. Вокс, конечно, преобразует это планирование, преобразует в нечто искалеченное и поношенное, кристаллизует в определенную форму, однако форма — лишь фетиш. Слишком яркие лампы вокруг распаляют жаркий свет, и сосредоточиться трудно. Гудит голова. С каким-то сонным параличом Аластор направляет свой взгляд вперед, минуя знакомое изображение лица. Начищенная машина, представленная его собственным искалеченным мозгом, сама себе одалживает новые запасные части. Всякий раз радио-демон ощущает, как органы отращивают себе подобных, искалеченных и поджаренных, после контакта с Воксом. Аластор морщится и отодвигает от себя микрофон. Вот уж экзекуция. Никаких перебоев в работе машины никогда не бывало. В тишине иной раз он слышит, как вырастают выпаленные части. Нынче механизму уже не удается выдавить из себя ничего, кроме въедливого копошения. Кажется, Аластор уже и не ощущает доступа к своей машине. Вокс поймал выражение лица радио-демона и улыбнулся. И эта пиксельная улыбка врезалась во взгляд Ала, проникла по тонкой струйке-нерву в мозг и рассыпалась по телу аплодирующим карамболем. Уши его сдавило. Клочок воспоминания упал в лунку. Ему дается шестьдесят минут эфира, оставшееся время: 51:37       А теперь о насущном: как правильно употребить ваш ангельский источник силы?       ВСПЫХИВАЕТ-БЕЛАЯ-КОМНАТА. Аластор оглядывается. Он принюхивается и выжидает, но ничего не случается. И это потрясает, точно удар. «— Ты до сих пор не понял, Ал? Это ты — ничто без меня» Тень радио-демона зарыдает позже, трепеща, не в силах управлять своими движениями, когда серебристые путы приблизятся до затекшего тела ее хозяина. Затишье. Скользкий металл. Щелчок. Ток бежит по нервам, трещат скулы, Аластор слышит, как кипит и шипит под кожей. Он скалится, закатывает глаза и роняет голову с тонкой шеи. Яркие огни его белоснежной темницы гаснут один за другим, лопаясь от искрящегося напряжения в воздухе. Щелчок. «Рубильник» в виде улыбки Вокса улегся в положение «выкл». Сколько времени прошло с тех пор, как он оказался тут? Аластор ушел в себя, солоноватые струйки кроваво-потного коктейля бегут по губам и подбородку, стартуя под носом и финишируя крупными каплями на белоснежном мраморном полу. Его трясет, и он, движимый ломанными, вздрагивающими порывами рвущихся мышц, не в силах оказать сопротивление. Он смотрит вокруг. Стены озаряются электрическим током, извиваются многочисленные провода кривой судорогой. Шерсть радио демона встает дыбом. Он не успевает даже испугаться, как голова начинает гореть, разъедаться изнутри, она кажется непосильно тяжелой, и он падает, роняя собственный вес. И вот его уже обхватывают перекрученные металлом лозы, дрожащие колючим током. И слабость пронизывает все его кости. Он клонится вперед, падает, однако не приземляется на пол в ударе, а наоборот, взлетает выше, поднимаемый сплетением проводов. Суставы Аластора дребезжат, увлекаемые собственным разрушением. Он оказывается подвешенным. Вокс сокращает расстояние между ними и говорит что-то о…, впрочем, радио демон слишком «увлечен» симфонией своих трубящих внутренностей. Кажется, что все его жидкости, обезумев, сталкиваются друг с другом, приходя в полное расстройство, и скачут, расширяются, надуваются. Потроха подымаются, прорезаются зубами друг в друга и опускаются. Затем следует опустошение. Пауза. Голос Вокса. Щелчок. Затем все по новой. Пульс его прячется за сердцем, вздувающимся в бешеном чередовании, становится напряженнее с каждым новым потоком электричества. Глаза его стекленеют, и стекло это раскаляется, делаясь разгоряченным и гибким. На землистой коже расцветают бутоны-язвочки. Это его сон. Он задыхается и пытается глотать сухими губами воздух, однако провал предрешен. Но это сон, а значит, он не может умереть. Аластор верит в это. И снова все прекращается, и тело его бессильно виснет на проводах, оплетающих его натянутой косой. Сквозь свое неприлично громкое дыхание он разбирает чужие слова. «— À la deuxième étape, j'ai mal à la tête, j'espère qu'il y aura de l'opium à la troisième étape» — Это я уже слышал, Ал, — громко насмехается электронная проволока его голоса, — Ты ведешь себя хуже ребенка. Чего ты этим добиваешься? — Аластор хмурит брови, он не помнит того, что говорил мгновением ранее. Он сделался забывчивым и рассеянным. Вокс затягивает провод на чужой шее, — Неужто ты думаешь, что твое положение изменится, если ты яростнее начнешь спорить со мной? Мне жаль, приятель. Так не бывает. Аластор стремится отодвинуться от собеседника, однако его хватка остается непоколебима. Он морщится, корчится, кривится, увертывается, но все его старания остаются пригвождёнными к лицу Вокса. «— Нет. Это больше не Винсент». Радио демон словно усох, пока все те неисчисляемые его мозгом часы… (…дни) он сидел привязанный к стулу. Всю его влагу, гуляющую по телу и наполняемую его энергией к существованию, унесло по проводам в утробы хлестких кабелей и проводки. Аластор раскрыл рот. Вначале он перестал что-либо слышать. Ему пришлось повторить дважды. Собственный голос казался странной синтетической пародией. — Можешь считать — ты умер, – прохрипел он. И еще раз: — Ты умер. Придавленный силками кожаных ремней, открытый к новому нападению, он смотрел на шелохнувшиеся помехи экрана бывшего приятеля. — Это больно, Ал? — смеется он, расхаживая вокруг, — Я надеюсь, это так! Надеюсь, тебе очень больно, — произнес он несколько тише, прежде чем скинуть Аластора вниз на колени. Раздалось эхо, окрашенное радио вскриком. Вокс осмотрел провода, затем отошел на шаг. Он ждал пока демон скажет нужную фразу, однако тот молчал. Скрестив руки за спиной, он стоял, обернувшись предводителем парада, и понял, что никакой словесности более не последует. Раздался щелчок. Голова радио демона загудела, под скучающим взглядом Вокса. Десять тонких пальцев растянулись над крепкими жгутами, обхватывающими горло, и Аластор весь растянулся, треща челюстью. Лопнуло несколько белоснежных ламп над головой. Он делает короткий вдох, затем рваный выдох.

12 — 15 миллиампер по неокортексу:

      Вспы-..-вает бе-ла. К.мн-та. Аластор оглядывается. И снова в черепе подозрительная пустота. Шипение комнаты-баллона заполонило голову, точно мигрень. Так прошел час, возможно, два. Течение времени не чувствовалось, ибо неизменность стерильной обстановки рисовала свои собственные правила, совершенно не советуясь с потоками мыслей сознания радио демона. Когда дверь в комнату открылась, Аластор дернул ушами. Он услышал жужжащий говор тысяч жидких кристаллов, размазанных по всему экрану медиа демона. Стук его каблуков перебивает это жужжание, переводя его в жуткий ритмический поток, и тело Аластора, будто в ответ, мягко вздрагивает. Однако это только тело, форменное, фетишизированное. Умом же он продолжает планировать в пустой полости комнаты-баллона, едва ли заботясь о том, что Вокс выкинет сегодня. Сколько времени прошло с тех пор, как он оказался тут? Вакуумная территория белой коробки разразилась волнами токов, жужжание раздалось искривленными струйками проводки; все в одночасье увеличилось, ожесточилось, метало поникшую голову радио демона из стороны в сторону. Скрипнуло что-то неосязаемое, и Аластор проснулся. Он не спит, а значит, может умереть. « — Je monte la cinquième marche. Quelle belle statue vous avez, Monsieur Sartre!» Вокс говорит: — Я хочу, чтобы ты на меня посмотрел. Посмотри же на меня. Не будь идиотом: ты не пропустил ни одного слова из того, что я сказал. Аластор, внезапно поднимая голову, отвечает: —Да уж конечно, ни одного слова: я напрасно затыкаю уши, когда всякий раз твоя болтовня въедается мне в голову. Но мне, к твоему сожалению, до тебя нет дела. Замолчи наконец. За все прошедшее время мог бы уже и забыться. Ты ведешь себя, как обиженный и на удивление злопамятный ребенок. Шипит комната. Мигают обжигающе бледные блики по мрамору. Вокс раздается потоками электричества, которые Аластор чувствует кожей. Картина кажется ему до одури знакомой. Когда он видел медиа демона в таком же состоянии, полном смердящей яростности? Днем ранее? Неделей до этого? Или, может быть, прошел только час? — Забыть?! Какой же ты омерзительный! Как я могу забыть тебя, м? — подходит он ближе, — Твое молчание раздирает мне слух. Я почти сделался глухим, приятель. Семьдесят лет раздирания! Черта с два… Ты можешь заткнуть себе рот, хоть на секунду? Хотя, плевать. Я слышу даже движение одной только твоей мысли. Ты – всюду. Это скверные звуки, доносящиеся до меня где бы ты ни был. Ты слышишь их? Я знаю, что слышишь. Ну нет. Убери руки от лица, я не оставлю тебя в покое. Ты не оставлял меня семьдесят лет. Семьдесят лет, твою мать! Ты останешься здесь, а я, не смотря на крики твоего молчания, (а в скором времени я заставлю тебя заткнуться), буду здесь. Теперь я волен выбирать для тебя персональный ад. Ты самолично оформил подписку. Так что я буду во все глаза наблюдать за тобой. Глаз у меня предостаточно. — Не прикасайся ко мне, — выпалил радио демон в сторону наваливающихся на него проводных потоков, впрочем, они его не послушали. — Мы слишком долго не сдвигаемся с этой точки, приятель. Поставим все на свои места. Я очень любил тебя, знаешь, —  четко отбивает он согласными, выделяя каждое слово тяжелым выдохом, — И ты меня очень любил. Подумай, нам ведь нечего больше терять. К чему эти условности? К чему церемонии? Здесь все свои. — Оставь меня. — Почему же ты заставил меня страдать? — растягивает он мигающий насмешливый оскал в сантиметрах от чужого лица. — Мерзавец. — Да-да, мерзавец, как тебе угодно. Но ты не можешь отрицать. Не-ет. — Замолчишь ты когда-нибудь? — чернеют глаза радио демона, наливаются вязкой темнотой. Металлические путы, обтянутые жесткой резиной, впиваются в его тело, вздымают в воздух, точно марионетку. — Мужчина ты или нет? Посмотри на меня. Не отводи глаз. Разве это так сложно? — хватает Вокс своей острой рукой чужие щеки, оставляя на них порезы, из которых тотчас выступает алая роса, — Неужто разглядывание стен интереснее? Ну же. На меня все-таки приятнее смотреть. Давай же, Ал, — шепчет он в чужой оскал, надменно растягивая улыбку, — Прими меня вот здесь, — Аластор не сразу понял, что происходит, и что за странный звук пронзил его уши. Это был крик. Его собственный. Заливающийся всхлипывающими радиопомехами. Вокс проник пальцем в незаживающую рану, вспарывая неровную дорожку зеленой нити, выковыривая полу засохшие ошметки плоти, — Вот здесь, в своем сердце. Я же приму тебя. Приму, предварительно доведя тебя до идеала. Нужно только несколько штрихов. — Что ты думаешь, ты делаешь, — шипит на медиа демона бледное влажное лицо Аластора. — Доверься мне, Ал, — окрашивает белизну кожи красным свечением Вокс, крепче сжимая пленника в своих «объятиях». —… ты жалкий кусок дерьма, — вырывается он из чужих лап, — Только посмей… Ты думаешь, я так просто позволю тебе… Аластор сообразил сразу. Ему нельзя, нельзя сейчас поддаваться. Сейчас он уснет, но сон это не будет спасительным. Этот сон волочет за собой мусорным грузом смерть. От нее смердит, и он морщится от этого запаха. Хотя, может, это пахнет его вспаханная чужими пальцами плоть. Медиа демон не унимается. Он глядит в стеклянное отражение глаз напротив, пока стекло не окрашивается иным – красным наполнением. Дыши. Дыши же. Вдох. Затем выдох. Вдох. Черт… Падает веко и поднимается. Другой, третий раз, и каждый новый раз пораженная сетчатка не считывает ничего нового, кроме вспыхивающей белой комнаты и чужих глаз. Однако в промежутках его разум погружается во тьму, где лишь иногда возникают уродливые смутные блики памяти. Он засыпает и рискует умереть. Вот оно, нечто, совсем близко, на краешке мысли. И он моргает, хлопает веками, с каждым разом собирая зрение в что-то четкое… а когда ему удается, он не осознает, что засыпает, ибо глаза его остаются широко открыты. Вокс беспрепятственно расхаживал по распахнутому мозгу Аластора, с интересом разглядывая обрывающиеся ниточки радио-памяти. Он скользил по натянутым нервам-рельсам прямо в глубину сознания. Аластор сделался потерянным наблюдателем чужого бесчинства. До ушей доносился лишь слабый шепот, наполненный бессмыслием. Вдруг он попытался стряхнуть с себя странное, проникающее головной болью наваждение, однако Вокс тут же приблизился и не позволил этому случиться. В его глазах маячила ненависть, обволакивающая внутренности липкой смолой; в его глазах копошилась одержимость, бурлящая на коже раскаленной липкой карамелью; в его глазах взорвался дурманящий мерзкими парами клочок здравого рассудка.       И Аластор полетел вниз. Он раскрыл глаза и дрогнул на месте. Белая комната обернулась темной пустотой. И никого не было. Он не помнит ни своего имени, ни того, что с ним происходит, ни того, что с ним произошло. Он делает попытку вдоха и отступает на выдохе. — Это же французский, верно? Я не понимаю этот язык. — Что, прости? — тормозит Ал, оборачиваясь. — Я не понимаю, когда ты говоришь на французском, — улыбается ему в ответ Винсент, шлепая бокалом о барную стойку. Аластор огляделся, словно ошпаренный. Знакомый бар. С другой стороны зала раздается слабая мелодия саксофона. В воздухе витает приятная смесь алкоголя и хвои. Винсент сидит совсем рядом. Радио-демон встрепенулся. Должно быть, он просто задумался?       Так, о чем они говорили? Французский не был их родным языком, однако Аластор мог, пускай и не свободно, но вдумчиво говорить на нем. Они затихли, и затишье это нарушал затаенный смех радио-демона и нелепые попытки Винсента смягчить свою «р», дабы произнести загаданную фразу. Слова произносились, затаив дыхание, и необходимо было старательно прислушиваться к собеседнику, чтобы распознать их содержание. Спустя несколько опустошенных бокалов Вин сдался, делаясь несколько утомленным: — Теперь пафосную речь буду вести я, — захохотал он, легко опираясь на чужие плечи, — Я все хотел узнать у тебя… Он восторженно рассказывал другу о своих планах и задумках, заводил диалог в привычное для них русло общих интересов, и они не заметили, как уже пролетело время и здорово припозднилось. Мягкая душная обстановка бара потеплела желтым сиянием старомодных ламп, обтянутых бархатом. Где-то мельком возникали силуэты официантов. Музыка сменялась одна композиция за другой. Радио-демон кинул взгляд на приятеля, когда тот уже нашел новую тему для обсуждения. Аластор не дослушал. Он дернул ушами в том направлении, в каком ему почудилось неладное. Позади него что-то приближалось. Это нечто излучало напряжение, и, кажется, Ал даже почувствовал его запах. Он не оборачивается. Тело его отделяется от него и ведет себя так, как это обычно бывает в сновидениях: реакции притупляются, а сильнейшие сигналы мозга воспринимаются как отдаленные шепотки. Он заметно отвлекается от Винсента, и тогда рука приятеля приземляется ему на бедро. Собеседник наклоняется ближе к Алу и спокойным тоном вычерчивает: — Открой дверь, кое-что произошло. — Что? — дергается Ал. — Открой дверь. И, движимый странной волной, он встает с места и, наконец, поворачивается лицом к зловещей растягивающейся силе. Он распахивает дверь, и нечто затягивает его внутрь. Странная влажность циркулирует в корнях легких. Мутный серый воздух подползает густой непроницаемой завесой так, что дальше своего носа не видать. Не было еще такой глубокой тьмы, такого пронизывающего мрака, в котором сейчас пребывал Аластор. Едва ли он мог распознать очертания, возникающие и исчезающие в завесе. Он озирается по сторонам. Постепенно тело его, налитое свинцом, стало отмирать и шевелиться. Он сделал шаг, затем еще один. Шаг— вдох, шаг— выдох. Тугой морок принялся обрастать подробностями. И вот он уже идет, хлюпая ногами по холодной сырости, руками раздвигая острые ветви деревьев. Где-то вдалеке из-под толщи пустоты виднеется крохотный огонек. Аластор движется к нему, охваченный странным тягучим желанием. Он недвижимо замирает, когда со стороны доносится первый звук этого места. Хрустнула ветка. Аластор резко повернул голову в сторону. — Вот сюда, да? — колышется у самого уха, когда острие чужого пальца напористо тычет радио-демону в лоб, — Я ведь прав? Он бросается в сторону, оступаясь. Тяжело дыша, вскочил на ноги и укрылся за ближайшим силуэтом дерева. Мгновение спустя, он осторожно выглянул из-за своего укрытия, и тут же раздался громкий треск: в древесину глубоко врубилась пуля, выпущенная из вакуумной темноты. Он метнулся обратно. Чистейшее везение. Он пробирался между деревьями, периодически проезжая по влажной земле, или он только предполагает, что это земля, по мокрым веткам и опавшим листьям. Дыхание клокотало в груди. А потом возник звук. Или радио-демону только показалось, что это звук. Когда на самом деле это был свет? Что-то среднее между звуком и светом становилось громче и ярче, громче и ярче. И сталось ему совсем худо. Хотел было он отмахнуться, отойти подальше от наваждения, как его закостенелые ноги пригвоздил к себе липкий моховой ковер под ногами. Хлюпнула влага, и Аластор качнулся в падении назад. Вдох. Вдох. Вдох. Его острые плечи ссутулились, и спина изогнулась дугой, будто он стал готовиться к прыжку. Тело затряслось от боли такой силы, как будто бы по нерву прошлась электрическая проволока, протянувшаяся своими корнями по позвоночнику. Где-то в темноте загудел процессор. Затем тем же гулом отозвалось в другой стороне. Один за другим шумы накладывались друг на друга, пока не смешались в единый скрежет тысячи металлических пластин. Звуковой поток угрожающе стремится в сторону Аластора, концентрируясь за его спиной и впиваясь ему в лоб. Идеальная мишень. Аластор поплелся в пустоту прочь. Вдох. Выдох. Он шел уже до одурения долго. Сколько же времени прошло с тех пор, как он оказался тут? Через пару десятков тысяч вдохов и выдохов воздух вокруг облепил его легкие и сделался тяжелым и грузным. Странная туманная поволока окрасилась красным. Через кровавые потоки, ватные и зловонные, Аластор с трудом стал невольно различать образ за образом, и существа эти сделали его грудь сдавленной. Вот повеял напор туманной пустоты, и радио-демон повернул голову: знакомые, испещренные линиями ладони, мягкий голос, полный жизни, уже давно позабытое ощущение детскости и крохотности. Длинный вдох. Затем по щекам проползло иное дуновение: силуэтность убогой жилетки поверх рубашки, слабый отзвук смеха – своего, чужого, новизна легкой дрожи в пальцах. Выдохнуть не получилось. После потоки сменялись один за другим. Они колыхали его волосы, задували в уши, обволакивали щеки и продували одежду. Наконец он остановился и совершенно выдохся. Собственные смыслы ускользнули от него в одночасье. Эти тусклые отблески въелись ему в тело. Он уходил от них в никуда, убегая из ниоткуда. Вся эта ностальгическая жалость, неожиданно захлестнувшая его – откуда она у него? И что это за неожиданные вопросы стали терзать его искалеченный мозг?  Из любопытности ли? Нет, просто он не умеет молчать. Рассуждение его не прерывается ни на секунду. Эти видения, смысл которых должен быть ему совершенно безразличным, что в них такого необычного? Должно быть, свойственность к беспорядочности, внезапности? Они возникают с пунктуальностью часового механизма и исчезают по законам обиженной проститутки. Возможно, они загораются и колебания его собственной слабости — единственная причина их появления. Они не имеют конкретной формы, пребывая в туманном пространстве, где скользят измученные тени, чья масса двигается, словно парит. А потому вопросительное смущение в его голове накаляется. Это неправильный сон, и он может умереть. Говорят: когда умираешь, вся жизнь проносится перед глазами. Это ли оно? — Бам, — проносится мимо него скользкий шепот и прячется в тумане. Аластор кидает блестящий взгляд в сторону притаившегося звука, и ловит лбом странный удар. Много позже он заметит, как тело его падает замертво. Он лежит на боку, и со лба его течет кровь. Он вскочил и, зажмурив глаза, бросился ничком на белоснежный пол. Сверкнула бледная коробка-комната. Сердце его, казалось, готово было выскочить, имея перед собой рваную дверцу в грудине. И вдох, и вдох, и… Он задыхается, и ему критически не хватает воздуха. Мысли его путаются и тоже рвутся в попытке восстановить дыхание. Аластор не знает, сколько времени он провел в этом неописуемом состоянии, как вдруг чувствует, что кто-то запускает ладонь в его загривок. Немой ужас его возрос еще больше. Когда он все же заставил себя понять голову, яркий свет ослепил его. Наполовину лишенный всякого зрения этой искусственной иллюминацией, он увидел фигуру перед собой. Громовым электричеством донесся чужой хохот сверху. Аластор метнулся в сторону на затекших конечностях и уставился куда-то глубоко внутрь себя, в тусклую паутину синих вен под кожей. Медиа-демон чувствует, как телесная оболочка его друга плотно заполняется пустотой. Он обращается к нему, отличному от всех их общих воспоминаний, будто покидает одного человека и переходит к другому, когда в глубине своего сознания бежит от того Аластора, с которым впоследствии познакомился очень близко, к этому, в котором находит очарование своей зависимости.        Винсент… Ал зажмурил глаза и снова повернул к нему голову. Белоснежный свет вновь расползся по его щекам, острым скулам, шраму на лбу. Пальцы впились в холодную поверхность скользкого пола. Ему на семьдесят лет меньше, и ему сдавливает сердце.       Мой дорогой Винсент… Обжигающе ледяной свет бледной комнаты и темная багряная пелена на глазах перемешались, пряча друг за другом маленького живого Аластора, который уперся полулежа и не шевелился, не подавал голоса. Он тонул в крепком мраморе, барахтаясь теневыми руками и ногами, хватая ртом воздух, набирая полные легкие наэлектризованных паров. У них сотни тысяч разжиженных колючих кристалликов, и они тотчас превратят все его внутренности в лед.       Это больше не Винсент. Это больше не мой Винсент. Этого человека я не знаю… Разве возможно перманентно владеть собой? Из первоначальных элементов, составляющих любую материю, ему было избрано самое восприимчивое и невинное исполнение. Иначе бы он остался бесчувственным, не пробудил бы в себе невыносимости и колыхания. Овца в волчьей шкуре, жертвенный агнец, маленькое травоядное, обратившееся клыками и когтями, однако в сути своей оставшееся нежным естеством. Он попытался освободиться, перестать верить в происходящее. Но тело держало его разум крепко, словно хотело сохранить ценного заложника. Он не понимал, что происходит. Ну и ладно, думал он. Земля не примет его во второй раз, с его собственной жалкой плотью. Ведь он спит, а соответственно – не умрет. Он убедил себя в этом. Однако, все же: Сколько времени прошло с тех пор, как он оказался тут?

20 — 25 миллиампер по базальным ганглиям:

      Всп/хи.ает беЛАя ко/>.а. Аластор оглядывается и находит себя во бьющемся дыхании обожженной грудной клетки. Он стоит, лишенный оков на себе. На лицо его падает плазменная тень. Вокс уже в прыжке вздымается над ним. Что происходит? Нет времени, чтобы отскочить. Рука дрогнула в странном бессознательном движении, будто бы за оружием. Аластор открыл рот, но не успел ничего произнести. Они вместе рухнули на мраморную поверхность. Радио демон ударился затылком о пол – так сильно, что зазвенело в ушах. У него же был микрофон, но он не мог вспомнить, где он. Они перекатывались, попеременно седлая друг друга, голова Аластора гудела после удара, однако он не унимался и продолжал принимать попытки задушить медиа-демона. Это длилось бесконечно. Перехватывая ход боя, Вокс хватает воздух безвольно раскрытым ртом и восседает над пленником в дрожащем предвкушении. — Вот именно. Вот именно! Ты серьезно считаешь, что после всего я трус? — Аластор скривился, когда Вокс придавил его грудину к земле. Раздирающая тело судорога вдоль всего его тела сковала мышцы. Он плотно зажмурил влажные глаза, и сжал пальцы вокруг чужой руки с такой силой, что хрустнули собственные костяшки, губы его растянулись в устрашающем оскале, а челюсть сжалась так, что зубы заскрежетали друг о друга.  Однако ничего не остановило, не удержало рвущийся изнутри пронзительный крик радиопомех. — Я не… — кричит он, смеется, шепчет? Аластор не слышит собственного голоса, оглушенный булькающей какофонией взбитых мозгов. — У тебя же наверняка есть основания для парирования, чертов софист, постарайся-ка вспомнить, м? — злорадно приближается Вокс к задыхающемуся противнику, который с трудом втягивает носом воздух. Скорчившееся тело под ним содрогается от усилия выпрямиться, на что он усмехается. — Я не приложу ума, что ты несешь, — храбриться демон, поджимая уши к голове. Вблизи Вокс был еще более массивным и пугающим, особенно сейчас, когда Аластор ощущал себя особенно бессильно. — Какие?! Какие у тебя основания?! — Как же ты все усложняешь. — Все, чего я хотел: это доказать… показать тебе… Я много думал об этом. Какие у тебя основания?! — Заткнись же ты наконец. Ты думаешь, я буду вести с тобой хоть какой-то конструктивный диалог? Мы свое уже отговорили, больше не о чем. Мне плевать, что ты хотел доказать мне, — судорога прошла, Аластор несколькими неосторожными движениями выхватился из-под противника и отступил. Рана горела огнем, немея и щелкая при каждом новом наклоне или рывке. Боль стреляла под ребра, оседая на позвоночнике и прокатываясь дальше по всей его нервной системе, отчего он совсем сгорбился. — Ты меня не волнуешь, проглоти уже это. Аластор остановился на «безопасном» расстоянии. Он, тяжело дыша, гулял глазами по Воксу, наблюдая за чужими движениями. Странное ощущение (хотя, быть может, это кажется ему из-за разбитой головы) пустоты окутало его. Он проснулся посреди перепалки и ощутил, что все, что у него было, исчезло. Он не мог рационализировать это чувство, но отчего-то ему казалось, что все именно так. Должно быть, когда-то он парил в воздухе, однако сейчас он едва ли проползет. Должно быть, он был очень самоуверенным человеком, обратившимся в такого же самоуверенного демона. Был. Сейчас, когда Вокс электрическим потоком приближается к нему, он хрипло булькает кровью и валится с ног. Она густо вытекает из раны на груди, голове, а раскрасневшиеся глаза растерянно шарят по сторонам, отчаянно стараясь обнаружить в обступившем его вакууме хоть какую-то ясность. — Ты оттолкнул меня, старина. Ты отверг меня. Отбраковал и выкинул после всего, что… Ты обманул меня и разлучил нас. Но смотри, где мы сейчас. Теперь разбитым и сломленным барахтаюсь в пыли не я. Знал бы ты, как я счастлив. Мне осталось только… — Вокс не договаривает, его голову охватили языки черной густой массы, возникшие из-под разодранной спины радио-демона – последней капли его сил. Воздух вокруг них зарядился и сверкал. Аластор вновь отступил назад. Неприятная мигающая белая коробка со слишком низким потолком и пылающими светильниками сжалась, кажется, еще сильнее. Аластор бросился в дверной проем, петляя тенью в коридоре. Он вышел в знакомое помещение, окруженное высокими аквариумами. Позади пронесся крик, затем вскочили в воздух стрекочущие провода. Радио демон почувствовал за спиной движение, бросился влево. Сверкающие искрами проволоки со свистом пронеслись сбоку, задевая его и разбрызгивая по полу капли крови. Аластор покачнулся, разворачиваясь вслед за тросами, когда в дверной арке показался хозяин здания. Радио-демон прыгнул над электрической петлей, однако не сумел ускользнуть от скоростного удара, и, приземляясь, он попятился назад, точно пьяный. Он принялся отступать, но затем запнулся о растянутый трос и с грохотом повалился на спину. В голове Вокса стучали молоты. И несомненно, эти молоты должны были стучать по размозжённой черепушке его противника. В полете возникли заряженные провода. Они метнулись в сторону добычи. Чудом Аластору удалось сползти вниз, когда над его макушкой пролетело электричество, врезаясь в застекленный аквариум. Тонкой струйкой хлынула ледяная вода. Над маленькими фигурами демонов проплыла массивная железная акула, застилая источники света своим брюхом. Сделалось темно. В этот момент Вокс охнул и споткнулся, и Аластор бросился на него, одной рукой схватился за шею и ударил его головой в лицо. Нос радио-демона хрустнул, столкнувшись с оппонентом, и Вокс пошатнулся. Тонкая трещинка пронеслась по боковине экрана. Затем Аластор еще раз дёрнулся вперед, размахнулся левым кулаком и двинул демону в шею. Вокс зарычал, а экран его загорелся ярче, лишая другого преимущества. Думать было некогда. Аластор набросился на медиа-демона со спины, накидывая на чужую шею несколько попавшихся первыми под руку проводов. Он запрыгнул на него сверху, повалив экраном на влажный пол. Раздался резкий хруст, и красные волосы встали дыбом. Аластор резким движением отпрыгнул от Вокса, когда ток вот-вот должен был разразиться в проводах. Однако вместо плоти демона он настиг влажную поверхность, моментально разрастаясь ломанными струйками по всему залитому полу. Вокс вскрикнул, но тут же поднялся и обеими руками схватил врага, не давая тому опомниться, за спутанные волосы и с силой впечатал в свое колено. Глаза Аластора залила кровь, голову кружило вальсовой отбивкой, и он отпрянул как раз вовремя, чтобы заметить следующий удар. Вокс вновь кинулся в его сторону. Аластор нырнул под удар и прыгнул вперед, врезаясь в чужое туловище. Вокс сдавленно хрипнул. Вдох. Радио-демон пытается сделать вдох. Два удара ничего не дают, и вместе с замахом на третий, Аластора охватывает эйфория. Кровь брызжет, смешиваясь на полу с солоноватой аквариумной водой. Он уже сам не свой. Он раскраснелся, и приобрел несколько неистовый вид. Совсем не тот «хладнокровный радио демон», который был прежде. В нынешних ударах точно таилось нечто большее. Он глянул на обрывисто мигающие глаза Вокса и дрогнул. Теперь он увидел его: молодого глупого грешника, коего знал когда-то давно, и в чьих глазах сейчас отчетливо различил панику. Молодой глупый грешник между тем, воспользовался временным заиканием Аластора. Бьет током, и радио-демон морщится, замирая. Выдох. Ему нужно выдохнуть, но грудь отказывается работать.       Он ведь спит. Он спит, верно? А значит, он не может у… Аластор еще не осознает, что переходит от состояния шока к неприглядному состоянию человека, осознающего, что он больше не поднимется. Однако он встает. Ведь он еще этого не осознает. Он спотыкается и плетётся на качающихся ногах в сторону Вокса, одолеваемый оглушающей яростью.

Que mon âme meure avec les Philistins

Икры его сводит мучительной судорогой, когда он с горем пополам направляет удар в сторону рычащего врага. Но Вокс не отступил. Он рванул под удар и резкой подсечкой сбил Аластора с ног. Он тяжелым грузом полетел лицом на мраморный пол. Один удар, и вкус крови разливается во рту. — Чего? Чего ты добиваешься? — Я убью тебя, — рычит он, поворачиваясь в пол-оборота с улыбкой. — Я уже мертв, дружище! Мертв! Это уже все сделано. Радио-демон злобно таращится на оппонента, когда тот болезненно крепкой хваткой загребает его уши в одну ладонь. Воксу не нужно прилагать много усилий, чтобы поднять Аластора в воздух, точно кролика из шляпы. Он испустил яростный стон, когда тонкая кожа головы натянулась под его весом. Он больно впился своими когтями в руки медиа-демона и клацнул зубами. — Какое убожество, — шепнул Вокс перед тем, как врезать чужой подбородок в ближайшую стеклянную поверхность, за которой безмятежно плывут акульи силуэты. — Почему?! Почему, твою мать, я не могу перестать думать о тебе? Почему ты, как чума, въелся мне в мозг?! Почему ты никак не вылезешь оттуда?! — тараторит Вокс, заикаясь перебоями помех. Аластор, полу висящий в его хватке, сжимается. — Прекрати эти детские вопли, Вокс. Как глупо делать вид, что тебя это заботит! — нарочито искусственно смеется он в ответ. — Но меня это, блять, заботит! Тебе плевать на все, через что я прошел! На все, что ты заставил меня пройти! Ты высокомерный, лицемерный, напыщенный ублюдок! — неосознанно стреляет он потоками тока в чужую голову. — Ты там упоминал «убожество», да?… Вокс закипел. Он сократил мышцы руки до треска, отчего Аластор вскрикнул. Однако затем, рассмеялся и поднял свой трофей выше над землей, вновь оставляя того без опоры под ногами. Все, чего он желал, сейчас у него в руках — висит и брыкается, зависит только от него. Почти забытое, но знакомое еще при жизни возбуждение от чужой жизни, висящей на его поводке, от блеска чужих поникших глаз, немеющих рук, подергивающихся в слабых попытках освободиться — все это сахарной поволокой мчится к нему в мозг. Он наконец ощущает полноту своей зависимости – не просто «иметь», но «обладать». Технология любви на лицо. Кажется, у Вокса встает. Он вовремя замечает неуклюжий удар Аластора и откидывает его в сторону. Радио-демон увиливает от хлещущих по сторонам проводов, полных колючего электричества. Вокс сокращает расстояние между ними и замахивается. Противник отчаянным движением блокирует удары и пятится назад. Однако сзади него стеклянная стена. Вот теперь он точно попался. К немалому удивлению Вокса, он воспрянул, ускользнул от очередного удара и отбил нападение. Спутанным клочком проводки медиа-демон лишил врага путей отхода. Аластор с разочаровывающей твердостью занес удар по экрану, но его рука схватилась в электрическом разряде, сжимаемая раздирающей хваткой тросов. Он потерял равновесие, качнулся вперед и потерянно ахнул, когда его онемевшее тело пригвоздило в противоположном направлении, воткнувшись в крепкое стекло. Резким движением руки Вокс перехватил красные волосы, местами почерневшие от крови, и развернул чужое тело спиной к себе. Кисти Аластора поднялись и слабо вцепились в чужую хватку. Вокс предупреждающе ударил его голову о стену. — Ну вот, — прошептал он, почти невидимый Аластору из-за спины. — Так лучше? Поспокойнее, да? Радио-демон не ответил, но пальцы сами собой впились в прозрачный барьер, оставляя глубокие царапины. Он брыкнулся еще раз и замер. — Я ненавижу тебя, — шепнул в окровавленную шею пленника Вокс. — Я знаю. Вдох. Отсутствует возможность выдоха. — Я так сильно ненавижу тебя, — напирает медиа-демон, резко упираясь пахом в чужое тело. Аластор морщится и замирает. — Это уже утомительно… Выдох. Выдох. Твою мать… — Пошел ты, — хохочет Вокс, впечатывается очередной фрикцией в бессильное тело. Слова оборачиваются в медленную волну, которая забивает дрожащие уши Аластора. Медиа-демон сильнее вдавливает его в стену, и он чувствует хрустящий треск, который словно в замедленной съемке расплывается от груди вверх и вниз, по рукам и ногам. Рубашка промокает насквозь и сочится густой красной жидкостью. — Отойди от меня, — кряхтит он, на что, будто бы из-под толщи воды, будто бы весь он оказался где-то за стеклянной поверхностью, слышит лишь далекий смех. Вокс оттягивает его голову себе на плечо, отчего чужие губы подрагивают. Затем безостановочно долбит чужим лбом о крепкую стенку аквариума. Кажется, еще чуть-чуть и череп затрещит и разлетится в руках демона. Аластор уперся руками в стену, которая уже покрылась тонким кружевом трещин, однако Вокс в очередной раз толкнул его своим пахом, издав глубокий удовлетворенный выдох, чем впечатал в поверхность еще сильнее. Аластор почувствовал, как внутри бурлит и пенится желчь. Еще немного и она найдет дорогу наружу. Он закашлялся и, когда Вокс решил, что с головой противника покончено, опустил ее вниз посмотреть под ноги. Так происходящее показалось ему недвижимым и замершим. Вокс обвел его выжидающим взглядом: Ал бледен, перепачкан горячей кровью, тяжело дышит, переходя на рычание и радио помехи. — Ты настолько жалок, что боюсь, я расплачусь, — наигранно сочувствует медиа-демон, приближаясь к щеке врага, нарочито нежно оглаживая ее. Ноги Аластора подкашиваются, когда Вокс, наконец отпускает его. Красные разводы растекаются по стене, когда ноги становятся слишком слабыми, чтобы поддерживать вес тела. Аластор роняет себя вниз. — Вот здесь, Ал, — наклоняется над пленником Вокс, — Вот где твоя проблема. Только Аластору показалось, что он уже достиг пика содрогания, потери крови, унижения, насмешек, как его вынудили отбросить эту мысль и упасть еще ниже, не в силах остановить это падение. Раздирающий горло крик радио-демона вспыхивает в помещении.

50 — 80 миллиампер по миндалевидному телу:

Из темной бездны, в которую стремительно падало его беспомощное сознание, смердит кровью. Тело его содрогается – оно было поднято, и снова рухнуло. Демон кричал пронзительно долго, пока бритвенно-острые пальцы его противника проникали сквозь зашитую плоть. Страшная обжигающая боль разрывала грудину радио демона. Он булькал и захлебывался кровью, пока нависающий над ним Вокс шарил рукой в чужой разгоряченной плоти. Аластору больше не нужно тело. К черту тело. Когда разрывающий огонь, сопровождаемый демонической рукой, скользнул под ребра, Аластор скорчился и схватил его за локоть, оттаскивая от себя. — Рано, дорогой, — насмешливо заглядывает в глаза лежащего Вокс, отбрасывая от себя его руки, — Пока рано.       Рано для чего? Аластор не делает вдох. Никакого выдоха тоже не следует. Странное, уродливое и нежное выражение лица склонилось над пленником, бьющимся в агонии, пока его грудную клетку бессовестно раздирали изнутри. Вокс приблизился к влажной коже чужой раскрасневшейся щеки и прильнул к ней языком. Впервые за вечность в его полном распоряжении самый прекрасный мертвый юноша, которого он желал на одну вечность больше, чем возможно. Он наконец поцеловал его, ощутив хладность дрожащих губ, твёрдость зубов, яркий металлический привкус крови – своей и Аластора. Кожа радио-демона обесцветилась и местами покрылась красными пятнами, как иногда бывает при сильном нервном потрясении. Весь он выглядел больше словно соломенное чучело, потасканное временем, нежели нечто хотя бы отдаленно напоминающее здоровое существо. Он извивался, рвал одежду Вокса, отталкивал его от себя, однако ничего не вышло. Полузажившие ткани продолжали трещать и ползти разрывами дальше со звуком, с которым чистят рыбу. Некоторые куски алой плоти не поддавались и только растягивались по мере того, как рука Вокса становилась все наглее и наглее в своих поисках.       Что происходит? Что-то слишком отвратительное, чтобы иметь определение. Аластор четко слышал, как рвется его кожа, точно рвется ткань одежды. Он держался за пол, хватался за Вокса – все, только бы удержать равновесие и не провалиться еще ниже пола. Медиа-демон скользил языком по чужим клыкам, ухмылялся сквозь поцелуй, наслаждаясь своим обладанием. «— Veuillez m'excuser, cher Platon, assis sur la sixième marche, mais nous avons toujours été plus proches du dionysiaque…». Его должно клонить в сон. Он должен заснуть, чтобы не умереть. Однако сон улетучился куда-то далеко-далеко. Животный страх изрыгнулся немалой дозой адреналина в его артериях. Все мышцы напряглись до каменной судороги. Весь он обострился и сделался натянутым нервом. Вдруг Вокс застыл на месте: — О, Аластор, — прошептал он в чужие губы и улыбнулся, — Я знал, что оно у тебя есть. — Он аккуратно направил протестующую голову в нужную сторону, с видом восторженным и горделивым. — Ты только погляди на это, оно в моих руках. Это ли не романтично? — Сердце радио-демона с натянутыми от него артериями шевелилось в острой руке Вокса. Лежащий Аластор всем своим животом ощутил свободное падение куда-то глубоко-глубоко во тьму. Лоб покрылся новой испариной – на этот раз ледяной. Он застыл в ужасе. Даже для хладнокровного радио-демона это было слишком. Слишком, Вокс… Горячий, кипучий ком встал поперек горла Аластора, смешивая кровь, рвоту и другие жидкости, перемешавшиеся в грудной дыре. Он натянул губы до боли шире, приобретая довольно зловещий вид. Вокс откидывает голову назад, демонстрируя зубы. Ничто не может выглядеть более совершенным в его глазах. Ничто больше не возбуждает его настолько. Только Аластор и его копошащиеся сердце в собственной руке. Внутренность черепа, в котором сейчас блуждал радио демон, отчуждаясь от происходящего, сделался неподвижным, потерянным. Ту-дум, ту-дум, ту-дум… Тяжелыми шагами гремела его оголенная мышца, отделившаяся от тела. Еще мгновение он лежал неподвижно, затем осторожно уперся дрожащей рукой, несоизмеримо тонкой по сравнению с рукой Вокса, и передвинул ее ближе к своей груди, медленно-медленно, хрипло вздрагивая от напряжения. Вдох. А затем выдох. Попытка провальная.

90 — 110 миллиампер по мозжечку:

      Вспыхивает белая комната. Аластор оглядывается. Странная атмосфера вокруг оставляет на его спине резкий поток колючих мурашек. Он словно проснулся ото сна и дернулся. Это неловкое движение тут же отозвалось тревожной болью. Отчего так разболелась рана? Разве она не должна была уже зажить? Вчера она его не беспокоила… Сколько времени прошло с тех пор, как он оказался тут? Он сидел в неудобной позе, прожигаемый тупой болью во всем теле. Аластор приоткрыл припухшие глаза. Вокруг было темно, только из-за некоторых уголков помещения прорывались тонкие очерченные лучики света. Лишь спустя мгновение демон понял, что еще один источник света, расположился за его спиной. — Навевает воспоминания, м? — мягко притягивает Аластора в упор к своему телу сидящий сзади медиа-демон. Еще несколько секунд Ал и не думал разгибаться из той окаменелой судороги, какая сковала его сейчас. Он ощутил укол паники. Постепенно он начал осознавать, где и в каком положении он находится. Опустив голову, он вернул чувствительность в свои руки, которые нежно накрыли чужие. Вздрогнули первые аккорды на черно-белой веренице клавиш. Зачарованный, Аластор не мог оторвать глаз от инструмента и рук, направляющих его собственные пальцы. Мелодия была до дрожи знакомая, однако он никак не мог понять, где он ее слышал. Глаза его осоловели, когда он обнаружил странные рваные провалы в памяти. Почему он не помнит, как оказался здесь? Вокс наклонил свою голову чуть вперед над плечом радио-демона. Тот сидел смирно, его лицо, бледное от волнения, было полно странного выражения, от которого невозможно было оторвать взгляд. Звуки постепенно то усиливались, то замирали в ферматто – мелодии перекрещивались одна с другой. — Ты помнишь, как учил меня? — тихим, томным голосом, заставил уши Аластора прижаться к голове, Вокс, — Вот так. Я помню. Я очень хорошо это помню, будто это было вчера. Радио-демон ничего не смог сказать. Он сделался полностью поглощенным своими мыслями. Эта музыка по маленьким капелькам вливала нечто сладкое в его кровь, или, может быть, это было лишь его искалеченное воображение. Он смотрел на плавные движения чужих рук, ведущих его собственные, пока его движения крупно дрожали и вздрагивали. Сохрани он хоть толику былой чувствительности, его сердце исполнилось бы жалостью к сидящему за его спиной; из глаз бы по щекам заструились слезы; и весь он в одночасье сделался бы мягким и расслабленным. Однако эти телесные функции были для него заблокированы, и не вспоминались уже давно. Хотел было он нырнуть в эту часть своих мемуаров, однако уперся в полость, полную леденящей пустоты, и не смог ее преодолеть. Сколько времени прошло с тех пор, как он оказался тут? Он вздрогнул, когда они синхронно сдвинулись на октаву выше. — Это была совершенно идиотская сделка, Ал. Все это время ты был для меня, как мираж…  А теперь ты настоящий. Останься в этот раз. Останься со мной. — Нельзя скучать по тому, чего никогда не было, Вокс. Ты сделал из прошлого священную корову, как глупо с твоей стороны. — Я готов принести эту священную корову в жертву, — он тяжело вздохнул и замедлил мелодию, — Ее сердце бьется только ради того, чтобы… — перевел он свою руку к лицу радио-демона, приподнимая своим когтем его подбородок, — Нет, Ал. Ты всегда был неправ, просто ты этого еще не понял. На самом деле ты подделка, — дразнит он впередисидящего демона, медленно рисуя прямую линию от подбородка вдоль шеи, — Эмоциональная подделка. Но я помогу тебе вспороть эту твою маску. Я помогу, ведь больше никто не может этого сделать, — огибает он гладкий кадык, — Я слишком хорошо знаю твои слабости и недостатки, чтобы не требовать от тебя ничего взамен. Ты моя чертова Ахиллесова пята, экстази, достижение… выбирай, что хочешь - ты меня понял. Я покажу тебе, что я теперь нечто большее чем ты когда-либо был, и тогда ты… Просто бойся меня, стань зависимым от меня точно так же, как я завишу от тебя, смотри на меня, — останавливает движение в середине груди, цепляя тугой бинт под чужой рубашкой, — И тогда ты не будешь ни в чем нуждаться, я сотворю для тебя персональный рай здесь в аду, — шепчет он в такт мелодии пианино, — Все что я прошу у тебя вот здесь. Вот здесь наша проблема, — улыбается Вокс, аккуратно постукивая пальцем по грудине. Аластор, сидящий между его ног впереди, замирает, как замирают травоядные в западне, устроенной хищником, и Вокс смиряет его ласковым улыбчивым взглядом, как будто не желает этой своенравной скотине самой медленной и мучительной смерти. От своих собственных рук, конечно. Ведь это тоже входит в его зависимость, носящая название «обладать». Странная тягучая боль расплывается свинцовой пеленой по мышцам, когда радио-демон чувствует прикосновение к груди. Какой-то неопределяемый осколок врезается ему в мозг, и он не в силах распознать его содержание. Что-то болезненное, но позабытое вколачивается в его поток сознания неясной расплывчатой картиной. Он делает настороженный вдох, ожидая болезненную жгучую волну. Не торопится с выдохом. Мозг упорствует и препятствует собственной работе, будто бы пытается разлить и отфильтровать цистерну жидкостной памяти сквозь капельницу. Конечно, ничего не выходит. Вокс наблюдает за ним выжидающе, затем сцепляется со второй ладонью и продолжает игру. Он никогда не задумывался над вопросами морали. Как поставить подобный вопрос, если на противоположной чаше весов абсолютное обладание другим? Это риторический вопрос – излюбленное оружие психопатов и культистов. «Обладать» - вот что имеет значение; распоряжаться, контролировать, владеть, держать в узде чужое сердце, если это понадобиться. А если нет? Он убьёт его раньше. Он не позволит ему снова бросить себя. — Зачем тебе это?! Такая смерть?! — случайно выпаливает он. Аластор замедляет темп игры, ломая ее размер. Время утекает, вместе с осязанием происходящего. Через мгновение радио-демон чувствует странные изменения. Ему так и не удалось отделить вязкую дымку от проступающих воспоминаний. Однако он достиг противоположного – пустоты, состояния, когда легкие, кажется, перестали втягивать воздух, а бедное сердце биться. Он все еще чувствовал далекое подсознательное трепетание в сознании, но уже без пульса, без чертыханий. Горячая плоть позади сидящего прижалась к нему теснее. Ему сделалось трудно дышать. Знакомая жгучая тяжесть скользким шелком обволокла его бьющуюся в рваной груди мышцу. Он чувствовал, что должен прямо сейчас двинуться, дернуться, сказать что-то, чтобы эта проклятая мелодия наконец прекратилась, прежде чем он лишиться чувств от натиска безликого груза, произошедшего когда-то ранее. Тишину демонических голосов прервал Вокс: — Играй дальше, — и Аластор затылком поймал его ядовитую улыбку, и снова вернул руки в движение. В отчаянии он принялся барахтаться в узком пространстве своей черепной коробки. Он передвигал пальцы, точно разгребая леденящий снег. Их общая мелодия ускорилась. — Помнишь, как мы как-то раз решили сыграть в шахматы. Я уверен, ты помнишь. Мы не так часто садились за них. Ты почему-то всегда считал это утомительным, — раздался вдруг сзади прерывающийся от тяжелого дыхания голос Вокса. Аластору показалось, что он ослышался. — Твоя ситуация в шахматах называется патовой, — улыбается он. «— Вышло еще хуже,» — думается радио-демону. — Мы останемся вдвоем. В конечном итоге именно так и будет. Ты да я, — Вокс выглянул из-за плеча Ала, и последний ощутил тревожное воздействие его взгляда, одновременно обволакивающего и ужасающего, — Прежде чем ты примешь неверное решение, я хочу, чтобы ты прислушался ко мне. Не соверши ошибки, о которой будешь жалеть. Слушай меня, смотри на меня, верь мне, — он силой направляет тонкие пальцы в иную сторону, меняя мелодию, журчащую в инструменте, — как делал прежде, пока ты не извратился и испортился… Его бархатный голос разливался поверх музыки, мастерски планируя по ее долям. Аластор же уже не вникал в смысл его слов. Теперь-то он понимал, что ослабленный, раненный и обессиленный, он весьма успешно поддавался этому гипнотическому воздействию. Было ли это раньше? Он не помнил. — … потому что я, как и делал прежде, все еще люблю тебя. И Аластор крикнул где-то глубоко в туманном самосознании:       Это я знаю и без тебя!       И еще: скажи мне хоть что-нибудь, чего я не знаю. Он спит. Он убедил себя в своем перманентно продолжающимся состоянии сновидения.  Однако что-то неосязаемое никак не отступается от него в попытке разбудить, растормошить. Прекрати, прекрати будить его. Будь потише. Он кусается, у него есть клыки, он хищное животное. Острая рука ложится ему на подбородок, грубо оглаживая его. Тут же веки его прокалывает резкое пробуждение, однако он продолжает сопротивление. Что-то неосязаемое смешивается с гладким прикосновением демона, растирая ему кожу колким пробуждением, однако он продолжает сопротивление. Его кровь отказывается циркулировать в жилах, когда чужой палец принимаются сминать ему губы, однако он продолжает сопротивление. Аластор спит черт побери. Он спит. А соответственно… Голова его запрокидывается вверх, когда Вокс бесстыдно проникает своим когтем в горячий рот демона. Мелодия инструмента грохочет в ушах, прежде чем резко оборваться: Аластор отмахивается от прикосновения. — Тебе кажется, что ты играешь в Бога, — злобно шипит он, захлебываясь радиопомехами. — «Играешь в бога?» — захохотал Вокс острым током, — Что во мне заставляет тебя думать, что я просто играю? Я действую как Он, — возвращает обратно свою руку, проникая в чужой рот двумя пальцами, — Побеждаю Его. Перерабатываю Его, стираю Его лицо и создаю нечто большее, нечто по своему образу и подобию. Более совершенное. — Ты совсем обезумел, если считаешь так, Вокс. Он сохраняет хладнокровную насмешку, прежде чем упереться острием когтя Аластору в подбородок и запрокинуть его голову себе на плечо. — Пускай. Но совсем скоро ты убедишься в этом. Ты будешь верить только мне, — медленно, весомо проговорил медиа демон, — Дело в том, что я вижу тебя насквозь. Ты, Аластор, не человек, ты — половина человека. Именно поэтому ты нуждаешься во мне. Тебе просто необходимо было отыскать еще одну половину. И ты ее нашел. Уже очень давно. Это я. И мы будем как единое целое, когда ты увидишь, кем я стал. И ты будешь покоен… В этот миг раздался резкий треск, от которого вздрогнули уши Аластора. Одна из белоснежных ламп за углом лопнула и раскололась пополам от напряженного в одно мгновение воздуха. Затем грохнула еще одна, потом вторая. Они остались практически в темноте. Радио-демону понадобилось совсем немного времени для того, чтобы обратиться в оцепеневшего олененка, который не смеет пошевелиться под прицелом браконьера. Вокс продолжил говорить. Но Аластор уже ни о чем не думал, а только внимал звукам властного голоса, движимый странной и неясной реакцией своего тела, которое будто бы помнило, в отличие от мозга, что может последовать дальше. Он более не отвечал на вопросы и не задавал новых. Даже себе. Он знал, что это не имеет смысла. Возможно, они будут ужасны, безжизненны, как и их создатель. Неважно. На сегодняшний запас испаряющейся памяти этих вопросов ему хватит.

300 и более миллиампер по миокарду:

      В……..т б…я к…..а. И вот он уже начеку. Просыпается в суматошной настороженности, готовый отражать удары. Он дернулся, до конца не осознавая почему. Голова сейчас легкая и пустая, пожалуй, даже слишком. Аластор оглядывается. Знакомый зал верхнего этажа башни Вокса. Замечает собственное отражение в ближайшем панорамном окне, вид из которого несколько кружит ему голову, привыкшую к сдавленному белоснежному пространству его коробки-камеры. Странным образом этот бледный образ впился в его память. Когда дверь сзади громко захлопнулась, и по залу раздались неравномерные шаги Вокса, первым выражением Ала сделалось напряжение. Волнение, распространявшееся по телу, проскальзывало по лицу, заставляя стянутые уголки улыбки немного шелохнуться. Спустя мгновение он окинул медиа демона оценивающим взглядом, однако быстро одернул себя, когда его собственное тело будто бы прокричало на ухо об опасности подобного действия. Аластор тряхнул головой и вновь уставился на окна. Вид улицы совсем не изменился: та же неприятная россыпь неона на зданиях, тот же смрад, то же настроение полного хаоса. Однако что-то все же переменилось, и это самое «что-то» сейчас царапало по изнанке хрупкой черепушки, точно ножиком по стеклу. Сколько времени прошло с тех пор, как он оказался тут? Он снова посмотрел на Вокса. Тот на ходу допивал из бокала, затем тыльной стороной руки вытер рот и уставился на вид в огромных окнах слезящимися взволнованными глазами. Тишина обстановки впитывалась в лицо радио демона, отчего его кожа сама по себе натянулась, совершенно не спрашивая разрешения у хозяина тела — странный призрачный эффект, появившийся при первом же появлении в «Вавилоне». Вокс быстрым движением метнулся к небольшой барной стойке в противоположном углу огромного помещения, как будто совсем позабыв о том, что ему не обязательно преодолевать подобные расстояния самостоятельно. Он настолько завлечен неизвестной заключенному бешеной эйфорией, что громко звенит стеклом, наполняя свой бокал. Затем он выпивает острую алкогольную жидкость залпом. Его тяжелое дыхание пронизывает этаж. Весь он будто переполнен непосильными для него переживаниями, сквозит высокочастотными искрами. Аластор следил за ним сквозь оконное отражение, не рискуя поворачиваться. Вокс переводит стеклянный взгляд в сторону пленника и, медленно перебирая заплетающимися ногами, движется в его сторону, захватив с собой бутылку янтарного цвета. Под глазами радио демона лежат темные круги. Выглядит он сухим и маленьким, что кажется состарился раньше срока. Медиа демон знает, что в его силах держать в узде чужой разум, однако тело ему неподвластно. Он видит, как оно держится на одной только ненависти. Именно она — его главный стимул, медленный постоянный нажим на туго натянутую тетиву, готовую вот-вот выпустить стрелу, измазанную смертельным ядом. Он опустил глаза ниже: сухие, как цемент, костяшки пальцев вжимаются в сиденье, к которому он привязан. Колени судорожно напряжены, уши прижаты. Вокс раздраженно цокает. Этот скукоженный недовольный видок совсем не вяжется с его приподнятым настроением. Он хватает спинку стула и разворачивает демона на себя. Аластор пронзительно смотрит на него, медленно переводя взгляд ниже — на одежду. На мгновение он замирает, когда глаза цепляются за странные пятна, разбросанные по темно-синей ткани тут и там. Он хмурит брови и присматривается ближе. Пятен очень много, кажется, даже руки Вокса немного измазаны ими. Все эти кляксы, подтеки, следы, разводы… Радио демон съеживается. … золотого цвета. Вокс не обращает внимания на отвлеченное лицо Аластора и с жадностью принимается за напиток. Затем он берет пленника за волосы и силой вливает в него остальное. Тот закашливается, когда обжигающая жидкость беспрепятственно проскальзывает в гортань. Когда он пьет, горлышко трясется и стучит об острые зубы. Аластор делает дерганный выдох. Затем он замечает, что задыхается. Становится жарко, как в душный знойный день, и ему кажется, что близость лица медиа демона накалилась до ужаса. Ему во что бы то ни стало нужно на свежий воздух. Однако с этим могут возникнуть проблемки. — Ублюдок, что ты туда подсыпал? — Ничего, Ал, — хохочет Вокс, допивая остатки алкоголя, — Ничего необычного… — ехидствует он. — Что… Что происходит? — паникует демон, крепче вжимаясь в спинку сиденья. — Мы сегодня празднуем, приятель. Сегодня знаменательный день! — игнорирует чужой вопрос и запрыгивает в сидячее положение на собственный стол Вокс. Он распрямляется и принимается наблюдать за чужой растерянностью. Было нечто суровое в выражении перед ним, несмотря на затуманенный взгляд алых глаз, перепутанные кончики волос, безупречно правильные для демона черты лица. Может, дело в тени, падающей на него от приглушенного освещения этажа. Может, суть в жестоком истязании его сознания на протяжении нескольких дней, о котором, к слову, он даже не помнит. Вокс широко улыбается, однако Ал одаривает его улыбкой мрачной, выжидающей. Медиа демону стало любопытно, что изменится между ними после этой ночи. Он горделиво вскидывает голову: — Теперь игра почти кончена, теперь все очень серьезно, слышишь? — встречается он со взглядом заключенного. — Нравится тебе это? — Я победил, понимаешь? — разгорается он странным безумным желанием, спрыгивая со стола. Отброшенная в сторону бутылка громко разбивается, оставляя за собой звонкий гул рассыпающихся осколков. — Ты слишком рано делаешь такие выводы, у тебя не… — О нет, глупый, ты совсем ничего не понимаешь. Все действительно кончено, — говорит он тоном холодного высокомерия, — Я так близко к тому, чтобы… О, Аластор, ты не представляешь, что нам предстоит впереди. Осталось совсем немного. Радио демон встрепенулся всем телом, когда слова Вокса врезались ему в уши, как нож. Он молчал и выжидал. — Я не могу поверить… Они все теперь мои. Мои. О погоди, и ты запоешь как надо, — он вцепился в спинку стула, склоняясь над радио демоном. На губах последнего остался острый привкус коньяка, согретый чужой слюной, — Я утомился ждать тебя, мне надоело. Я могу заставить тебя. Я могу заставить тебя. О, черт, Ал, — грубо целует он сопротивляющегося заложника, — Мне надоело, Ал, надоело, — шепчет в чужие губы, — Я могу перестать быть щедрым. Могу перестать быть снисходительным. Ты… Все это время ты же добивался именно этого? Хорошо. Я буду последовательным. Еще до того, как Аластор очнулся от оглушающей близости своего противника, его глаза потемнели и вспыхнули резким светом алого обрамления в разрезах век — ясное черно-красное сияние блестящего экрана, согретое своей лихорадочностью, въедалось в чужие глаза, стремящиеся увильнуть от него. — О, погоди, нет, — хрипло смеется Вокс, и за его смехом сыплется обжигающая череда хлестких пощечин, — Сегодня мы не сопротивляемся, правда? Ты чувствуешь? Чувствуешь это? — тяжело дышит медиа демон, подобравшись совсем близко к чужому, обожаемому, лицу. Аластор делает глубокий вдох. Задерживает дыхание. Выдохнуть не успевает. Странное шевеление чужого, вторгнувшегося к нему в сознание взгляда, ощущается чем-то знакомым. Какое-то настойчивое давление окутывает привязанного демона. Сколько времени прошло с тех пор, как он оказался тут? Вокс хватает его плечи и вновь тянется к натянутым губам, сминая их. Затем отстраняется и заглядывает в чужие глаза, тут же озаряясь маниакально сверкающей улыбкой. Сработало. Снова. Быстрее, чем в прошлый раз. — О, Аластор, я слышу, о чем ты думаешь. Но ты не можешь злиться на меня вот так. Ты не можешь осуждать мои слабости и грехи. Ведь именно из-за тебя я такой. Из-за тебя я таким стал, — на его лице мелькнуло сомнение и тотчас пропало. Он смочил языком пальцы и провел ими по чужому подбородку, замедляясь на сонной артерии. Болезненно надавил на нее, отчего апатичное тело дернулось в противоположную сторону. Аластор сделался немым зрителем собственного тела. Он глядел на Вокса расширившимися глазами и понимал, что это не его глаза вовсе. Он напрягал губы в протесте, но они перестали принадлежать ему и не слушались его команд. Он задерживал дыхание, но легкие отделились от него и вздымались, как им вздумается. Его собственный голос покинул его и приобрел совсем незнакомые очертания. Слова Вокса сыпались на него: на спину, руки, щеки, точно удары. Он стиснул зубы, но чужая рука туго сжала ему челюсть, и он едва удержал внутренний вскрик. — Теперь-то я тебя понимаю, — улыбается Вокс, наблюдая за бессмысленным сопротивлением, — Какое же наслаждение иметь такую власть, какая была у тебя когда-то. Какое же наслаждение теперь иметь власть и над тобой. Над человеком, который любил… О, погоди! Ты ведь до сих пор… Но это меня не волнует. Ослепительно красный цвет, какой приобретает бурлящая кровь, озарил экран медиа демона. Аластор выдохнул в чужие губы. Едва была развязана перемотанная копна тугих проводов, стягивающих немеющее тело радио демона, он грохнулся, как бревно, на пол. И черта с два, он услышал, словно из-под ватной прослойки, чужой хохот. — Подойди сюда, — скомандовал Вокс, присаживаясь на кровать, стоявшую неподалеку. Аластор наблюдает со стороны, как его безвольное тело тащится вперед, исполняя чужой приказ. Стой. Встань на место. Остановись. Вдох. Замри, твою мать. — Еще шаг вперед, — упивается своим превосходством Вокс. Сколько еще пройдет времени, прежде чем он освободится? Тело выдыхает. — На колени, Аластор. Нет. Не вздумай. Только посмей, только… — Через три дня ты встанешь на мою сторону и будешь сражаться вместе со мной. Вместе со мной против всего Рая. И к этому времени я не желаю знать, что в тебе осталась хоть капля сопротивления. Я чувствую твои мысли, приятель, — тягуче расслабляет голос Вокс, сидящий в возбужденном припадке жестокого глумления, — На ко-ле-ни, Аластор. Вдох. Вдох. Вдох. Пораженно рухнуло на мраморный пол острое тело радио-демона. Вокс притянул его за загривок и увлек во влажный поцелуй. И он, связанный свечением чужой воли, сверхчувственный безумец, повиновался. Перед ним встала фигура громоздкая, победно возвышающаяся над повергнутым на самое дно пленником. Хрупкую челюсть сдавило в металлических когтях. Он сдавил чужую челюсть. И вновь Вокс прильнул к чужому лицу, грязно сминая его в своей руке, и замер на несколько мгновений в горячей близости чужих губ. Вокс наслаждался этим зрелищем. Это должно быть подарок рассерчавших небес, которых он умилостивил своими угрожающими речами, идеальная сладость, которую можно распороть, как угодно. И что самое потрясающее – она повинуется. Острая рука хватает алый загривок. Он как бы указывает ему направление, в котором ему следует двигаться дальше. — Сними его. Без рук, — тычет чужое лицо в холодную бляшку ремня восторженный демон. Пульсирующие красным зрачки Аластора сцепились с таким же пульсирующим, завлекающей спиралью, экраном, и руки сами убрались за спину. Острые зубы-клинья зацепили кончик ремня и спустя мгновение стянули кожаный пояс с классических брюк. Выдох. Выдох. Выдох.       Остановись… Вдох. Чужая рука вновь легла на его лицо. Острый палец с дурным вкусом железа рассоединил челюсть радио демона и проник внутрь. Подумать только, Аластор… Великий Радио демон – Аластор, стоит перед ним – новым сильнейшим грешником, на коленях. Самопровозглашенный король преисподней стянул с себя нижнее белье и притянул к себе напряженное лицо демона. Аластор наблюдает вне своего тела. Он раздирает не свои волосы на голове, ведь эта голова не принадлежит ему. Чужое дыхание его собственной груди сбивается, ведь эта грудь не принадлежит ему. Он врывается в собственное тело, раздирая мышцы и врезаясь в каждую косточку. Красное бельмо стекает прочь из глаз, и он отнимает себя обратно. По бедрам Вокса ожесточенно проводят алые когти, гравируя кожу причудливыми узорами. Они горят, точно выведенные кислотой. И Ал стремится прочь. Вокс тут же загребает его за волосы, больно оттягивая их корни. Не реагируя на столь обнаглевший раздражитель, он нанес ему резкий удар в челюсть. Услышав, как радио демон впервые зашипел не помехами, но собственным голосом, странное вязкое ощущение жара волной прокатилось по его телу. — Посмотри, что за бардак ты развел. Тебе придется убрать за собой, — шепчет натянутой улыбающейся гримасой и демонстративно пачкает собственную руку стекающей по бедру кровью. Через мгновение горькая бардовая жидкость прокатилась по сжимающемуся горлу заложника, старающегося выцепиться из чужой хватки во что бы то ни стало. Вокс захохотал с такой силой, что оленьи уши вздрогнули и пришли в беспокойное гуляющее состояние. Затишье. Скользкий металл. Щелчок. Где-то он уже это…. Ток бежит по нервам, трещат скулы, Аластор слышит, как кипит и шипит под кожей. Он скалится, закатывает глаза и чуть не роняет голову с тонкой шеи, однако чужая рука крепко удерживает его в неподвижном состоянии. Щелчок. «Рубильник» в виде улыбки Вокса улегся в положение «выкл.». Словно невесомую куклу тянет за руку и роняет на свои колени Вокс, тонкое тело Аластора.  Его хватают, и он ощущает, как нечто холодное скользит вокруг его запястий и фиксирует их за спиной. Знакомый мышцам спазм скатывается с головы до ног, однако голова не осознает отчего. Жаждущими руками медиа демон подхватывает за бедра своего возлюбленного и впечатывает на свой пах, громко выдыхая в его лицо. — Ты чувствуешь, в какое состояние ты ввергаешь меня, дорогой? — прошептал он, гордо прижимая демона ближе, — Соблаговоли, любовь моя, послужить мне теперь в качестве извинений за столь длительное отсутствие, — сладко воркует он, увлекаясь чужой шеей. Аластор отбрыкивается, изворачивается, увиливает, однако ничего толкового сделать все равно не в силах. Вокс же уже на ходу разрывал чужую одежду, алые бархатные ошметки которой летели на пол. Оленьи уши в крепком спазме прижались к голове, опустилась в сторону голова, когда на ягодицу упал звонкий шлепок, оставляя за собой розовеющий след. Он еле сдерживает глотку, чтобы не издать ни звука. Слишком постыдно, слишком жалко. — Посмотри на меня, — глубокий бархатистый тембр щекочет дрогнувшее ухо, — Подними глаза, — шепчет он и осторожным, неестественно осторожным движением руки направляет подбородок Ала, — Я все чувствую. Кожей ощущаю, как ты противишься сам себе, вот здесь, — рука проскальзывает по щеке вверх, останавливаясь на лбу, — Почему, даже когда я завладел всей преисподней, ты не покоряешься мне? Я положу Ад к твоим ногам. Рай будет у твоих ног. Давай же. Иначе я прекращу идти тебе навстречу, — нервно дрожит он своим разгоряченным дыханием в судорожно улыбающееся лицо. Аластор стряхивает с себя чужие пальцы и отворачивается, стараясь приподняться, однако оказывается еще сильнее прижатым к телу Вокса, чем нервирует последнего еще горше, — Я открою тебе одну тайну: твой смысл существования давно себя изжил. Твоя концепция полагается на устаревшие принципы, которые не в состоянии полноценно существовать в настоящих реалиях. Все, что тебе осталось – поклоняться архаичному биологическому императиву, — трясет крупной дрожью Аластора, — Эй, эй… Я отдам тебе все, что угодно, все что у меня есть. Я стану твоим рабом, только оставайся передо мной на коленях, служи мне, поклоняйся мне, принадлежи мне. Вдох. Необходим вдох. Раскрываются задубевшие легкие. Отдаляется вновь тело от духа. Палец Вокса, обрамленный холодным металлическим когтем, плавно проплывает по языку Аластора глубоко в горло. Глотка сокращается, заставляя последнего давиться слюной. Ну нет уж… Челюсть жестоко сжимается, зубами-клиньями прокалывая чужую руку. Вокс, кажется, даже не удивился. Он стремительно слизывает алые густые капли и прижимается к губам напротив, прокусывая их в ответ, окрашивая лица багряной краской. Расширенные пульсирующие зрачки Аластора сужаются. Кровожадность, обрамленная извращенной похотью, бьет в голову. Солоноватая жидкость, пронизывающая бесконечными потоками круговорота, их тела – афродизиак сумасшедших. Вокс спускается ниже, прокусывая шею, ключицы, плечи… Алой росой кровь выступает на пепельной бледной коже. Аластор принялся сохранять молчание. Он прилагал все свои усилия лишь на то, чтобы не позволить своему телу издать ни единого звука. Хватило его, однако, совсем ненадолго. После нескольких обжигающих его тело, подхватившее приказы чужой воли, проколов, он сдавленно замычал. Голос этот был до одури чистым, плавным. Пытаясь увернуться от очередного жала, он, теряя свой разум в пульсирующей темной дымке, извивался на чужих коленях и подставлялся тем самым еще не тронутыми местами. Это, видно, не понравилось медиа демону, и он, прервав свое занятие, резко одернул связанные за спиной руки назад. Теперь он мог бесчинствовать в тех местах, каким эти бесчинства и предназначались. И вот он сидит, не зная, сколько времени прошло с тех пор, как он позволил подобному случиться, связанный, словно жертвенный ягненок, которого привели на убой. Его всего трясет от охватившего его тело холода. Или, вероятнее, это лихорадочный озноб? Кажется, он стал ненавидеть Вокса еще сильнее. Все так просто.       Вдох. Позорное падение.       Выдох. «Винсент, мой свет, с каких пор у тебя повадки палача?» — не отрываясь от чужого профиля, Аластор прожигает взглядом загнанного в клетку тигра, никак не олененка. — О, дьявол, да. Продолжай смотреть на меня так, Ал. Голова его гудит, словно реактивный двигатель. Совсем скоро устаревшее сознание, отчаянно сражающееся с вторжением в свое пространство едкой галлюцинации, проиграет. Но он продолжает цепляться за тонкие ниточки, связывающие его с самим собой. — Поскольку я не могу изменить своего мнения на твой счет, придется корректировать твое, — вжимается пахом в пах взбудораженный Вокс. — Только попробуй… — скользит язык по языку. — О, милый, мы уже проделывали это раньше, — потирается щека о щеку, — Я заставлю тебя раздвинуть ноги, — бьется ряд клыков о клыки.  — Хватит, — задыхается он, — Хватит же. — Его тело, худое, лишенное какой-либо силы, словно тело больного, содрогается, предательски подставляя своего истинного хозяина. Он не видит лица напротив. Не смотрит на него. Только дышит, гулко дышит, пока чужие руки блуждают по его коже, вызывая незнакомые доныне будоражащие импульсы. Вокс стонет, захлебывается своей невыносимой любовью. — Ну давай же, давай, милый. Ты еще раздавишь меня, измельчишь мои кости в пыль, сделаешь все, что твоей душе угодно, и я позволю тебе это сделать… Но сейчас, — он бережно заглядывает в лицо радио-демона неправильным, неестественным взглядом, тем самым, который Аластор не видел вот уже больше семидесяти лет, тем самым, каким на него смотрел Винсент. Его Винсент, — … сейчас ты просто не имеешь права так поступать со мной. Мне необходимо, чтобы ты поклонялся земле, по которой пройдет моя нога, точно так же, как это делаю я. Я нуждаюсь в том, чтобы ты осознал меня частью самого себя. Ты любишь меня, — и смотрит, смотрит этими дрянными глазами, этими ненавистными Аластору глазами, — Ты любишь меня также безумно, как и я тебя. Как же ты не понимаешь? Твоя кровь – моя кровь, помнишь? Моя боль – твоя боль. Ты разлагающийся труп, а я падальщик, вгрызающийся в твою гниющую плоть. Он судорожно удерживал Аластора, словно опасаясь, что вот-вот, еще одно мгновение и тот исчезнет, испарится и не останется больше ничего, кроме всепоглощающей, бездонной пустоты. Он отступился от чужого лица, замирая. Кончики пальцев скользнули от загривка, тонкими невесомыми прикосновениями минуя шею, лопатки, перепрыгивая через завязанные руки на поясницу, ловя каждую мимолетную вибрацию, огибая аккуратный хвост, приостановились на ягодицах. Аластор замер перед его лицом в ознобе, дрогнула улыбка. Он содрогнулся, как дикий зверь, сжимаясь и горбя спину, когда чужие пальцы проникли внутрь. Всякий раз, когда он приподнимался, как бы отодвигаясь от странных ощущений, Вокс принимался действовать напористее, отчаяннее. Он чувствовал вздымающуюся грудь, прижимающуюся к его собственной при всяком глубоком ритмическом выдохе, и затаившись, наблюдал за реакцией демона, сидящего на нем. Обуянный ненавистной жаждой завладеть каждой клеточкой Аластора, сейчас он оцепенело наблюдал за картиной, открывшейся ему. И каждый новый толчок, едва он сам шелохнется, неслышно вскакивал, выжидая. Давно покинутый им сквозняк пошевелил ребра, и он прижался к теплому телу ближе. Тогда он почувствовал, как что-то упирается ему в живот и обомлел в изумлении. — Petit menteur… — заставил он запыхавшегося Аластора смутиться, прыснув в свое плечо, — Я-то думал, что ты «выше» подобных низменных потребностей. Но посмотри на себя, — выдержал он короткую паузу, — Mon hypnose n'a rien à voir avec ça. Из телесного ужаса родилось желание – жадное, иррациональное, слепое. Что-то забытое трубило у него в голове: «стоп!», однако обуянный странной тоской, тоской всепоглощающей, бездонной, не смог противостоять этим отзвукам. Громкий низкий стон проносится по помещению, когда чужая рука покрывает его эрекцию. Движение вверх. Попытка вдоха провалена. Движение вниз. Выдох рассыпается на чужом плече. Вокс высвобождает руки Аластора, и те отчаянно цепляются за него. «— À la cinquième étape…»

«— À la cinquième étape…»

Он ненавидит его до одури знакомый запах.

Он ненавидит этот его тон голоса.

Он ненавидит его маниакальность.

Он ненавидит шайку, что он собрал вокруг себя взамен ему.

Он ненавидит то, насколько желает произносить его имя снова и снова.

Он ненавидит желание, сжавшее его горло острыми когтями.

Он ненавидит, потому что заставил себя.

Он ненавидит, потому что все, что не ненависть, – фетиш.

Задыхающееся тело Аластора валится спиной на кровать, прижатое под весом Вокса. Большие пальцы проходятся по соскам, останавливаясь и проводя вокруг них неспешные круги. Радио-демон издает гулкий стон, запрокидывая голову, подставляя плавную линию шеи под движение горячего языка нависающего над ним демона. Губы Вокса прильнули к стыку ключиц, задели подбородок, накрыли скулы. Вдруг он отпрянул, и в его глазах разгорелся ярким пожаром ужас желания, затянутый мутной завесой зависимости, яростной, граничащей с чем-то разрушительным. Он задрал тонкие руки Аластора над головой, заставляя того выгнуть грудь. В полутьме сверкали его влажные губы. Медиа-демон поднялся над возлюбленным, что лежал под ним с искрящимся взглядом, и избавился от остатков одежды. Ноги Ала бесстыдно оказались закинутыми на плечи Вокса. Затем он настойчиво приблизился к дрожащим губам. Их взгляды встретились, и, кажется, что-то внутри грузно лопнуло и надломилось. Вокс уперся руками в изящные запястья, вдавливая их в скользкий шелк постели. Ал вздрогнул и широко распахнул глаза, когда ощутил упирающийся в него член Вокса. Эти алые глаза, пронзительно заглядывающиеся на него, острые черты лица, высокие скулы, аккуратный нос – все это заставило медиа-демона встрепенуться. И вот что действительно странно… он почувствовал, что должен, нет, обязан ему что-то сказать. Что-то отличное от того, что нес до этого. Не знает, что именно. Просто что угодно. Ему стало больно видеть предмет своего обожания столь напуганным и обескураженным, но он ничего не может поделать. Тогда внутрь проникает головка и тут же замирает. Вокс удовлетворенно стонет сладостное имя своей горькой зависимости, стараясь запечатлеть в своей памяти каждую секунду настоящего. Каждый раз, когда он очередным усилием входил в него все глубже, Ал выгибался и с силой вдавливал свои когти в скользящую меж ними ткань. Вокс снова выдержал паузу и тихо двинулся дальше, не отрывая глаз от демона. Нечто ужасающе обжигающее накрыло его с головы до ног, и весь он налился жаждущим желанием омыться в его крови, а затем заставить себя впитать эту отравляющую влагу. Явление насильного подношения собственной любви из эгоистичного поклонения. Он ненавидит его и жаждет раздавить, убить, похоронить.

Он ненавидит желание сжечь его дотла.

Он ненавидит свою маниакальность.

Он ненавидит его и хочет разорвать его плоть, впиваясь в нее зубами.

Он ненавидит то, насколько желает вырвать его тонкий позвоночник, а затем позвонок за позвонком вставить их обратно. Для того, чтобы вырвать снова.

Он ненавидит его снова и снова.

Он ненавидит, потому что Ал заставил его.

Он ненавидит, потому что знает: Аластор – фетиш.

Наконец он приходит в остервенелое движение. Напряженное ощущение едкой пустоты, когда он стремился наружу, заставляет его окоченеть и прийти в еще более свирепое состояние. Аластор перехватывает его предплечья, до крови раздирая их, и, ломано выгибаясь, чем заставляет Вокса смиренно замереть на месте: — Больно? Ал под ним тяжело дышал, не смея поднять глаза. Вокс заскользил обратно, медленно заглядывая в чужое лицо. Это было изумительно. Он вошел в него до половины и замер, чтобы его любовь могла прийти в себя, однако его намерение опередили. Аластор скинул свои ноги вниз и неумело двинулся ему навстречу и вновь издал гортанный протяжной выдох. Та его часть, которая до сих пор не пришла в согласие с ним, пылала, потому что разрывала его на части. Тело его изогнулось, требуя большего, и Вокс повиновался. Он впился в полуоткрытые губы и с силой вошел во всю длину, чувствуя, как сокращается в судороге тело Аластора.  Медиа-демон задвигался, глядя ему в глаза. Он ненавидит свое желание.

Это же желание ненавидят в ответ.

Он ненавидит дрожь от чужих прикосновений.

Эту же дрожь ненавидят в ответ.

Они ненавидят свою преданность и тоску.

Вокс взял его за ягодицы и резко приблизил к себе. Он погрузился глубже, и Аластор хрипло застонал, вжимаясь в его грудь. И тогда медиа демона обуяла уверенность в том, что если он не остановится, то не остановится совсем, пока не раскромсает его. Беззащитность радио демона, его неестественная уязвимость рождали в гниющей душе Вокса знакомые ему одному силуэты, постепенно обрастающие деталями. Он вколачивается в собственноручно возвышенное существо, которое он приравнивает к божественному. Он был прав, он низверг его. Божества бессмертны и бесконечны, прекрасны и далеки. Вокс лишает его возможности мыслить. Возвращает троекратно собственное страдание. Отнимает власть, делая его униженным и покинутым. Он забирает его чувства, и вот он уже не в силах видеть, слышать, говорить, осязать… Он ввергает его во тьму. Он свергает его. Заменяет его. Затмевает его. И вот его уже не существует. Вокс втягивает воздух сквозь зубы, и тут же Аластор вскрикивает от обжигающего удара по лицу. Он не такой грубый, чтобы причинить действительную боль, но достаточно ощутимый. Медиа-демон искрится мириадами раскаленных частиц. Он грубо двигается взад-вперед, кровать скрипит ему в ответ. Он припадает к телу Ала, трепещущему с головы до ног. Их унисонные вскрики и вздохи хватаются друг за друга, вздымаясь в воздух, становясь все иступленнее и пронзительнее. Вокс отвечает на каждый стон Аластора только еще более глубоким толчком. Сейчас он жаждет лишь одного: овладеть им полностью, проникнуть под каждый сантиметр его тела, в каждый уголок его затхлой души, в каждый порванный им самим клочок сознания. Овладеть, покорить, удержать. Потому что острые, ранящие руки Аластора, кажется, побывали во всех закоулках его собственной души.       «— À la cinquième étape, je mettrai la laisse du vendredi.» Наконец, спустя несколько мгновений, когда они оба сжались, когда Вокс приподнял голову Ала, притянув за волосы его подбородок к груди, а сам вжался ему в лоб, он издал громкий глубокий стон. Он замер, опьяненный и пылающий, когда заметил, как содрогается чужая эрекция, изливаясь на вздымающийся живот. Вокс манко потянул рукой, нарочно задевая член Ала, вверх, очерчивая тонким пунктиром лобок, а затем и живот, собирая белесую жидкость себе на пальцы. Аластор глянул на него стеклянным, потерянным взглядом. Медиа демон опасно приблизился к нему, раскрывая рот, блаженно слизывая результат своей работы.

5 — 10 МИЛЛИАМПЕР ПО ГИППОКАМПУ 12 — 15 МИЛЛИАМПЕР ПО НЕОКОРТЕКСУ 20—25 МИЛЛИАМПЕР ПО БАЗАЛЬНЫМ ГАНГЛИЯМ 50—80 МИЛЛИАМПЕР ПО МИНДАЛЕВИДНОМУ ТЕЛУ 90—110 МИЛЛИАМПЕР ПО МОЗЖЕЧКУ 300 И БОЛЕЕ МИЛЛИАМПЕР ПО МИОКАРДУ.

Сквозь веки стремительно проникал резкий свет. Он разносился тугим полотном по коже, загорался кроваво-неоновой паутинкой в сосудах. Затем исчезал. Затем снова вспыхивал. В голову Аластора вкручивалась череда ничего не значащих мыслей. Затем успокаивалась. Затем снова вкручивалась. Он не помнил ни своего имени, ни того, что с ним происходит, ни того, что с ним произошло. Аластор отказывается помнить. Он вращается во вспоротой форменной фетишизации собственного сознания и бредит о том, что во сне он не умрет. И он спит. Полагает, тогда он мог умереть. Скорее всего, он уже мертв? Он отслушал свое сердце и не услышал, нащупал пульс и не нашел. Вот и висел между жизнью и смертью, не в силах никуда примкнуть. Разбудили его звуки странной музыки, соединённой экстатическими гармониями огромной толпы, окружающей его, однако не обращающей на него совершенно никакого внимания. Они разворачивались, шевелились, перебегали со стороны в сторону, и Аластор едва ли различал их лица. Он тяжело поднял опухшие веки. Незнакомые ему стены нависали над сборищем разгоряченных грешников. Колонны и архитравы, принимающие на себя отблески переливающегося неона, устремлялись ввысь к темному куполу. Проплывая сквозь пелену танцующих переливов, искаженных аквариумными волнами, возникает фигура, величественно окруженная несколькими устрашающими хищными силуэтами. Все в одночасье приходит в движение, а связанный радио демон метается глазами, совершенно не понимая, куда себя деть. Он опускает голову и принимается за попытки собраться с мыслями. Черные блестящие стены ослепляют ярким гуляющим свечением кровавого цвета, являясь собой несколькими сотнями плазменных экранов. Кажется, Вокс хохочет. Тело Аластора выручает его, надрессированное халтурной работой его мозгов. Он сжимается и не двигается с места, оставаясь скрюченным и сгорбленным. Когда слух его подсказывает ему, что окружение несколько стихло, он поднимает глаза. Толпа в одночасье приходит в движение, стоит лишь их общему идолу взмахнуть рукой. Густая масса гудящих тел волочится в сторону лестницы исполинского размера, обходя радио демона со всех сторон. Он же неотрывно наблюдает за проводами, обволакивающими тело адского предводителя. Гремит странный клокочущий удар, и несколько акул-гигантов настигают самого потолка, выныривая из-под воды и вздымают свои колючие телеса в воздух. Окруженный проводной паутиной Вокс пронзает взглядом пригвождённого к месту пленника. Он вздымает выше, чем Аластор может запрокинуть голову, и все вмиг ускоряется. Странный писк в ушах заглушает остальные звуки. Начинается жуткий полет множества дребезжащих и лязгающих тварей, дикий бег одурманенных и точно пьяных грешников; бесконечный полет к восточной стороне, к разгорающейся адской части, на которой вскоре распластается скверна райского вторжения. Радио демону сделалось сухо и жарко, и когда он пришел в себя, было еще темно, а вокруг уже осела пыль и затихло. Внутри него поселилась пропасть, требующая крови. Чужой крови. Крови существа, стоявшего перед ним. Существа, заставившего его склонить голову. Все, что Аластор считал невозможным, оказалось превращенным в реальность этим монстром. Хищная тварь, зверье, жаждущее тотального контроля, бесконечной власти. Его тело оглядели насквозь и перевели на нижние этажи. — Дьявол! — закричал Ал, когда высокие двери над ним принялись затворяться, — Diable! — повторил он, но железные полотнища бесстрастно продолжили свой ход, — Винсент! — выкрикнул он странное, отвратительное имя. Помещение затухло и умолкло. Сквозь узкие и далекие отверстия за спиной заложника струится свет, оставляя в воздухе изломанные лучики, затем внезапно гаснет. Через время загорается снова. При малейшем затухании комната все глубже поглощается мраком, пока абсолютно все ее очертания не исчезают в нем. И Аластор чувствует триумф этого мрака, ведь весь он тоже оказался в его власти. И он испытывает облегчение. Сквозь темноту стен долетают звуки снаружи: голоса, крики, взрывы и буйство. Что-то разрушалось и крошилось по поверхности оглушающим рокотом. И в неподвижном сумраке было спокойнее, - всего лишь несколько бетонных дребезжаний, вздрагиваний и отголосков. Глубоко в себе Аластор вспорол мысль и погрузился в ровный транс, лишенный всяких страстей. Тело его расслабилось, и, перебирая тонкими пальцами, у него вышло стянуть с себя перепутавшиеся провода, более не контролируемые никаким духом. Разбирая наощупь густой воздух, он медленными шагами вошел в вязкую темноту. В рваном ментальном гнилье впитало кровь и выпустило первый за последнее время росточек – эго. Именно эго умирает последним. Поэтому оно осталось. И сейчас явилось фениксом. Аластор сделался немым зрителем его недавней беспомощной смерти и сейчас не был способен поверить, что его предательское тело само по себе не вытолкнуло подобную сюрреалистическую флору. Эго протянулось руками-стеблями к груди, оглаживая то, что должно зваться душой. Однако известно: у радио-демона на этом месте пустота. Бесконечное ничто. Вакуумная пустошь, поселившаяся там больше века назад. Так колючие побеги расплодили свои бутоны в полости, занимая все место. Он болтался на мыслительной паутине, жертвенно раскачиваясь из стороны в сторону, не обладая больше ничем, кроме тяжело передвигающихся ног. Он настиг странную изогнутую дверь, щели которой озарялись сверкающей пылью. Задействовав всю свою силу воли, попытался проснуться и сосредоточиться на движениях остальных частей тела. Сначала их границы и очертания казались ему прозрачными и отсутствующими, не подвластными его намерениям. Затем в голове дрогнуло конвульсией, и очертания обросли мясом, становясь тяжелее. Едкая клаустрофобия сковала разрастающийся в грудной яме острый сад. Он смог пошевелиться и с трудом распахнул дверь. Тусклые лампы бешено раскачивались, свисая на тонких лесках. Единовременно они отбрасывают тени, которые тут же метаются по стенам, как взбалмошные нежданным визитом призраки. Он идет дальше. В глубине огромного зала, окутанного парами жаркой копоти, громадной глыбой нагромождалось сплетение тысяч проводов, то и дело искрящихся в разных местах. Аластор наконец протянул мысль в шею и поднял голову выше. Алтарная гора копошащихся кабелей, чья изощренная форма превосходила своим размером воображение, монструозным монолитом вздымалась вверх. Где-то на вершине вспыхивало и гасло золотое свечение. И движимый странным текучим желанием, он принялся взбираться по рыхлым проволокам, смещающимся под шевелением его конечностей. Странные резиновые корни, вырастающие из скользкого мраморного пола, точно сопротивлялись динамичным порывам демона и стягивали его вниз при каждом неловком рывке. Казалось, что в этих макабрических переплетениях была какая-то призрачная сила, не позволяющая вскарабкаться выше, однако демон не прекратил попыток, точно мотылек, стремящийся к свету, он впивался когтями в копошащуюся гору. Когда свечение озарило его серое мертвенное лицо, он сощурился и сквозь тугую судорогу разогнулся, готовый двигаться вперед. Он поплелся ближе к странной громадной жиле, изрыгающейся десятками тросов, точно солнце своими лучами. Они протягивались всюду, концентрируясь в сердцевине капсулы, излучавшей несколько загадочный вид. Он приблизился к ней и, подцепляя край, отстранил выдвижной люк. Аластор резко отстранился и застыл. Желтые пятна и обугленные куски плоти яркими кляксами окрашивали впивающиеся тонкие провода-иглы в белоснежное тело. Черные руки подрагивали, схваченные узлами, перепачканными золотыми каплями. Что происходит? Что-то слишком отвратительное, чтобы иметь определение. Все рассыпалось, и он перестал быть существом, способным к движению. Мысль его парализовало, и немой, он сделался еще тише. Нарушенная способность к осмысленному разделению последовательного и одновременного сбила его с ног, и он едва ли подхватил себя, чтобы не рухнуть со склона. Химерическая идея о подобной возможности в бурном потоке времени — «настоящем» — скрутила желудок. Тут же он напрягся, чтобы пустота внутреннего духа разрослась по нервным окончаниям, пробуждая все тело, дабы окончательно обрести контроль над одеревенелыми костями. Это казалось неописуемо трудно – управлять кровяным сгустком, качающим кровь, которым он забыл, как необходимо управлять; он словно давил на тонкую мембрану, обволакивающую его голову и разделяющую помысел настоящий, собственный, от ложного, навязанного. Он делает вдох. Делает вдох…        «— Un, deux, trois, quatre…» Коллапс чего-то поддельного и ирреального легко одарил его чувства своим касанием и затаился. Затаился, выжидая самостоятельного приближения мысли Аластора к большому взрыву. Сейчас, кроме него, здесь никого не должно быть. Никто не должен существовать в этой смолистой мгле, кроме него. Однако в сердцевине загнивающего Вавилона он был не один. Броситься прочь, отвернуться, закрыть руками глаза. Весь калейдоскоп отступления обуял его, стоило только увидеть неестественную картину, развернувшуюся перед ним. Вмиг он вернулся обратно: Сколько времени прошло с тех пор, как он оказался тут? А кто «он»? Аластор? А-л-а-с-т-о-р? Радио демон? Был ли он когда-нибудь «Радио демоном?» Хаотичная работа поломанной машины – мозга, не выдает ему никакой пользы. Дикие импульсы врезаются в уцелевшие остатки мысли, и он падает ниц, судорожно хватаясь за голову. «— Sur la première étape, je m’installerai dans une serre» «А» - поиграем в «города». «А» - Андре Бретон. Нет, господин Бретон. Пустота недостойна молчания. Душа раскрошится, расслоится, изъест саму себя, но изрыгаться энергией не перестанет. Молчание не пустота, но коллапс, словно смерть. Просто необходимо молчание. Кто монополизировал молчание? Никто. Ибо это невозможно. И никакая лапа взбалмошного демона не дотянется до него. Молчание. Воздвигнуть в почет молчание. Засунуть свои бессмысленные толкования в зад и воздвигнуть молчание на Олимп. Заткнитесь. Ибо молчание – золото. Мсье М предвидел ваше словесное зловоние, заполонившее эфиры поэтов-богоборцев. Порядок должен быть наведен страшным образом. За тем порядком будет иной. Какой он будет? Гадайте. Гадайте молча, ибо это неважно. Все ничто. Только молчание словесно. Закройте свои окученные рядами зубов отверстия и примите всю тяжесть своего наполнения. Берегитесь. Ведь если закроете рот свой, душа раскроет свои монологи и вступится с другой такой же душой. Перегородки, воздвигнутые вашими гнилыми и лживыми языками, падут, и обычное существование станется глубокими водами, где вы никак не спрячетесь и не скроетесь. Из бездны поднимется морок и задушит вас грузом произнесенного. Молчите, ибо никакая душа не способна на отречение чувственности. Ибо потеря ее – смерть, а смерть – не тишина, но забвение. Молчите, ибо только тишина зарождает полноту. Молчите, и ад вам воздастся раем. Эти слова он разглядел, как сквозь дымку. Сперва, опустив голову, он вообще ничего не увидел. Чуть погодя, он осторожно повторил свой опыт, и золотое свечение снова горько легло на сетчатку. Втянув голову в плечи, что-то внутри сделалось разбуженным с безумным воплем, с которым вырываются из кошмаров. «— À la deuxième étape, j'ai mal à la tête, j'espère qu'il y aura de l'opium à la troisième étape». «Л» - поиграем в «города». «Л» - Марк Леви. Он знал, что образует собой тень. У теней есть запах, вкус. У теней есть правила и принципы. Ему вспомнился бой и пустота после него. Ему вспомнилось, как сам он образовался из тени. И только тень была ему соратником и союзником. Для него ни у кого не нашлось ни единой секунды молчания. Только лишь тень вам друг. Только лишь тень, ваш темный двойник, будет вам спасителем. Приручите собственную тень. Не забывайте: не наступайте на чужую тень, как не наступаете на свою; это некультурно по отношению к вашему неделимому компаньону. Понадобилось несколько секунд повторяющейся цепочки разрушительных мыслей для того, чтобы приучить себя к этому изуродованному телу. Это любимец создателя, сукин ты сын. Это Денница. Как посмел ты?.. Его маленькое тело, прикованное растущими прямо из мяса скрепами, раз за разом вздрагивало в искаженном стекле красных глаз. Аластор сидел, не в силах встать на ноги, и старый соратник, Тень его, помогла подняться. «— Sur la troisième étape, je vais enlever la camisole de force». «А» - поиграем в «города». «А» - Антонен Арто. И где в этом бреду место человечности? Высшая реорганизация порядка: порабощение Владыки. Организация анархии. Полный социальный крах, органический хаос. Избыток порока, порождённый всеобщим алым заклинанием. Как элегантно завязывается в кровавом брюхе проводная пуповина чужой морали, порожденной стремлением имитации. Его измучило чужое желание. Желание построить трон на усталости чужих костей, обтянутых золотом. Трон расколется. Он обязательно расколется. Охваченный стыдом, он чувствует, как собственное сознание смеется над ним. Но ему думается, что эти его мысли разделяют предчувствие перемен. Его собственных перемен. Конец его жизни представлялся ему ранее, он осознает это по телесной реакции, однако сейчас он как никогда до этого жаждет жизни. Он смотрит на бессильную голову Люцифера. Идиоты вошли во врата Вавилона. Идиоты вступили в союз со Лжеидолом. Они по доброй воле сделались частью единого целого, достигшего апогея безумства. Все они стремились к извращенной, хрупкой идее, рожденной одним фанатиком. Теперь он знал, что они утонут в своей погибели. Он же в своей смерти будет парить над ними. А потому подходит ближе. «—Je monte la cinquième marche. Quelle belle statue vous avez, Monsieur Sartre!» «С» - поиграем в «города». «С» - Жан-Поль Сартр. Все, что вы знали про Ад – наглая ложь. Здесь иной идол. Иной царь. Иное государство. Владыку извратили в фетиш, пронзив его чужими идеалами. И он висит, низвергнутый, с дрогнувшей короной. Он явился человеку Прометеем. Он даровал огонь. Много позже человек сотворил керосин, и пламя разгорелось горше, сжирая все на своем пути. Много позже человек стался ненасытен этим пожаром. Много позже человек сжег Ад. Вдруг в темноте что-то начинает гудеть, громыхать. Звук исходит из незримой дали противоположного конца мрачного помещения. Потом один за другим оживают провода-щупальца, и настраиваются остальные элементы механизма. По всему залу разлетается скрежетание. Шум нарастает, бегают тут и там крохотные искорки, как солнечные зайчики, до тех пор, пока не гремит оглушающий крик железа.       Затишье. Скользит металл. Щелчок. Он делает вдох и не может выдохнуть. Тело самого Дьявола разгибается в каменной судороге. Аластор невольно шагает назад, когда его уши поджимаются от истошного крика. Вмиг тонкие трубки, окутывающие ангельское тело, озаряются и источаются золотом.       Скользит металл. Щелчок. Тело безжизненно повисает на проводах, и снова все приходит в гробовую тишину. Только ускользающее свечение, как будто бы издает колыхающийся шепот, пока не утекает куда-то за потолок по тонким лескам. Что ты наделал, Винсент? «— À la cinquième étape, je mettrai la laisse du vendredi.» «Т» - поиграем в «города». «Т» - Мишель Турнье. На нем такой же поводок, как на шее грешника. Он задыхается. На пятой ступени положено вставать на колени. Но Аластор противится. Его поражение – только его. А того, кто залит золотом, необходимо поднять на ноги. Внутренний приступ удушья кромсает идеи тела, дробит идеи формы. Насилует фетиш, прижимая его к себе, к своему телу, взрываясь сам и стирая другого в пыль. Потому что тело принадлежит молчанию. Молчание принадлежит душе. А душа – неприкасаема. Эта мысль очевидна, как блевание. Именно блевание раскрывает истину человеческого существования. Истину, которая прячется в дремлющих низинах грешной души. Блевание – последнее, что остается таким, как загипнотизированные идиоты, стремящиеся на бойню. Момент блевания самый настоящий и чистый. Мысли полностью покидают голову, и покинутость заставляет бездумно концентрироваться на процессе испражнения. Люди не трогают ничего, когда блюют. Однако Воксу это неизвестно. Зато известно Радио демону. И тут Аластор вдруг понимает, что означал сон. Его сон можно контролировать, направлять, искажать. Однако понимание закрыто для тех, кто вне. Он понял, что за существо таиться глубоко внутри его недр. Узнав человека, тело которого нанизано на его дух, он окреп. Жгучие слезы покатились из уголков глаз. Бесполезность своего положения охватила его неподвижным грузом. Где-то в складках желудка он съежился. Физическое тело первым пришло к неутешительному выводу. Оно первым осознало силу, которая скрывается за жгучим нежеланием признания. Другими словами, именно это и привело тело в движение на самом деле. А затем производится коллапс. Коллапс сознания и мысли его личности. Среди поддельных переплетений раздробленных ошметков и осколков воздвигается нечто цельное и сплетенное воедино. Голова раскалывается, и он падает в собственные ладони. Что еще? Что еще сделал Вокс? И он вспомнил. План подрыва собственной идентичности произвел на него впечатление грандиозное и он сделался оставленным собственными легкими. Сердце забилось, движимое расцветающими бутонами пустоты: что-то принялось искриться и разгораться.       Невдох. Что еще?       Невыдох. Он поработил народ. Он отверг других ведущих. Он поработил сильнейшего. А теперь низверг правителя. Следующая остановка – Созда…       Движение легкими. Аластор сдается. Ему нет места в подобной иерархии. Вокс обезумел и оттолкнул его слишком глубоко, на самое дно.       Рывок легкими. Аластор признает. Он проиграл, он побежден. Что еще? Он незаметно пошевелил руками: тугие плети, стягивающие его мертвое тело-марионетку, отступали на полдюйма. Прогремел удар, от которого пошатнулся зал. «— Veuillez m'excuser, cher Platon, assis sur la sixième marche, mais nous avons toujours été plus proches du dionysiaque…». «О» - поиграем в «города». «О» - Оноре де Бальзак. Шарль Бодлер, Рембо… мы все посланники Сатиров. Мы надеваем гипсовые маски в преддвериях орхестр. Мы безумные, алчные и наслажденные. Раскаяние для нас притворно. По медовому пути скользят наши грешные души. Мы упоены пороком, не имеющим никакого видимого глазу эквивалента. Ибо глаз видит форму, а форма – обсессия. Желание услышать хруст гранатов, наливающихся нашей кровью, вкусить этот хруст, почувствовать его. Ибо увидеть что-то – ничто. Ибо зрение видит форму. А наше стремление фетишизации не подлежит. И в первый раз, насколько у Аластора хватает памяти, он чувствует умиротворение.  Умиротворение опустошенной головы, лишенной печали, страха, страсти.  Одно только сердце бьется, выскакивая из груди. Да. Да. Он был прав. Вот где его проблема. Это не сон. Это больше не сон! Аластор боится, что это даже не бред! Не помутнение рассудка, чтобы у него остались толики спасительного сомнения. Его существо возвращается к нормальному состоянию полноценности, которого доселе никогда не было. Оно тяжелое и переполняющее. Двадцать два грамма свинца, сдавливают ребра, и кажется, он слышит их хруст. Все, что оставалось от него, – обезображенная накидка живого существа, тонущая в беспамятстве. Бесконечными лабиринтами таинственных видений подбирается к нему силуэтность медиа-демона. И страшное, опоясанное мертвой тишиной, возмездие приказывает: «Убей». Точно брошенная в кипящее масло, его душа бьётся в яростной агонии. Это последняя капля. Сердце тоже горит и покрывается корочкой от стыда за себя, за идиота Короля, за них, одурманенных чужой волей, за Вокса, предавшего Винсента. Он задыхается, видимо, в воздухе мало кислорода. Гремит взрыв, и оживают переплетения проводов. Снова полнится купол мрака позолоченным свечением, и кривится груда электрических нитей. Люцифер Морнингстар кричит. «À la septième étape, je deviendrai jardinier...» «Р» – поиграем в «города». «Р» – Жан Расин. Зачерпывает в ладонях ледяную воду и принимается поливать двадцати двух граммовые цветущие пустоты. Она разрастается, проникая корнями в тонкие трубочки вен. Струится, перемешиваясь с медленной кровью, ускоряя ее потоки. Повсюду ищет раны, разрывы, сращивает их, соединяет их воедино. Красные кровавые цвет, перезревают и испаряются, освобождая место законному правителю тела. Испарения эти ускользают к рукам, образуя целый и невредимый микрофон. Перемазанный драгоценным золотом маленький Царь Ада падает на Аластора, когда последний с размаху перерезает провода-лозы. Машина останавливает свой разбег. Убегают блестящие частицы в даль потолка. Шипят разрубленные иглы. Бьет тяжелым ударом по потолку и разносится дрожью звуковая волна. Бой снаружи принимает новые обороты, и цокольный этаж обращается в колеблющуюся субстанцию. Разъяренный, бешеный змеиный взгляд врезается в кровавый взгляд хищного животного, когда обоих, точно прошибает током: что с Чарли? Вокс нарушил условия сделки, это теперь ясно. Аластор – требовательное существо. Выполняйте условия договора, иначе он вгрызется вам в глотку. Он хищное травоядное. У него есть клыки и когти. Аластор – эгоист, жесток и крайне умен. Он больше не слуга. Его сердце более не дрогнет в чужой руке. Он требовательное и жестокое существо. Но разумность его, которой он не обделен, всегда очерчивает границы дозволенного, ибо за границей поджидает безумие. Безумие, например, объявляет войну Раю. Аластор не нарушает правил, ибо они пишутся кровью. Ему не нужен Рай. Он требовательное существо, а потому он – по коммерческой части.

«В самом себе живет бессмертный дух,

Внутри себя создать из ада небо

Способен он и небо — сделать адом».

А потому: Тонкое запястье багряного окраса протягивается перед ангелом. Он сделается не рабом, но палачом.

***

Вдох. Шаг вперед. Башня, оставленная за спиной, падает, как ей и должно. — Un, deux, trois, quatre…       Он выходит в эфир, оставшееся время: 51:37