With you infinity

Намджун ставит ему не поддающийся обговорам и пересудам, самый правильный в этом мире диагноз - помутнение рассудка на почве глубокой неоднозначной, односторонней, больной привязанности с признаками компульсивного расстройства извилин головного мозга, пизда если честно. Сейчас модно говорить про абьюзивные отношения. Намджун читает об этом лекцию с проповедью, но даже святая вода не помогает. И не поможет, если честно, уже ничего. Намджун вуалирует это в тысячу красивых обёрток с непонятными словами и долгими рассуждениями, на что Тэхен говорит, что он просто ебнулся башкой в детстве о что-нибудь тяжёлое и все. Кончилось. И все - у него кровит в четвёртой стадии по ломанному белым фарфором и кривой улыбкой бледных губ Мин Юнги. Если бы только так просто, но у Юнги с десяток других забот важнее в 0,01%, а Тэхена он держит на поводке послушной псиной у худющих ног и гоняет только за новой порцией растворимой лабуды часиков так в пять утра, чтобы не повадно было спать, когда он работает. Псина же. Собака Павлова. Тэхен не хочет, чтобы на нем проверяли рефлексы, но получается так. Щенок и его любимый абьюзер. - Вчера он сказал мне слизать с его туфель, ну я... да. До последней капли, - кривит лыбу от самой души на разразившегося бранью Намджуна. - Я ж для него все, понимаешь? Намджун, конечно же, не понимает. Может, пытается понять, так, чисто из больного любопытства. В целях научного интереса. Но не получается. Все равно. Тут вообще сложно понять, даже если глубоко и долго пытаться, но он громко так в своих речах этого Юнги кроет красивым отборным, ибо имей совесть, детка, он тебе не раб. Только Тэхен именно. Раб, наложник, верная побитая дворняга, свихнувшийся и больной на голову синдромом эфемерной анорексички с вязкой кровью, чёртовой недолюбовью к долбанному Мин Юнги, который держит его за третий табурет на прокуренной насквозь кухне. И Тэхен не то чтобы против. Пылится себе в углу. Не жалуется. Тэхен ощущает себя девчонкой, которую вечно пиздит ее муж. Просто так, чтобы не повадно было. Ладонь зачесалась, решил исправить это о твое счастливое ебло. На грани с мыслями о самоубийстве, но не с тем, чтобы посметь уйти. Сколько бы муж девочку не пиздил, она не уйдет. Любит же. Вот и Тэхен тоже... пизди меня, сколько душе угодно. Все для тебя. - Ну, пожалуйста, - скулит Тэхен у двери в одной пижаме, а подушечку по грубому металлу сдирает в кровь. - Я же тебя люблю, хен, открой. Хену плевать и на третий час ночи он вышвырнул надоедливого Тэхена проветриться, чтобы больше не смел лезть к нему с мокрыми поцелуями. Собачку придётся дрессировать ещё лучше и сильнее, так что резкое молчание по ушам за дверью курящий хен принимает как очередной знак повиновения, но в 4:20 на пороге его обувной коробки нещадно пусто. Через день Юнги жрет на пустой тарелке свои принципы, потому что псина посмела укусить кормящую руку и, да, съебалась куда-то без предвещающего смертью писка. Юнги рисовал в мозгу картины сдохшего на мосту Тэхена, сдохшего Тэхена под мостом от этой глупой любви (на секунду стало виновато даже, но только на секунду), голодного оборванного в кучке бомжей за подворотней тихого квартала Намсана, что хуже, в лапищах морализованной мрази Намджуна. Не работается от слова с хуя мне вообще это надо было, белый лист ворда закрывается вместе со скрипучей форточкой. На экране телефона с яркостью в прожиточный минимум светлое 3:00 и теперь ровно двадцать четыре часа с того момента, как псину Тэхена можно считать без вести пропавшей, но Юнги глубоко похуй и клеить листовки он едва ли порывается, так что под тремя одеялами он плюет себе в потолок и даже думает найти другого, чтобы было кому командовать про кофе по ночам. На прислугу пока денег нет. Тэхена нет. - Хен, ну открой, пж, я ж тебя люблю, - скрипит за дверью в могильной тишине коробки из-под обуви Юнги. Одеяла превращаются в разбросанное дерьмо по полу, он спотыкается о край и даже падает. Ему все еще все равно, но он немного рад, что Тэхен не бросился с моста в реку Хан. И под машину. И что вообще не умер. Тэхен в стельку дешевым пойлом, лезет целоваться опять. Юнги жмет большим пальцем по кадыку до смеху из самой гортани, почти гвоздя макушку к стене уродливым портретом. - Ты не посмеешь меня бросить, - холодком по мочке, но Тэхен противно так, до липкого по груди, жмётся и теплит его своим жаром, комфортит. Рука что-то чешется. Тэхен как всегда рядом, подставляет свою щеку и с щемящим клеймом принадлежности скулит: хен, пизди меня. Я тебя люблю. До смерти.