Другая страница

Они проспали почти до полудня. Проснувшись, Какаши почувствовал взгляд. Не давящий, не требовательный — просто присутствующий. Ирука сидел рядом, прислонившись спиной к стене, держа кружку с недопитым чаем. Не спрашивал, не говорил — просто был. Они молчали какое-то время. Какаши перевел взгляд на потолок. Свет пробивался сквозь бумажные перегородки, вырисовывая на стенах тонкие дрожащие тени. Он знал, что о том, что было вчера, надо поговорить. Потянулся — мышцы были забитые, будто он провел ночь в бою. — Плохо спал? — Голос Ируки был спокойным, он явно не злился и, видимо, проснулся давно. Какаши не ответил сразу. Он в принципе не помнил, когда его так отключило. Глубокий сон, когда шиноби спит и ничего вокруг не слышит. Когда такое было? В детстве? Так что он не мог сказать, что плохо спал. Это было что-то другое. Он слегка приподнялся, потерев лицо ладонями. — Все нормально. Ирука молча поставил кружку на пол, наклонился вперед, протягивая руку к нему, но остановился на полпути. Не потому что передумал. Потому что ждал. Какаши мог бы оттолкнуть. Но не стал. Пальцы коснулись его виска, прошлись по волосам, зарылись в них у затылка. Движение медленное, неторопливое, как ночью, когда он впервые позволил себе заснуть в этих руках. Какаши закрыл глаза. Никто никогда не трогал его так. Он привык к хватке, к нажиму, к чужим пальцам, которые либо удерживают, либо подчиняют, с которыми обязательно надо бороться и которые могут убить, если не словить их в блок. Но здесь не было ни того, ни другого. Только близость. Он выдохнул, прикрыв глаза, позволяя этому движению разлиться по нервам, снять напряжение, которое он даже не осознавал. — Говори, если мне нужно остановиться, — тихо сказал Ирука. Он действительно остановился бы. Но Какаши не ответил. Тишина между ними перестала быть пустой. Пальцы Ируки двигались в том же ритме, что и дыхание Какаши — медленно, размеренно, будто заземляя его, удерживая в настоящем. В груди Какаши что-то дернулось. И он решился, выдохнул, открыл глаза и посмотрел на Ируку. — Знаешь, что самое хреновое? Ирука чуть склонил голову, продолжая медленно гладить его затылок. — Что? — Я привык к этому. — К чему? Какаши задержал дыхание, подбирая слова. — К тому, что все, кто мне дорог, умирают. Ирука не ответил сразу, продолжая касаться его, ощущая, как эта простая ласка, словно прибой, стачивает острые углы между ними. Он чуть сильнее сжал его затылок, скользнул пальцами к шее. Какаши почувствовал, как это прикосновение пробирается глубже, задевает то, что он обычно прячет. Он отвел взгляд, но не отодвинулся. Какаши часто ощущал себя усталым. До мозга костей. И дело было не в том, сколько он спал. Иногда он просыпался уже уставшим, но сейчас у него было ощущение, будто кто-то держит этот груз вместе с ним. Кто-то, кто способен его понять. Какаши провел языком по губам, раздумывая, а затем сказал: — Я не хочу тебя потерять. Ирука чуть сильнее сжал его затылок, а затем наклонился и коснулся губами его виска, скулы. Не стал целовать губы, а почти невесомо тронул шею там, где бьется пульс. Бережно, очень медленно накрыл этот пульс своими губами, чувствуя, как дыхание Какаши сбилось, и он замер. Это было символом доверия, шея — самое уязвимое место. Он чувствовал Какаши, как натянутую тетиву — как сила гудит в нем, как ему хочется отстраниться, как страх и сомнения заставляют его руки сжимать простыни. И как рассудок удерживает его на месте. Ирука старался излучать тепло и спокойствие. Тело под ним выгнулось от одного единственного прикосновения, словно он только что перебросил высоковольтный провод куда-то внутрь яремной вены. Ирука закрылся внутри себя. В том месте, где еще звучал голос мамы, где светило яркое солнце, где было тепло и уютно в его старом доме. В месте, куда он сбегал, когда все шло совсем плохо, и ему хотелось плакать от одиночества. Он целовал доверчиво подставляемую шею и гасил в себе похоть. Ведь сейчас он брал нечто большее — доверие. Пальцы Какаши нашли его ладонь. Ирука ласкал его, едва касаясь губами, словно пил из самого нутра глухой тяжелый пульс. Это едва ощутимое прикосновение губ — не укус, не страстный поцелуй, после которого остаются синяки, — просто чужие губы на собственном пульсе — парализовали Какаши сильнее, чем любые попытки удержать его силой. Тишина комнаты стала густой, обволакивающей. Окно было приоткрыто, и сквозняк лениво шевелил легкую занавеску, Ирука понял, что они сейчас либо перейдут на другой уровень, либо надо дать Какаши пространство — это могло быть слишком много для него. Он отстранился, и Какаши вывернулся, сев на футоне. Ирука положил голову ему на спину, ссутулившись, будто подпирая ее. Он смотрел на складки простыни, на собственные руки и чувствовал, как заходится сердце от эмоций и осознания, что Какаши глубоко задевает его, что он ощущается как человек, которого он искал и ждал полжизни. Его омега — строптивый, сильный, наглый, такой родной. — Побудь со мной еще немного. Какаши переживал напряжение по-другому, и близость тоже. Он напрягся, словно готовясь к прыжку, глубже втянул воздух, затем медленно выдохнул. — Ты читал мое личное дело. — Голос ровный, почти отстраненный. — Да, — подтвердил Ирука, немного не понимая, к чему это. — Я хочу, чтобы ты услышал это от меня, — добавил Какаши после паузы. Он звучал спокойно. Слишком спокойно. Какаши посмотрел в окно. — Это не было плохо. В смысле, не с самого начала, — он говорил так, будто это был чей-то чужой опыт, будто он просто пересказывал текст без эмоций, — мне не приходилось жить на улице, мне не приходилось продаваться за еду, меня кормили, мне давали крышу над головой. Каждое слово было до ужаса логичным. Ирука понял, что это не просто рассказ. Это оправдание. Какаши оправдывался. Перед ним. Перед собой. Перед кем-то, кем он давным-давно был. — Я знал, что она… проблемная. Все знали. Но кто-то вроде меня… — он усмехнулся, хрипло, без тени радости, — я был удобным. Я знал, как надо вести себя, чтобы не провоцировать, не попадать под горячую руку, не раздражать. Какаши говорил таким бесцветным тоном, как будто это происходило не с ним. Он снова сделал паузу, чуть заметно стиснув челюсть. — Это было частью жизни. Ты не можешь изменить порядок вещей. Ты просто учишься, как в этом выжить. Но иногда я срывался, и у нас случались физические конфликты, и мне вписывали в дело «Нестабильный», «Неконтактный», «Проблемный». Я не вредил ей, я просто защищался. Анко — боец, она знала, как бить. Это было… сложно игнорировать. Мы служили вместе, я понимал, что она не со зла. Просто такой человек — вспыльчивый и не способный себя контролировать. Ирука чувствовал, как что-то внутри него холодеет. Но не от ужаса. Не от жалости. От осознания. Какаши верит в то, что говорит. Не потому, что ему так сказали. Потому что он научился верить. Потому что иначе не смог бы выжить. — Ты не должен объяснять мне это, — тихо сказал Ирука. Какаши медленно повернул голову, но Ирука по-прежнему не видел его глаз. — Должен. Он молчал несколько секунд, затем добавил. — Я не хочу, чтобы ты думал, что со мной что-то не так, — сказал он наконец. — Я в состоянии контролировать себя и… то, что было вчера… да, я вышел из себя, но я никогда не распускаю руки. Потому что я понимаю как это… с другой стороны ощущается. Голос был по-прежнему ровным. Но Ирука почувствовал его боль. Он не перебивал его, не давил. Просто был рядом. — Я думаю, что с тобой все в порядке, — ответил Ирука спокойно. — У всех бывают плохие дни. Давай просто говорить об этом, говорить о моментах, когда нам плохо или чего-то слишком много или тяжело. Какаши не ответил. Но дыхание его стало чуть глубже. Затем он осторожно поискал руку Ируки и сжал ее. Ирука не двигался. Просто позволил ему. — Мне сложно начать отношения после нее, как будто часть меня еще в прошлом. — Это были очень нездоровые отношения, — спокойно ответил Ирука, — ты оправдываешься, но, по сути, ты тоже травмирован этим опытом. Есть вещи, которые я не могу принять — да. В том числе физическую агрессию, но у тебя ни одного целого ребра — это я тоже читал. Так что прошу тебя, не вини себя. Ты сделал столько, сколько мог для нее. И гораздо больше, чем сделал бы кто-то вроде меня. Я не герой, Какаши. Я бы сразу ее сдал, и наплевать, что ее карьере и службе пришел бы конец. Давай попробуем оставить это в прошлом, этот опыт не определяет тебя. Какаши ничего не сказал. Но Ирука почувствовал, как он расслабляется. И понял, что это первый шаг. Пусть даже впереди еще долгий путь.

***

Кабинет был наполнен холодным светом. День клонился к закату, но в этой комнате время не имело значения. За массивным столом сидел дайме Страны Огня, внимательно изучая бумаги. Справа от него — Тсунаде, спокойная, но с холодной решимостью в глазах. Напротив — Данзо, сложивший руки перед собой. В этом жесте не было суеты, только выдержка и расчет. Два альфы. Два опытных противника. Два человека, которые слишком хорошо знали друг друга. — Твои реформы — катастрофа, — резко бросил Данзо, не отрывая взгляда от Тсунаде. Она не дрогнула. — Они неизбежны. Дайме перевел взгляд с одного на другого. — У вас есть аргументы? Данзо чуть сощурился. — Да. Он развернул перед собой свиток. — Демография. Омеги составляют тридцать пять процентов населения, но только двенадцать из них занимают позиции в управлении и экономике. Остальные зависимы от опекунов или контрактов. Он сделал паузу. — Омеги не предназначены для полной самостоятельности. Они зависят от биологии, от стадийных циклов, от гормонов. Если ослабить систему контроля, что ты получишь? Разгул преступности. Социальный хаос. Тсунаде молча взяла второй свиток и развернула перед ними. — А теперь мои цифры. Она ткнула пальцем в таблицу. — Семьдесят процентов зарегистрированных преступлений против омег совершаются их собственными опекунами. Напряжение в комнате сгустилось. — Семьдесят, Данзо. Это не анархия. Это твоя контрольная система, которая гниет изнутри. Данзо не повел и бровью. — Это не значит, что законы плохи. Это значит, что система работает неидеально. Тсунаде коротко усмехнулась: — Система работает идеально. Она делает жертвами именно тех, кого должна была защищать. Она обвела взглядом присутствующих. — Ты боишься не хаоса, Данзо. Ты боишься, что люди перестанут тебя слушать. Данзо выдержал паузу. — Я боюсь потери стабильности. — Ты боишься потери власти. Он чуть склонил голову. — Хорошо. Допустим, ты хочешь перемен. Ты сможешь гарантировать, что через десять лет Коноха не погрузится в хаос? Тсунаде встретила его взгляд. — Я могу гарантировать, что через десять лет в Конохе не будет рабства. Данзо сузил глаза. — Ты называешь контроль рабством? Тсунаде резко ударила ладонью по столу. — А как еще это назвать, если омега по контракту не может даже самостоятельно распоряжаться своим телом? Она выдохнула, чуть успокаиваясь. — Мы не можем оставаться в прошлом. Даже если ты пытаешься убедить себя, что все под контролем, это не так. Она перевела взгляд на Дайме и развернула еще один документ. — А теперь к военным показателям. Дайме поднял бровь. — АНБУ. Она сделала паузу, — Сто процентов бойцов АНБУ — омеги. Это известно. Смертность среди них за последние три года увеличилась на шестьдесят процентов. Данзо кивнул. — И? Тсунаде скрестила руки. — Они используются как расходный материал. Они гибнут вдвое чаще, чем альфы в обычных боевых подразделениях. Их отправляют на заведомо невыполнимые задания. Она обвела взглядом собравшихся. — Их считают недостаточно сильными, чтобы быть равными альфам, но достаточно сильными, чтобы умирать за Коноху. Данзо молчал. Тсунаде подалась вперед. — И это еще не все. Она перевернула еще один лист. — Демография омег. Дайме нахмурился. — Что с ней? Тсунаде положила перед ним отчет. — За последние три года популяция омег сократилась на пятнадцать процентов. — Причины? — ровно спросил Дайме. — Отказ от новорожденных омег вырос на сорок процентов. Данзо поднял бровь. — Официальная статистика говорит о двенадцати. Тсунаде посмотрела на него с холодным презрением. — Официальная статистика берет данные только из благополучных семей. Она ткнула пальцем в документ. — В сиротниках Конохи — сорок процентов. Дайме медленно выдохнул. Тсунаде скрестила руки. — Люди боятся заводить детей-омег. Боятся за их жизнь, за их будущее. Эта система разрушает собственное население. Она посмотрела на Данзо. — Если этот тренд сохранится, через двадцать лет Коноха столкнется с демографическим кризисом. Дайме медленно кивнул. — Что ты предлагаешь? — Провести реформу для омег и получить из этого максимум выгоды для Конохи. Нам нужно вернуть торговые отношения с Песком. Реформа — это хороший повод пригласить их начать переговоры и восстановить разорванные отношения между нашими дипломатами. Таким образом, мы вернем себе контроль над дорогами на юге. Ваша репутация как сторонника позитивных изменений вырастет, как и доходы Конохи. Данзо смотрел на нее, и в его взгляде было понимание, что он ее недооценил. Она была женщиной, он всегда считал их слишком эмоциональными и недалекими. Он предполагал, что ее аргументы будут про права и благополучие омег, но в масштабах страны это мало кого волновало по-настоящему. Но Тсунаде продала свою идею как соус к совсем другой сделке, где замаячили перспективы увеличения доходов и влияния Конохи. И эта женщина только что его обошла.

***

Огромный стол из полированного красного дерева занимал центр зала, змеясь узорами из черного лака. Солнце, пробиваясь сквозь массивные окна, освещало только часть помещения, оставляя остальное в полумраке. Это был не просто переговорный зал. Это была арена. Дайме Страны Огня сидел во главе стола — пожилой, но с острым, цепким взглядом человека, привыкшего видеть людей насквозь. Напротив, в тени, расположился дайме Страны Ветра. Молодой для своего положения, но не менее опасный. В его глазах отражалась пустыня — беспощадная, непредсказуемая, умеющая ждать. Между ними — представители дипломатический службы Конохи и Песка. Разговор начался точно по протоколу. — Коноха всегда отличалась… дальновидностью, — начал Дайме Ветра, склонив голову с безупречной вежливостью. — После стольких лет отрадно вновь быть здесь. Дайме Огня посмотрел на него, слегка склонив голову, будто оценивая тон. — Это взаимно, мы рады приветствовать вас у себя, — ответил он спокойно. Но все понимали, что каждое слово, сказанное здесь сегодня, — это нож, спрятанный в мягких фразах. Представитель дипмиссии Конохи кивнул, чуть подался вперед. — Мы предлагаем постепенное смягчение ограничений в отношении омег. Смена законодательной базы, реформа системы опекунства. Дайме Ветра улыбнулся — едва заметно, но насмешливо. — Какая щедрость. Дайме Огня не дрогнул. — Коноха развивается. Мы не можем оставаться в рамках прежних порядков. Дайме Ветра выждал секунду. — Прежние порядки не мешают вам контролировать ситуацию. Это сильный политический инструмент. — Инструменты меняются. Дайме Ветра сложил пальцы в замок. — Нам приятно видеть такие изменения, но для чего здесь Песок? Вопрос в лоб. Теперь все зависело от того, кто моргнет первым. Посол Конохи слегка склонил голову. — Наши отношения были испорчены после ввода ужесточений в отношении омег и срыва ряда важных встреч с дипмиссией Песка — в виду того, что она состояли преимущественно из омег, но теперь, после перемен, мы хотели бы вернуться к прежнему уровню дипломатических отношений и получить доступ к вашим торговым путям в южных провинциях. Дайме Страны Ветра выдержал паузу. — Вы ставите уравнение, где одна переменная сильнее другой. — Все зависит от перспективы. В тишине было слышно, как переговариваются группы дипломатов. Никакой суеты и лишней реакции. Политика — это не о громких словах. Это о давлении. О расстановке фигур. Дайме Ветра прищурился. — Вмешательство в омега-закон — это внутренняя политика Конохи. А торговые пути — это наш актив. — Как и свободный рынок. — Мы не ограничиваем торговлю. — Вы ее контролируете. Дайме Ветра чуть склонил голову. — Контроль необходим. — Как и прогресс. Снова тишина и шепот переговоров за спинами лидеров стран. Зал был наполнен скрытыми смыслами, недосказанностями, невидимой силовой борьбой. Дайме Ветра молчал какое-то время. Молчание в политике — это не отсутствие ответа, а инструмент. Он внимательно изучал лицо Дайме Огня. Выдержку. Манеру говорить. Манеру не говорить лишнего. Коноха предлагала реформы. Смягчение статуса омег, новую систему опеки, социальные изменения. Но Песок не торговал воздухом. Он не собирался продавать свои дороги за красивые слова. — Если Коноха хочет открытых путей, — наконец заговорил он — голос ровный, спокойный, будто разговор шел о погоде, — нам нужно обсудить долгосрочное сотрудничество. — Сотрудничество подразумевает взаимовыгоду. Что именно вас интересует? Дайме Ветра выдержал паузу. Слова были опасны. Неправильное слово — и ты потеряешь инициативу. — Привилегии для торговых караванов Песка. — Он сделал паузу. — Нам нужны квоты на торговлю внутри Конохи, упрощенная система налогов, равные условия с вашими купцами. Коноха до сих пор жестко регулировала рынок. Они позволяли торговать, но условия всегда были выгоднее для местных. Дайме Огня слегка склонил голову. — Это сильно изменит баланс. — Вы хотите доступ к нашим дорогам? — Да. — Тогда мы хотим доступ к вашему рынку. Тонкие пальцы Коноховского дипломата прошлись по краю чашки. Торговые пути Песка были жизненной артерией для всей юго-западной части континента. Но если им дать прямой доступ к рынку, экономика Конохи изменится. Чужие деньги — это влияние. Чужие караваны — это новые связи. Чужие люди — это потенциальные глаза и уши внутри Конохи. Это не был просто торг. Это была борьба за власть. — Мы можем предложить ограниченные квоты, — мягко сказал представитель Конохи. — Нас не устраивают ограничения. — Они необходимы для защиты местного производителя. — Вы боитесь конкуренции? Глаза Дайме Ветра сузились. Торговля была силой. Песок не имел мощной армии, но его караваны питали экономику Скалы, Дождя, Дерева. Коноха понимала это. Именно поэтому они торговались так жестко. — Вы получаете наши дороги. — Дайме Ветра наклонился чуть ближе. — Мы получаем полный доступ на ваш рынок. Дайме Огня слегка качнул головой. — Это слишком. Они оба знали, что вопрос стоит остро. Если реформы для омег запустятся, Коноха начнет цепную реакцию. Остальные страны будут вынуждены реагировать и, возможно, так же смягчат законы, чтобы вступить в этот альянс. Но Коноха не могла позволить, чтобы Песок слишком сильно укрепил свои позиции в их торговле. — Нам нужны гарантии, — наконец сказал дайме Ветра. — Какие? — Коноха получает приоритет в сделках по стратегическим ресурсам. — Песок получает контракты на строительство и логистику внутри вашей страны. Торги становились все жестче. Каждая уступка — кусок власти, который они теряли или получали. Дайме Огня выдержал долгую паузу. — Вы не получите права на нашу внутреннюю логистику. — Тогда вы не получите полного доступа к дорогам. В воздухе повисло напряжение. Дайме Ветра не отступал. Дайме Огня тоже. Это был момент, когда кто-то должен был моргнуть первым. — Нам нужны финансовые гарантии, — наконец сказал Дайме Огня. — Нам нужна политическая поддержка. Это был новый ход. Дипломаты Конохи едва заметно напряглись. — Какого рода поддержка? — Официальное заявление, что Коноха считает Песок своим стратегическим союзником. В зале стало тише. Союзниками их считали и так. Но официальное заявление означало, что Коноха привязывает себя к Песку перед другими странами. И если кто-то двинется против Песка, Коноха будет обязана реагировать. Политический ход, который мог ослабить их маневренность. Дайме Огня смотрел на оппонента несколько долгих секунд. В этом зале они оба понимали: сегодняшняя сделка меняет баланс сил. — Мы рассмотрим этот пункт. Это не было «да», но это и не было «нет». Дайме Ветра слегка улыбнулся. Песок знал, что уже выиграл больше, чем планировал. Теперь нужно было зафиксировать победу. Он откинулся назад, сделав глоток чая, и спокойно сказал: — Думаю, мы можем начать детальное обсуждение условий. Дайме Огня кивнул. Они оба знали, что сражение почти закончено. Осталось только закрепить результат.

***

Через несколько часов Дайме Огня вошел в зал для переговоров, где его уже ждал Дайме Ветра. Они оба понимали, наступил финальный раунд. Дайме Огня озвучил обговоренное предложение — Законы будут смягчены, но процесс займет время. Дайме Ветра чуть улыбнулся. — Нас это устраивает. Вы получите доступ к минимум двум крупным торговым путям с выходом через наши границы. Однако вмешательство Конохи в наш внутренний рынок будет минимизировано. Дайме Огня кивнул. — Ваши торговые караваны получат ограниченные квоты к доступу на внутренний рынок, но не будут вмешиваться в наши стратегические закупки. И мы озвучим, что вы наш стратегический партнер. — Договорились. Они посмотрели друг другу в глаза. Компромисс был найден. Дипломаты обеих стран завершат формальности, настало время пить чай и говорить о новом спектакле из страны Волн. Сегодня история изменилась.

***

Кабинет находился в полумраке, освещенный только вечерними лучами заходящего солнца. Тсунаде стояла у окна, глядя на деревню. — Они согласились. Ирука замер. — Кто? Она обернулась, скрестив руки на груди. — Дайме Огня. Ветер. Даже Данзо не стал устраивать бунт. Ирука не сразу нашел, что сказать. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Это правда? Тсунаде усмехнулась. — Ты когда-нибудь слышал, чтобы я шутила на такие темы? Он сглотнул. Сердце билось гулко, рвано. — Что это значит… в реальности? Тсунаде посмотрела на него пристально. — Это значит, что омеги больше не обязаны заключать контракты. Что они теперь не могут быть имуществом. Она медленно подошла ближе, сдвинув бумаги на столе в сторону. — Это значит, что теперь ты не можешь владеть Какаши. Ирука выдохнул. Протер лицо ладонями. — И все это в обмен на рынок сбыта и торговые пути? Тсунаде пожала плечами. — В этом мире все продается. Главное — продать подороже. Ирука покачал головой, усмехнувшись. — Какой циничный подход. — Какой работающий подход, — парировала она. И в ее голосе было что-то, от чего у Ируки перехватило горло. Не жалость. Понимание. — Какаши еще не знает? — Нет. — Я скажу ему. Тсунаде усмехнулась: — Скажешь — это одно. А как он это примет — совсем другое.