Future report

„It's in the water, baby       It's in the pills that pick you up It's in the water, baby It's in the special way we fuck It's in the water, baby It's in your family tree It's in the water, baby It's between you and me“ Брайан Молко надрывно напевает что-то через дешевенькие наушники. Тецуми не вслушивается. «Meds», переданный ей Сацуки по ИК-порту, крутился на повторе уже полгода. Старенький компьютер с квадратным монитором освещал ее бледное лицо тревожным голубым светом. Кандзи и знаки сливались в единую красную строку, высекались пугающим значением на сетчатке. Ранние признаки беременности: • сонливость; • перепады настроения; • вздутие живота; • чувствительность груди; • тошноту и изменение аппетита; • учащенное мочеиспускание Тецуми перечитывает строчки по несколько раз. • Отеки; • Хроническая усталость; • Нарушение сна; • Повышение температуры тела; Настольное зеркальце, потрескавшееся в уголке, сверкает солнечными зайчиками на белой стене. Тецуми смотрит на себя. Собственное лицо кажется чужим. Незнакомые голубые глаза кажутся пустыми и стеклянными, как у фарфоровой куклы. Белая кожа, лиловые веки, розовые, будто обветренные на морозе, щеки кажутся больше, чем обычно. Она осторожно тянется пальцами к щеке. Сухая и мягкая. Кукла в зеркале тоже касается керамического лица. Такого плоского, ненастоящего. Все объемы-игра света на разноцветной глазури. Кукольная Тецуми улыбается. Светлая челка падает на лоб. Волосы у нее, наверняка, сделаны из шерсти. Мягкие и пушистые. В комнате Тецуми много зеркал. Маленькое, в розовой оправе - подарок Сацуки. Наверное, оно нужно чтобы делать макияж. Вот только красится Тецуми не умеет. Большое в углу раньше стояло у мамы в комнате, но после генеральной уборки прошлой весной теперь пылится в качестве вешалки для школьной сумки. Тецуми не любит смотреть на себя. В этом мало смысла. Себя она знает и так. — Тецуми, я на работу! — Кричит мать за дверью. — Сегодня не пойдёшь в школу? У вас вроде бы тренировка. — У меня все ещё температура, кажется. — Тецуми не ложилась, но пытается слышаться заспанной. — Думаю, они без меня справятся. Сквозь приоткрытую форточку герметичную комнату наполняли холодный воздух и шум улицы. Кукольная Тецуми в пижаме смотрит из большого зеркала. Сквозь тонкий слой пыли виднеется очертание подростково-несформированной женской фигурки. Кажется, грудь стала чуть больше. Сацуки всегда говорила, что Тецу-поздний цветок. Как китайская камелия, маленькая и неприметная. Зато из неё получается чай. Кажется, она наконец выросла. А ляжки всегда соприкасались?

***

Кожаные туфли шаркают по асфальтированной улице. Середина дня. Все приличные люди на работе или в школе. А Тецуми слоняется по спальным районам Токио. Сентябрь теплый, но ветреный. В голове туманно, но тревожно. Будто бы страшные мысли сокрыты в коконе шелкопряда, свисающем на тонкой прозрачной нити. Сухие листья хрустят. Автобус с жужжанием пчелиного улья, наполненный людскими мыслями и голосами, едет по узкой дороге. Ей это нравится, бесцельно кататься. В одном из северных районов есть парк и большой стадион. Череп тяжелый и пустой одновременно. Стадион кажется огромным, больше всех высоток Сибуи и Акихабары. Он похож на серебристо-серую ракушку. Одинокую, если так подумать. Она одна возвышается над зелёным парком и бурой площадью. Если повезет, здесь они сыграют на зимнем кубке. Как когда-то давно с Тэйко. Кисе тогда тоже удивился. Акаши сказал, что это пост-мета или какой-то ещё модерн. Мидорима назвал здание куском смятой фольги. Ацуши, кажется, вообще не понял, где находится и что произошло. Аомине… Вспомнить, что тогда сказал Аомине не получается. В комбини уже вовсю продавались товары со сладкой картошкой. Лето едва успело закончиться, а люди уже во всю чествуют сезон разноцветных листьев, тыкв и горячего чая. В кармане клетчатого пальто звенят три монетки по сто иен. Баночка матчи с молоком из специального шкафчика согревает озябшие пальцы. В последнее время, Тецуми такая теплая, а мир такой холодный. Она бродит между рядами, потерянная в своих мыслях. Ей это мерещится. Что она болеет, чем-то страшным и не поддающимся излечению. В конце июля они встретились на летнем фестивале полным золотым составом Тэйко плюс Сацуки, как девушка Аомине. На вопрос встречаются они или нет, та загадочно отводила глаза и бросала что-то вроде: — все сложно. Они впервые тогда напились. Дружеское пьянство в окружении масок, юкат, вееров и фейерверков. Нежные и буйные шестнадцать лет, пора поздних школьных лет и раннего студенчества. После двух банок singha грудь стало огненно -жаркой, голова тяжелой, а воспоминания расплылись белой поволокой. На утро у неё было первое в жизни похмелье. Пришлось соврать маме, что отравилась сукияки. Тошнота, слабость, головная боль и скрученный шестнадцатью узлами желудок. У Тецуми уже месяц похмелье. У кассы обычно стоят прилавки со всякой мелочевкой. Жевачки, конфеты от кашля, пластыри с эфирными маслами, презервативы… 150 иен. Тецуми тянет руки к розовой коробочке. Тест на беременность. Дрожащие пальцы скользят по пленке. Общественный туалет парка. Розовая плитка на стенах и полу. Тецуми стыдливо поджала ноги в кожаных туфлях. Даже сквозь деревянную дверь все все видят. Видят обувь 36 размера из детского отдела, спущенные до колен белые трусики с розовыми кружевами и бантиком, ее красное лицо и две красные полосочки. Видят ее, беременную девочку-подростка. «Даже школу не закончила, а уже с животом» «А что удивительного? Бегала с мальчиками, и в итоге принесла в подоле непонятно от кого» «Опозорила всю семью» «Ты сама этого хотела. Ты могла сказать нет» «Предательница» «Шлюха» «Умри» Вода льется из крана. Челка мокрая. Рукава пальто тоже. Соленая вода проточной не смывается. Сколько не три глаза, а они все равно слезятся. В раковине уже целое море. Пресное. Тецуми хочется стать медузой. Погрузиться в воду, уйти на глубину и унестись течением далеко-далеко. Туда, где лампочка солнца всегда горит. Где кафельная галька блестит, а водоросли из салфеток дрейфуют у поверхности. — Мама? Тецуми обернулась. Сквозь пленку слез она видит девочку. Лет пяти. В красных сапожках и желтой шляпке. Глаза у неё синие. Синие-синие. У Тецуми тоже будет девочка. С синими глазами. Такая непохожая на нее. — Марико! — Женщина загородила собой девочку. — Ты куда убежала. Тецуми застыла перед стройной линией раковин. Синеглазая Марико с интересом выглядывала из-за спины матери.

***

Солнце медленно скачет на золотой рикше к горизонту. На улице становится людно. Тецуми стоит в центре большой дороги, ведущей к стадиону. Люди идут мимо, изредка касаясь ее плечом или сумкой. Она как урна или клумба. Неживой предмет в живом потоке. Ноги вросли в плитку. Из-за выключенных наушников мир тихий, а Тецуми будто плавает с своем тихом пузыре. Домой не хочется. Идей, что делать нет. Только момент, пустой, незначимый и странный. — Куроко? Знакомое лицо и знакомый голос. Кагами сжимал в руке спортивную сумку. Наспех накинутая поверх формы куртка распахивалась на ветру. — Я думал, ты болеешь. — Ага. Тецуми смотрела вниз. Пустые глаза цеплялись за красные кроссовки на грязно-сером фоне. — А что ты тут делаешь? — Кагами легко дотронулся до ее плеча. — У нас сегодня была тренировка на одном из стадионов. Мне казалось, ты придёшь. От касания тело пробила дрожь. Чужеродное тепло ошпарило кожу сквозь два слоя одежды. Его пальцы сжимают ее изнутри: лёгкие, печень, желудок. Кисловатая, горькая субстанция поднимается тяжестью из глубин души. Ее вырвало. Прямо на красные кроссовки Кагами. — Куроко! Он сжимает сильнее. Тецуми пытается зажать рот руками. Это страшно, и на вкус как желудочный сок. На сетчатке отражается только зеленоватая субстанция на красном фоне. — Тебе плохо? Тецуми чувствует его взгляд на своем лохматом затылке. — Извини, мне нужно идти. Сбежать. Уйти. Потеряться в толпе. Стать кусочком этой серой мозаики. Рукава уже не жалко, они и так были мокрые, теперь ещё и грязные. Прости, Кагами. Мне стыдно. Стыдно так, что хочется утонуть в собственной вине. Прости. Я все исправлю. Как-нибудь. Но не сейчас. Черный силуэт - тень на рыжем от заката асфальте. Тецуми не кажется себе живой или настоящей. Хочется думать, что это сон. Больше не слышно ничего. Не шарканья туфель, не хруста листьев. Мир беззвучен и сумбурен. Уйти. Исчезнуть без следа. “Now you're just a– 위험해, 너 위험해, 너 out (Dead man runnin') 도망쳐, 너 도망쳐, 너 now 한순간에 달아나, 기횔 줄 테니, 장난은 no more Dead man runnin', 흔적 없이 사라져”