С глаз долой — но в сердце вновь

      Уютные улицы Киото прекрасны в любое время года: их разнообразие раскрывает, казалось бы, привычную и приторно-суетливую городскую красоту. Осенняя природа подчёркивает яркость даже ввиду особенностей погоды, а морозные, но притом солнечные зимы удивительно согревают душу под навесами мелких магазинчиков, чаще всего коими являются дешёвые, в обиходе высокого круга нарекаемые «нищенскими» закусочные с противоречивыми ценам и небогатой обстановке самой вкусной горячей лапшой, зарубежными лунными пряниками всех разновидностей, адаптированными под культурные вкусовые ценности Японии европейскими десертами и национальными сладостями вроде обожаемого всеми данго, освежающими ёкан или мягкими печеньями в виде рыбок — тайяки. В свою очередь весенние бодрость и цветущая живость воодушевляют даже в самый неудачный день. А вот в любимую многими пору — лето — здесь слегка душновато (вообще-то — слишком, по мнению большинства жителей) и дичайше жарко, однако прелесть здесь есть и во время палящего солнца. Несмотря на внешнюю статику и стабильность каждый день в этом городе имел очень оживлённую атмосферу даже в самых отдалённых от центра районах и их переулках. Любая дорожка между многоэтажными строениями и историко-культурными изваяниями была облагорожена и всегда украшена к любому намечающемуся празднеству или предстоящей смене сезона именно местными. Обслуживающие рабочие же, например, садовники или уборщики, лишь поддерживали долговечность искренних стараний.       Чистоте изрядно благоволили законы о сортировке мусора и модернизированные упаковки быстро выбрасываемых продуктов скорого пользования на улице, наподобие окурков, банок из-под газировки и энергетиков, прозрачных бутылок из разного материала (пластика или стекла) и прочего уличного дерьмеца любого другого «высоко урбанизированного» мегаполиса.       Рэйна помнит, что её младшая сестра не любила шум, гам или — как она это иронично называла — рутинную мелодию городов-миллионников с перчинкой heavy metal или привкусом hard rock и начинкой из криков на дорогах, смеха на детских площадках, сирен спасательных служб и вечного гулкого пердежа мотоциклистов ранним утром.       Милая малышка Мэдока, получившая от первой Хатто дурацкую, несуразную, совершенно бестолковую и необоснованную по её мнению кличку «Эби-чан», мечтала о пресловутой, но умеренной и спокойной жизни в глухомани.       «В любой тихой деревне», — повторяла из раза в раз она Рэйне, — «Где будут бескрайние сельскохозяйственные поля с рисом, моим любимым чаем и твоим жизненно необходимым табаком! Ну, или может с сахарной свёклой? Тоже здорово. А! Лучше вовсе ещё южнее уехать, там можно уже что-то более экзотическое выхаживать. Например, сахарный тростник вырастить, завести плодовитых парнокопытных по типу коров, овец и коз и разводить их, ходить по выходным на рыбалку. И, наконец-то, услышать настоящую ночную тишину, увидеть полноценное звёздное небо и долго в него всматриваться, пытаясь разглядеть созвездия», — с горящими и по-настоящему воодушевлёнными глазами она произносила это почти два года, с каждым днём мечтая об этом всё больше и больше, охотно сообщая сестре свои планы.       Будто и вправду жить колхозником было тем, к чему стоило стремится. Мэдока, удивительно, улавливала в этом чудо.         Рэйна Хатто совсем не понимала её. Конечно, мнение у неё было очень либеральным на этот счёт — все профессии важны, все профессии нужны. Однако сама она с детства стремилась к тому, чтобы жить исключительно среди массы людей, в общественной конкуренции не только на учёбе или работе, но и в целом — везде. Слова своей Эби-чан о «тихушной деревушке» та воспринимала слухом всегда не иначе, как о «тёртом говнице, закопанном в шахте». Ни слуху, ни чпуху. Просто ни черта — шиш с маслом в дырявой перчатке, продроченной любым неудовлетворённым…       Ей всегда казалось, что счастье — это развитие, добиться которого проще именно в большом городе. Причём любого рода. Эмоционального, культурного, религиозного, хоть и не особо она во что-либо уверовала. Безусловно, важным приоритетом Рэйна ставила перед собой всегда получение высшего образования, дающего помимо теоретических и практических знаний в своей специальности ещё множество живых примеров коммуникаций и работы с людьми, выстраивания с ними отношений дружелюбных и осторожных и много другого, что давало определённый опыт и ускоряло, как та считала, процесс взросления.       Старшая Хатто была глубоко убеждена в том, что если человек из себя не представляет вообще ничего, не проявив себя нигде, даже в примитивном этикете, дверь там придержать следом идущему или уступить пожилому в метро — то он совершенное… ничто. Даже не «никто».       Возможно, столь строго структурированное мнение у неё было сформировано ещё в далёкие пятнадцать лет, когда померли родители. Вроде как от передоза, но она подозревала, что папаня, всё же, забил маманю подобно старому и тухлому поросёнку, и благополучно сдох от интоксикации алкоголем. Или чем они там занимались, если не пили помимо того, что кололись и нюхали? Оргиями? Возможно.       На самом деле, Рэйне было долго и стремительно плевать на это с высокого бугра, поскольку они отказались от неё давно, отправив в дом малютки. В нём она доросла до детского дома, а из того — до интерната. Абсурдом девушка считала то, что с семьёй связь у Хатто была совершенно прямая — одна автобусная остановка и семи-десяти минутная пешая прогулка — и вот моя земля, вот мой дом родной. Так девочки могли видеться часто, потому и с Эби-чан та была знакома с её рождения. Сестру они никуда не сдавали, но и не особо воспитывали, этим больше занималась сама Рэйна или бабуля-соседка, что жила напротив и переехала в их скромный дом, когда старшей из сестёр было лет девять.       После скудных и бедных похорон у Рэйны была одна цель — закончить школу, пойти учиться на вечернем и работать, работать и работать, чтобы оформить опекунство над младшей сестрой. И у неё получилось.       За год она прошла оставшуюся школьную программу и экстерном сдала экзамены, поступив в один из самых престижных японских институтов — Киотский университет. Из-за этого пришлось продать старую двушку, доставшуюся в наследство от родителей, чтобы оплачивать обучение.       Поступила юная и целеустремлённая Рэйна Хатто на факультет экономики. Это было её искренним желанием — ей безумно нравилась эта наука. Во время школьного обучения её любимым предметом была математика (начало математического анализа), но помимо неё девушку завлекала и история, которую та читала взахлёб.       Древняя Япония — самый любимый исторический этап в развитии её родины. Наиболее значимым и важным Рэйна считала именно период Хэйан, в который произошло перенесение столицы из Нары. Если же акцентировать внимание на других преобразованиях, то стоит отметить следующее за первым время Феодальной Японии. Оно подразделялось на четыре периода.       Хатто всегда выделяла первую половину из этих промежутков: эпохи Камакура и Муромати, поскольку они стали временем междоусобных войн, формирования сословия самураев, процветанием внешней и внутренней торговли, подъёмом сельского хозяйства, промышленности и инженерного дела, что являлось огромнейшим прорывом для страны. Её это восхищало с научной точки зрения.       Училась Рэйна хорошо, даже отлично — для себя, в общем-то. На втором курсе, когда ей в начале второго семестра — тридцать первого октября — стукнуло восемнадцать лет, она сразу начала процесс оформления опекунства над сестрой.       В тот же день, точно в свой День рождения, та подала заявление в орган опеки. Спустя чуть более недели, примерно около пятнадцати дней, оно было рассмотрено, после чего одобрено.       Старшая Хатто помнит, как была счастлива: её любимая и родная Эби-чан теперь всегда была с ней. Самый близкий человек оказался, наконец, рядом. Мэдока тоже была рада, даже первые пару месяцев просилась спать вместе, в обнимку. Иногда смущённо говорила, что хочет послушать колыбельную или сказку… И Рэйна всегда пела. Читала тоже и более того — слегка укачивала свою сестру, когда это делала.       Возилась с ней, как с пятилетней, но никогда не чувствовала усталости и напряжения, а о раздражении и речи быть не могло. Скорее старшая сама хотела этого, даже нет — ей было это необходимо. Обнимая Эби-чан Рэйна чувствовала спокойствие в груди: сердечный плотный комок растворялся, стоило ощутить тепло от тела родного человека. Будто бы вся сложность существования в мире — получение образования, работа 7/0 — исчезала, как только приходило осознание, ради кого и чего она эта делала. Светящиеся глаза сестры, когда та ела самое дорогое и вкусное мороженое из круглосуточного магазина или не мёрзла зимой, поскольку была одета в теплейший пуховик и комплект из перчаток, шапки и шарфика, были безумно действенным стимулом.       Жаль, что всё прошло мимолётно и счастье было недолгим.       Спустя семь месяцев после переезда Мэдоки к сестре в съёмную квартиру, она стала плохо себя чувствовать. Сначала это было лёгкое недомогание из-за неожиданной и быстрой потери в весе: у младшей появились большие синяки под глазами, которым не помогал даже стабильный режим сна. Далее был сбит менструальный цикл, который у неё начался ещё в десять лет и был относительно правильным последние полтора года. Поначалу это проявлялось в виде частоты выделений, после они вообще прекратились. Гинекологом были назначены какие-то гормональные препараты, которые не просто вернули месячные, а привели к постоянным кровотечениям. Эби-чан мучилась так, что доходило до криков.       В один такой день от боли Мэдока потеряла сознание, а Рэйна уже в какой раз вызвала скорую. В этот день фельдшеры не пичкали её обезболивающими, как обычно, а увезли в больницу, где спустя четыре часа младшая Хатто скончалась.       На вскрытии выяснилось, что у неё был рак яичников, на последней стадии. Как оказалось, это заболевание бессимптомно на ранних сроках, так как детородные органы расположены глубоко в брюшной полости. Симптомы появляются, когда опухоль уже распространилась, что делает раннюю диагностику затруднительной. В случае Мэдоки последующие осмотры и поставленные диагнозы просто были ошибочными. Просто. Так сказал Рэйне патологоонатом.       Эби-чан просто умерла.       С последним вздохом своей сестры из Рэйны ушла и её жизнь — точнее, высыпалась мелкой, но больно режущей крошкой из глаз, по ощущениям награждая щёки тонкими полосами цвета маковых листьев. Рэйна задыхалась в самом прямом смысле: стоило услышать заключение специалиста, как слева под грудью кольнуло, точно копьём, а горло саднило от рвущегося звериного рыка, превращая связки, мышцы и сухожилия в подобие картофельного пюре с комочками и плесневелым тунцом.       Тогда старшая Хатто поняла, что взрослеть — это не расти в чём-то, а терять что-то. Или кого-то.       Рэйна не могла осознать этого, хотя скорее просто не хотела. Однако ей пришлось, когда после кротких похорон, скудного отпевания и стремительно прошедших сорока дней траура никто к ней не вернулся: Мэдока не уехала, не потерялась, не задержалась в школе, не на Дне рождения подружки, а лежала в сырой, промозглой земле в сухом и холодном гробу. Больше никто не спросит старшую Хатто, как решать задачу по геометрии или какая формула нахождения количества теплоты в физике, как правильно готовить начинку для онигири, как лучше завязать длинные мягкие волосы в хвост или заплести косичку, заколоть пучок… Рэйна никогда более не услышит искренний смех её маленькой сестрёнки, её девочки, почти дочери. Некому теперь петь на ночь, читать легенды о кицунэ, ёкаях, знаменитой Куродзуке или госпоже Рокудзё.       Теперь и не было смысла торчать в ресторане с подносом сверхурочно и делать детям на праздниках аквагрим, чтобы заработать побольше — старшая Хатто не имела больших желаний и потребностей, тратила всё на сестру, стараясь обеспечить ту всем тем, что необходимо и в первую очередь, и, по возможности, для души, не жалея ничего: ни здоровья, ни денег, ни времени, ни собственной жизни. Сейчас же это было бессмысленно и ненужно, Рэйне не хотелось ничего — она даже с трудом заставляла себя сходить в туалет, не говоря уже о том, чтобы поесть или помыться.       Но пересилили все страдания звонки от инспектора вуза по поводу превышения допустимого количества пропусков и начальства на третий месяц со дня смерти Мэдоки, поскольку старшая Хатто отсутствовала на рабочих сменах почти четыре недели вверх положенного законом срока после кончины близкого человека.       Тогда ей, конечно, пришлось возвращаться в ритм и восстанавливать обычную рутину. Это было сложно.       Все мысли — абсолютно любого происхождения — всё равно возвращались к сердечному горю: стоило стоять у стойки выдачи заказов или писать практическую работу на семинаре, как всегда глазные яблоки тяжели, горячо щипали и крупные капли поспевали к слезному каналу, намереваясь опуститься на ставшими впалыми щёки.       Но Рэйна пережила. Нет, правильнее будет перетерпела.       Закончила и третий, и четвёртый курсы, однако дальше учиться не пошла, как планировала изначально, — закончить бакалавриат и обязательно стремиться к поступлению в магистратуру — а сначала год «отдыхала», работая. А после взяла и подала документы в тот же университет, в котором закончила факультет экономики. Только уже на другое направление.       В этот раз она поступила на программу «Medicine», включающую предмедицинскую подготовку, базовые медицинские науки и клинические дисциплины.       Рэйна, неожиданно, нашла в этом временное успокоение.       Да, пришлось расчехлить накопительные счета и заначку ещё с продажи родительской квартиры, но это поистине того стоило: старшая Хатто очень увлеклась лечебным делом, пускай и не всё ей давалось… Почему-то в этом она увидела цель и смысл.       Рэйну очень затянуло обучение. Несмотря на сложность она действительно была воодушевлена: в первые два года, посвящённые базовым медицинским и гуманитарным наукам и общему образованию, — основам — старшая Хатто столкнулась со многими трудностями. Но ближе к третьему курсу поистине, что называется, «втянулась» и «почувствовала» это интегрированное клиническое и предклиническое образование, продолжавшееся уже на четвёртом курсе, включая реальную работу с пациентами и лабораторные исследования. На пятом году обучения всё чаще стали появляться стажировки и задания наподобие факультативных исследовательские проектов, совмещённых с углублённой клинической подготовкой. А вот шестой курс — это сплошная практика, которая поначалу Рэйне казалась очень проблематичным и психологически сложным этапом. Однако на учебных вскрытиях, операциях, на каких та присутствовала в качестве студентки-ассистентки, двух- или трёхмесячных стажировках в хирургических, психиатрических и педиатрических учреждениях, выяснилось, что первичное неприятное чувство у неё не сильно стойкое, а вот «внутренний эмоциональный стержень» достаточно подпитанный жизненным опытом и совершенно стабильный.       Поступая на это направление, Рэйна прежде всего была заинтересована в акушерстве, гинекологии и онкологии — сферах, связанных со смертельной болезнью младшей сестры. Но вот в процессе обучения она поняла, что ей более интересна хирургия, а конкретно две её обширные области — нейро, то есть сконцентрированная на заболеваниях головного и костного мóзгов, и кардио, специализирующаяся на патологиях сердечно-сосудистой системы.       Будучи сейчас на последнем курсе, старшая Хатто была настроена на дальнейшее обучение в ординатуре и в последующей работе в исследовательском центре как медика с научной степенью, которая с каждой неделей казалась всё недостижимее и недостижимее и ощущалась детской мечтой, по закону жанра — несбыточной и далёкой.              Думая об этом, Рэйна медленно шагала по узенькой тропинке меж низкими заборчиками из камня, ограждающими аккуратные могилы. Сегодня, в единственный свой выходной — воскресенье, она взяла недельный отгул на работе, чтобы сходить на ставшее за последние девять лет родным кладбище. Наступило злосчастное девятнадцатое ноября — дата, заляпанная чернеющими пятнами воспоминаний о смерти тринадцатилетней Эби-чан, её милой малышки. Какой же она была бы взрослой сейчас… Мэдоке в декабре исполнилось бы целых двадцать три года.       С трагедии, не изменяя себе, старшая Хатто всегда в одно и то же время, в шесть утра — в которое Мэдока обычно просыпалась, как и все жаворонки, — ходила к драгоценной сестрёнке каждые полгода. В одном и том же магазинчике, работавшем круглые сутки, — как позже узнала Рэйна, разговорившись с очаровательным дедулей-продавцом — открывшемся в год рождения Эби-чан, тысяча девятьсот восемьдесят шестом, она брала охапку белоснежных лилий в количестве четырнадцати штук, число которых символизировало недостигнутый без одного месяца Мэдокой возраст и было, как раз, чётным. После чего шла на кладбище, по знакомой дорожке подходила к детской могилке и клала дрожащую руку на надгробие, сглатывая всхлипы, но не сдерживая горячий поток слёз — теперь это было единственным временем в году, когда она позволяла себе плакать. Только сестра могла видеть её слёзы и лишь для неё Рэйна на них не скупилась.       По обычаю поместив нежный букет в вазочку рядом, старшая Хатто, постояв около ещё минут десять, наклонилась и оставила на пронизанной холодом поверхности тёплый и влажно-солёный поцелуй, представляя на её месте гладкий и мягкий лоб черноглазой девочки.       Смахнув остатки своей слабости с лица, Рэйна сделала глубокий вдох, поправила длинные прямые волосы, перекинув их с левого плеча назад, и, развернувшись, побрела обратно, стараясь отогнать печаль и думать о другом, понимая, что если она задержится, то не уйдёт в ближайшие пару часов точно, рыдая навзрыд. Это утро было туманным и неприятно сырым, что создавалось впечатление, будто она находилась внутри моллюска или устрицы, чья слизь замылила взор, а мерзкая прохлада внутри раковины обволакивала с ног до головы. Поморщившись от этой ассоциации, молодая женщина уже подошла к выходу, переступая уличный порог. Где-то справа чирикнула птица, заполнив собой мёртвую тишину, и вдруг подул слабый ветерок. Рэйна вновь вздохнула, наполняя лёгкие свежим воздухом, и не успела выдохнуть, как услышала сзади знакомый ей старческий, писклявый крик, показавшейся старшей Хатто болезненным и коротким, точно оборванным.       Бабушка Котонэ?       Этот визг был похож на голос старушки-соседки, которая много лет назад помогала как могла, опять же, в силу своих возможностей, когда родители были живы и Мэдока жила с ними в квартире напротив. Рэйна иногда пересекалась с ней в годовщину смерти Эби-чан. Видимо, ей было жаль сестру. Она помнила, как та с радостью показывала младшей правильные способы вязания и вышивки, играла с ней в лото, домино и шашки, учила рисовать акварелью, а не только карандашами, за что старшая Хатто не раз благодарила госпожу Котонэ, ещё в школьные времена.       Но, возвращаясь в реальность и настоящий момент появился вопрос: какого хрена она сейчас кричала, да так болезненно и истошно?..       Рэйна, всё ещё растерянно, но стремительно обернулась и побежала в примерном направлении, откуда доносился вопль. Путь был недолгим: уже через пару секунд она увидела на мёрзлой, покрытой инеем траве свалившуюся тучную фигуру в потрёпанной и старой одёжке. Сердце старшей Хатто заполнил лёгкий страх, и она быстро приблизилась к телу, ужаснувшись: это действительно была бабушка Котонэ, но с дефектом в виде державшейся на соплях головы, которая была почти… отрезана.       Девушке повезло, наверное, благодаря обучению на медицинском и частым практикам — если так можно выразиться — поскольку её не вырвало, а только скрутило живот при виде разорванных сухожилий, быстро текущей из короткого морщинистого подобия шеи крови, рта, остановившегося в немой попытке что-то произнести, не то, что крикнуть вновь, и диких, расширенных от ужаса и боли глазах с лопнувшими сосудами, которые окрасили светлые и слегка желтоватые в силу возраста белки в тёмно-розовый оттенок.       У Рэйны от увиденного помутнел взгляд и слегка повело голову, а земля в буквальном смысле ушла из-под ног. Потому старшая Хатто упала на колени в шаге от знакомой с детства доброй старушки, чуть раскрыв от шока рот и смотря будто сквозь окровавленный силуэт, полностью испачканный ужасающе красным цветом: демисезонная курточка в заплатках покрылась алыми каплями, также как и светло-серая юбка в пол. Седые волосы, собранные в маленький пучок, были мокрыми, растрепались и испачкались в грязи, словно бабушка Котонэ упала головой в какую-то лужу, а на сморщенных от прожитых лет руках виднелись синие следы, тоже окрашенные поверх кровью.       Не успев ничего сообразить и вообще придти в себя, Рэйна вдруг ощутила тупую боль в затылке, после которой глаза застелила тьма, и последнее, что она запомнила, — это глухой стук от соприкосновения её лица с землёй и щекочущее ощущение от зелени на щеке.

—

      Девушка попыталась открыть глаза, но это вызвало затруднение: они слиплись от чего-то, застывшего тонкой корочкой. С трудом оторвав правую руку от пола, она чуть потёрла их и попыталась разлепить, улавливая терпкий, очень жаркий и душный запах, похожий на ароматическую свечку. Шею с лопатками ломило от боли, а уже другую руку, оказавшуюся под ней самой, изводило обволакивающее и очень раздражающее покалывание. Её зрение, наконец, прояснилось; старшая Хатто обвела взглядом всё вокруг, отмечая незнакомую ей очень старомодную ванную комнату, посреди которой стояла широкая деревянная бочка, по типу офуро, наполненная, судя по клубам пара над ней, горячей водой. Рядом находилась небольшая ступенька для удобства, маленький столик с, как Рэйна рассудила, душевыми принадлежностями: щёткой для волос, гребнем, совсем уж древней мочалкой, видимо сделанной из люффы, двумя белоснежными полотенцами разных размеров, светло-розовым куском мыла в виде цветка, склянками с какими-то маслами…       «И что это всё значит?!» — подумала Рэйна, кривя губы в непонимающей гримасе и опуская взор ниже. Не стоило этого делать, поскольку шок от увиденного перед, как она поняла, потерей сознания ещё не прошёл, а непонимание от неизвестного местонахождения — тем более. Впадая ещё в большую панику и нихрена не вдупляя Хатто, всё ещё тормоша пальцами веки, ужаснулась: между её раздвинутыми полуголыми и мокрыми ногами на дощатом полу всё это время лежал мужчина. Голый. Похоже, мёртвый. И… без достоинства.       Вдруг сбоку послышался стук в дверь и тихий, но явно встревоженный голос:       — Госпожа? Всё в порядке? — девушка, чуть подождав, но не услышав ничего в ответ, вновь постучалась и повторила: — Госпожа Амайя?