Маски

"Как же так?" — только одна мысль бьётся в, похоже, совсем одеревенелом мозгу. Как же так?! Не могу оторвать взгляд от восковой маски смерти, которая лишь пародирует мою маму. Перевожу взгляд чуть ниже, на груди мамы, одетой в лучшее платье, лежит маленький кружевной свёрток. Не могу удержать всхлип. Этьен. Так родители хотели назвать ребёнка, если родится мальчик. Маленький Этьен прожил около часа, а мама умерла на следующий день. Мама и брат умерли, не дожив до моего пятого дня рождения всего неделю. Теперь мы с папой остались совсем одни... А ещё три дня назад мы думали, что нас станет больше. Слёзы катятся непрерывными ручейками, опять роды, и опять кто-то умирает, всего пять лет назад почти так же умерла я сама. Боже, пусть мама родится в хорошей семье, и пусть она ничего не помнит об этой жизни. Ведь порой это просто невыносимо больно: вспоминать всех тех, кого потерял безвозвратно. Нет-нет-нет-нет, хватит, пожалуйста, мне и так плохо, а если я начну вспоминать тех, кого лишилась... Я просто не выдержу, а ведь папе нужна моя поддержка. Если сейчас дать ему замкнуться, неизвестно, выберется ли он из своего горя.

Первый ком земли падает на крышку уже опущенного гроба. Всего четыре горсти от близких, папа, я, месье и мадам Валериус. Больше никого нет рядом с нами сегодня, да и разве кто-то нужен? Мама похоронена рядом с родителями, а больше на этом старом кладбище мест нет. Рабочие забрасывают последние лопаты земли, формируя аккуратный холмик. Тяну отца за руку.

— Пап, пошли домой? — он оборачивается ко мне, но явно не видит, — Папа, я устала.

— Да, конечно, пошли домой... — он подхватывает меня на руки и, механически переставляя ноги, идёт в сторону ожидающего нас экипажа.

Мадам и месье Валериус, перед тем, как выйти из экипажа у своего дома, предлагают пожить какое-то время у них, но отец вежливо отказывается. Сейчас нам нужно побыть одним, чтобы выплеснуть свою боль без свидетелей. Через три недели начинается театральный сезон, а, значит, у нас с папой всего десять дней, чтобы хоть как-то смириться со страшной потерей и постараться жить дальше. Светлая, добрая и слегка наивная мама была центром нашей маленькой семьи. Всегда утешит, успокоит, она была как лучик солнца... а теперь её не стало.

— Пап, — войдя в дом, я дёргаю отца за рукав, — ты иди в мою комнату, поспи. А я пока приберусь в твоей комнате и ужин приготовлю.

— Не нужно, Кристин, тебе всего четыре, и ты не должна этого делать. Нужно было оставить тебя у мадам Валериус...

— Во первых: мне через неделю — пять. Во вторых: я уже давно помогаю по дому и с готовкой. В третьих: пап, я хочу побыть с тобой, а не с пусть и хорошими, но чужими людьми.

— Давай я тогда помогу тебе, взрослая хозяюшка.

— Ну ла-адно, — я как можно комичнее задрала нос и приняла гордый вид, — от мужчин, конечно, толку мало, но думаю, что почистить овощи на суп — сможешь даже ты.

— Откуда такие познания у юной мадемуазель? — поднял брови отец.

— Мадам Дюбуа так всегда говорит, когда месье Дюбуа пытается что-то сделать своими руками. Он же учитель и толком ничего не умеет, а ты у меня вообще — скрипач, — я печально развела руками.

— Немыслимо, — покачал головой папа, пребывая в ступоре.

— Бывает, — сдвинув брови, покачала головой так, как это делает соседка.

— Э, ладно, а какой суп варить будем?

— Думаю, что куриный будет в самый раз.

Н-да. В пять лет перестилать двуспальную кровать неудобно. Очень неудобно, но я с этим справилась, хотя пришлось, конечно, попотеть. Посмотрев, как дела у папы, я поняла, что мадам Дюбуа была совершенно права, а папе ничего, кроме смычка, в руки лучше не давать. Квадратной картошки и треугольной моркови — я в жизни не видела, но, как говорится, — всё бывает в первый раз.

— Пап, — я озадаченно посмотрела на овощи, — а чего это они так странно по столу раскиданы?

— Да, увлёкся немного. Зато так красивее.

— Ага-ага, ты не мог бы почистить вот эту луковицу? Только, пап, просто срезать тут и тут, а жёлтую шелуху снять. М-м-м, у неё и без фигурной чистки форма нормальная. А я пока пойду сельдерея сорву, а то, боюсь, ты мне всю грядку очень красиво общиплешь, — последнее я пробурчала под нос, и, кажется, папа не услышал.

Огородик позади дома мы с мамой разбили два года назад, когда я изъявила желание увидеть, как растёт морковь. Постепенно там появились пряные травы, сельдерей и несколько овощей, не требующих специального ухода. Мама поначалу только головой качала и улыбалась, глядя на то, как я вожусь на крошечных грядках, но, когда я предъявила первый собственный шпинат и мы испекли из него пирог, она тоже заинтересовалась. В этом году мы посадили больше разных овощей, на всё такие же маленькие грядочки. Вообще, по понятным причинам, ребёнком я была тихим и самостоятельным. А когда в три года начала самостоятельно читать и считать, в лёгком шоке был даже папа. Но быстро привык, что у него очень самостоятельная дочь. Меня уже давно отпускали гулять одну, а так как мы живём в нескольких минутах от залива, то моим излюбленным местом стала маленькая бухточка с мелким песчаным пляжиком, её мне показала мама, она в детстве любила ходить сюда с подругами. Я хожу одна, среди наших соседей нет детей моего возраста, да и очень сомневаюсь, что мне было бы с ними интересно. Детей я, конечно, люблю... но только... тогда было бы заметно, насколько сильно я от них отличаюсь.

Вот и после сытного обеда я предупредила отца, что иду гулять, и, захватив книгу, которую он мне привёз недавно, пошла на свой пляж. Синяя волна лениво накатывает на белый песок, от чего он принимает сероватый оттенок, а мелкие выгоревшие на солнце ракушки становятся яркими, как в пору своей молодости, когда ещё служили пристанищем для мелких рачков. Серые, словно покрытые от старости сеточкой морщин, огромные валуны лениво распространяют вокруг ауру спокойствия, какое им дело до суетных и бестолковых людей? Они уже были тут тысячи лет назад и пролежат ещё столько же. Редкая серо-зелёная, выгоревшая от летнего зноя трава, словно подражая воде, колышется на ветру и, кажется, что есть только эта узкая дорожка, засыпанная белым песком, и огромные серые стражники, неустанно несущие свой караул, не позволяющие уйти куда-то далеко незадачливым мечтателям. Тишина и покой этого места просто завораживает, тут нет места ни печалям, ни мирским радостям, только умиротворяющий шум волн, разбивающихся об упрямых стражников этого места, и в свисте ветра в камнях слышится ответная насмешка.

Сев на нагретый солнцем песок и прижавшись спиной к прохладному камню, открыла книгу на первой странице. Глаза пробегали по строчкам, но смысл слов был совершенно не понятен. Приходилось перечитывать каждый абзац по нескольку раз. Наконец захлопнула книгу и я, уткнувшись носом в мамин алый газовый шарфик, зарыдала от души. Почему?! За что?! Почему именно у меня отбирают самых дорогих людей?! Бабушка, мама, папа, брат, муж, сын — в той жизни, теперь и в этой отобрали маму. Она! Была! Моей! Мамой! И неважно что мне уже сорок, а ей было всего двадцать пять. Разве может это быть важно, когда теряешь дорогого человека? Шарфик выскользнул из пальцев и, подхваченный ветром, полетел прямо в воду. Я даже сообразить ничего не успела, как мимо меня пронёсся мальчишка, он, сиганув в прибой, подхватил шарфик и, раздувшись от гордости, как знамя победы, преподнёс его мне с поклоном.

— Прекрасная принцесса, ваша вуаль спасена! — щербато улыбнулся мальчишка, но тут же, видимо, вспомнив про выпавший зуб, прикрыл рот ладошкой.

— Благодарю, вас, мой светлый рыцарь, — приподняв пальчиками платьице, я сделала реверанс, как учила мама, и вытянула из волос голубую ленту, — позвольте преподнести вам сей скромный дар в знак моей признательности.

— Сей дар ваш драгоценный... хранить у сердца буду я! — мальчик напомнил мне мужа, светлые непослушные вихры волос, зелёные глаза, прямой нос и широкая заразительная улыбка. Не выдержав, я засмеялась.

— Долго придумывал?

— Не, это был, этот, как его? Экспонат!

— Может, экспромт?

— Точно! Меня Рауль зовут.

— Кристин.

— А ты чего тут делаешь? — с явным любопытством спросил мальчик.

— Я живу неподалёку и часто тут гуляю, — пожала плечами. Почему бы и не поболтать, хоть как-то отвлекусь, — а ты?

— Да мы на лето приехали, а я от гувернантки убежал. Надоела — "не делайте это, виконт", "не ходите туда, виконт". На-до-е-ло! Вот. А тебя прям одну сюда отпускают?

— Раньше с мамой часто ходили... А теперь одна.

— Моя мама умерла, когда я родился, — улыбка сошла с личика Рауля.

— Моя три дня назад умерла, вместе с братиком.

— Сочувствую, — искренне вздохнул мальчик.

— И я тебе.

— Только ты не плачь больше, ладно?

— Следил за мной? — прищурилась я.

— Нет! Ну, то есть, немножко. Просто гулял и услышал, что кто-то плачет, а потом твой шарфик полетел в воду. Ну, и вот...

— Спасибо, что достал.

— А ты будешь со мной дружить?

— Не думаю, что твоя семья одобрит такую дружбу, — ну да, аристократ и дочь скрипача.

— Будет мне ещё кто-то запрещать! — гордо вскинул голову Рауль. — Да и откуда бы они узнали? А твой папа против не будет?

— Не думаю, — пожимаю плечами.

— Здорово! Давай поиграем?

— Мне кажется, что тебе нужно пойти домой и переодеться. Сегодня ветер, и ты можешь заболеть.

— Но меня тогда сегодня больше никуда не отпустят.

— Можно встретиться завтра.

— Хорошо! Только давай чуть раньше, сразу после обеда?

— Хорошо, Рауль.

— До завтра, Кристин! — замахав руками, мальчишка понёсся по берегу в другую сторону от моего дома.

— Пока, — шепнула ему вслед и, подняв книгу, побрела домой.