Свое заблуждение лучше чужой истины / Wrong in One’s Own Way

Уилл проснулся на несвежих простынях, окруженный едким зловонием остывающего пота и засыхающей спермы; клеймящие его запястья и бедра синяки были успокаивающими в своей привычности. По пробивающемуся сквозь щель в жалюзи свету он понял, что провел в отключке не более часа. К настоящему моменту он уже приучил себя не ускользать слишком надолго с вырубившимся рядом незнакомцем — даже если он только что заставил этого незнакомца грубо овладеть им на краю кровати. Ни при каких обстоятельствах Уиллу не следовало позволять своему взгляду блуждать достаточно бесконтрольно, чтобы выхватить первую полосу "Baltimore Sun" на столе Зеллера этим утром. Он распознал в ней работу Потрошителя еще до того, как его сознание установило связь — это было подобно тому, чтобы краем глаза заприметить старого друга. Проходя мимо Зеллера, Уилл заставил себя не задерживать взгляд, сосредоточившись на ровном дыхании, делая размеренные глотки обжигающего кофе до тех пор, пока не перестал чувствовать язык. В тот день он прошел все судебные заседания словно во сне, и отправился домой так рано, как только смог оправдать перед коллегами, но в бессмысленном проявлении самоограничения не позволил себе сразу же броситься к ноутбуку. Он покормил собак, съел холодные остатки пищи и ровно тридцать минут наблюдал, как его стая бродит по территории. Затем он налил себе изрядный стакан виски со льдом, включил компьютер и зашел на главную страницу Tattlecrime. И вот оно. Вот он. Уиллу потребовалось лишь несколько секунд, чтобы осмыслить каждую деталь, но он не мог определить, сколько времени он просто смотрел в экран — лед в его виски почти полностью растаял к тому времени, как он наконец отвернулся, чтобы сделать дрожащий глоток. Потрошитель становился все смелее, в качестве декораций для этой постановки выбрав церковь. Каждый, кто тем утром открывал газету на этой тошнотворной фотографии, видел не более чем изуродованный труп, сведенный к крови, костям и внутренностям. Но Уилл не мог не видеть сырой материал и ненавидел себя за это — так сильно, что уже чувствовал в горле едкое жжение тошноты. Гротескная картина, сколь пугающая, столь же и захватывающая дух, собранная с артистизмом и почти патологическим перфекционизмом, которые Уилл так хорошо помнил. Фотографии с мест преступлений Уилл часто воспринимал как тревожные киноленты, автоматически набрасывая в голове кровавое изображение произошедшего и концепцию типа человека, который это совершил. Этот особый талант привел к тому, что детство он провел, таращась в землю или на стену, чтобы случайно не увидеть то, что не смог бы развидеть. Но когда он смотрел на места преступлений Потрошителя, это было нечто иное. Эмоции соскакивали со страницы, врезаясь в его грудь и устраиваясь там. Он видел не просто очертания совершившего это человека — это была не тень, повисшая в пыли. Уилл проник под кожу Потрошителя, переживая охоту и убийство в пьянящем высоком разрешении. Уилл чувствовал предвкушение и нетерпение Потрошителя, когда тот захватывал свою добычу; трепет, когда он вскрывал их, разрывал на части, когда они еще дышали, их крики и мольбы стихали до предсмертного хрипа, доносившегося до равнодушных ушей; гордость и заботу, с которыми он обращался со своим холстом, и его удовольствие от хорошо продуманного завершенного произведения. Удовлетворение, которое он испытывал, превращая мясо во что-то необыкновенное. Во что-то великолепное. И с новым уколом вины Уилл осознал, что не может понять, слова ли это Потрошителя или его собственные. Продолжая листать статью, Уилл сделал еще один глоток виски. Затем он увидел язык, превращенный в закладку в Библии на церковной скамье. И внезапно Потрошитель, эйфория убийства исчезли, сменившись избитым образом той улыбки, которая была свойственна Ганнибалу, когда его что-то действительно развеселило. Когда он особенно гордился своей маленькой шуткой. От этого выражения сердце в груди Уилла всегда замирало. Теперь же оно наполнило Уилла совершенно неуместным приливом нежной ностальгии. Это было одно из тех воспоминаний, которые он хранил особенно ревностно. Эти несомненные признаки человечности, жившие в ярких красках в разуме Уилла, и исключающие для него возможность по-настоящему отпустить Ганнибала. Уилл с непоколебимой уверенностью знал, что у Ганнибала было именно такое выражение лица, когда он вкладывал язык между страницами. И какая-то часть Уилла не могла перестать гадать, не сделал ли он это, зная, что Уилл, возможно, единственный человек в мире, кто увидит в этом юмор. Уилл закрыл ноутбук и облокотился на стол, массируя виски так долго, что его собаки начали тихо скулить. В нем что-то нарастало — знакомый зуд, который, как Уилл знал по опыту, он разодрал бы в кровь, пытаясь расчесать, если бы позволил себе это. Но еще невыносимее было пронизывающее до костей одиночество. Он не чувствовал его так остро уже несколько месяцев. Оно словно давило ему на грудь и не отпустило бы, пока не проломит грудину. Он не мог успокоиться — оставаться с ним наедине было слишком мучительно. Как правило, во время процесса суда он не прибегал к своему самому разрушительному способу преодоления. Было бы крайне неподобающе провести ночь перед возвращением дела присяжным в убогом гостиничном номере, позволяя незнакомцу себя трахать. Он умышленно избегал новостей во время суда, чтобы не рисковать тем, что убийство Потрошителя выбьет его из колеи. Но он знал, что в любом случае будет бесполезен для своего клиента, если останется отсиживаться в своем доме, позволяя разуму пожирать себя. Без дальнейших раздумий он подошел к двери, взял с крючка ключи от машины и направился в ближайший бар, решив побыстрее разобраться с этим. И, к счастью, почти сразу наметил мишень. Он с отсраненным любопытством взглянул на мужчину, теперь храпящего рядом с ним, добавляющего слюни к созвездию пятен на наволочке. Уилл отметил лишь общие черты этого человека, когда тот его подцеплял — или, вернее, когда Уилл позволил мужчине думать, что тот подцепляет Уилла — и, если не считать мерцающего отсвета вывески мотеля, трахались они в темноте. Уилл всегда делал это в темноте. В этом вопросе он был непреклонен. Заметив, как мужчина вслепую ищет выключатель, когда они вошли, Уилл ударил его руку о стену, смягчив этот жест, опустившись на колени и поднеся его руку к своей голове, заслужив одобрительное «да, блядь». Глядя на него теперь, Уилл не чувствовал ничего, кроме легкой жалости и желания убраться отсюда. К счастью, лихорадочная потребность, приведшая его сюда, достигла пика и рассеялось, оставив Уилла холодным, словно пустынный берег, обнажающийся при отливе. Тем не менее, Уилл признавал, что этот мужчина был достойным выбором — мускулистые плечи и руки, прямые песочные волосы, падавшие на глаза, и даже несколько резко очерченные скулы. Он был объективно привлекателен для своего возраста — факт, который, вероятно, лишь усиливал его негодование своей участью. То, что когда-то было рельефным телом, теперь было облечено в мясистые последствия ежедневного употребления шести банок пива. Как только Уилл заметил его в баре, по его зычному голосу и чрезмерно пылкому смеху он понял, что в этом мужчине есть хрупкое высокомерие человека, достигшего пика в старшей школе и знающего это — непостоянство, порожденное горечью, и которое было Уиллу на руку. И Уилл признавал, что этот мужчина не разочаровал — его тело пронзило болью, когда он осторожно поднялся, чтобы собрать разбросанную одежду. Еще до того, как одарил этого мужчину робкой улыбкой через стойку, Уилл знал, что он из тех парней, кто захочет услышать мольбы Уилла и быстро потеряет контроль, если Уилл откажет ему в этом. И, предсказуемо, его хватка на запястьях Уилла становилась тем сильнее и болезненнее, чем дольше его хриплые вопросы оставались без ответа. К концу ритм мужчины стал безжалостным, в той степени некмофортным, что Уилл наконец с облегчением закрыл глаза. Он отключил звуки, издаваемые мужчиной — который за его спиной сопел и хрюкал, словно трюфельная свинья, — и позволил себе вспомнить слова, прошептанные ему на ухо сладкозвучным голосом: опасные и соблазнительные, как белладонна, обмакнутая в мед. Он вспомнил, как руки Ганнибала сжимали его бедра — болезненно, настойчиво, — нечто отчаянное в его прикосновениях, когда он безмолвно умолял Уилла о чем-то, что Уилл отказывался понимать. Руки, сжимавшие его сейчас, были такими же крепкими, но Уилл все же не мог не припомнить, насколько иначе ощущались сжимающие пальцы Ганнибала, когда он поднял Уилла и крепко прижал его к себе так, что грудь Ганнибала накрыла его спину, схватил его за волосы у корней и дернул, заставив голову Уилла неловко опуститься на плечо Ганнибала, пока тот овладевал им. Как он откинул влажные пряди с глаз Уилла, лизнул полоску на его виске, пробуя на вкус его жар и пот. Как все это время Уилл не чувствовал себя никак иначе, кроме как лелеемым. Но это было много лет назад, до того, как Ганнибал стал тем, кем он является сейчас, и Уилл не позволял себе представить, что между ними когда-либо могло быть что-то большее, чем жестокость, обернутая в атрибуты близости. Сколько бы невинной радости она ни приносила ему в юности, как бы он ни идеализировал его, их связь неизбежно исказилась бы и деформировалась в нечто столь же чудовищное, как сам Потрошитель. Уилл стиснул зубы, когда мужчина позади него начал кончать, и тот издал жалкий, пронзительный стон, в то время как его толчки стали небрежными, нескоординированными и от этого чуть более болезненными. Уилл не получал удовольствия от боли. Он не был мазохистом в строгом смысле этого слова. То, чего он искал и что получил, было чем-то более элементарным — очищением от семени саморазрушения. Старая стратегия: использовать физическую боль, чтобы затмить более вероломную рану, которую он нанесет себе, если останется наедине со своим разумом. И Уилл принял это насилие, замаскированное под сексуальный пыл, как свою расплату за смерть, что он принес миру. За то, что так и не взял телефон и не позвонил, чтобы сообщить о Потрошителе. Это искупление было единственным способом смотреть в зеркало без содрогания. Так он жил с самим собой. Если Уилл собирался позволить Ганнибалу провести свою жизнь, безнаказанно убивая, то по крайней мере он мог принять долю наказания на себя. Они оба отключились вскоре после того, как этот мужчина кончил, и, к счастью, тот спал достаточно крепко, чтобы не заметить ухода Уилла. Идя на выход, Уилл бросил на комод пару двадцаток, чтобы оплатить номер, улыбаясь и зная, что это приведет мужчину в ярость, когда тот придет в себя. Спускаясь по скрипучей металлической лестнице на парковку, Уилл поднял взгляд к небу, зависшему между черным и первыми проблесками синевы. Мир в такое время всегда бывает самым тихим, и Уилл на секунду замер, просто вдыхая воздух. Иногда, испытывая удовлетворяющую боль и будучи открытым, окруженным лишь тишиной сельской местности Вирджинии в предрассветном покое, ему казалось, будто только сейчас воздух наконец-то достигает его легких. Словно он проводил остаток времени, покачиваясь на поверхности какой-то чернильной лужи, втягивая воздух и задыхаясь, но вдыхая лишь столько, чтобы удержаться на плаву, борясь с подводным течением. Его глаза закрывались, когда облегчение дыхания немного смягчало глубинную боль, никогда не покидавшую его полностью — даже после подобных встреч. Через несколько минут щебетание птиц возвестило о наступлении рассвета, и когда Уилл открыл глаза, он увидел, как проблеск золота только начинает целовать горизонт. Открывая машину, Уилл проверил время на телефоне. До момента, когда ему нужно быть в офисе, оставалось три часа. Четыре до суда. У него как раз будет достаточно времени, чтобы выпить чашку кофе, покормить собак и стереть с нежной кожи запах пота, спермы и стыда.

***

— Заключительное слово защиты? Взгляд Уилла метнулся к месту, находившемуся прямо за правым плечом судьи, и он рассеянно кивнул. Он снял очки в черной оправе и встал, стул шумно проскреб по шершавому деревянному полу здания суда, эхом отдаваясь в тишине. Рядом с ним его клиент практически дрожал, его тревога была осязаемой и заразительной. Уилл не винил его: юноша едва вышел из подросткового возраста, на чашу весов были брошены десятилетия его жизни, а двенадцать незнакомцев, которым было поручено решить его судьбу, выглядели скорее скучающими, чем какими-либо еще. И тогда Уилл вспомнил свой собственный судебный процесс. Как его адвокат едва смотрел на него все это время, но все же умудрился найти момент, чтобы организовать встречу с прокурором за игрой в гольф. Уилл не умел утешать, он так и не овладел этой способностью, сколько бы раз он ни оказывался в подобном положении, но проходя в процессуальную зону суда он крепко сжал плечо своего клиента, и был рад, когда почувствовал, как часть напряжения в теле парня немного спала. Уилл мельком взглянул на галерею и заметил Джимми, с мрачным лицом сидящего с семьей их клиента. Сразу за ним была Беверли Катц, которая и убедила Уилла забрать это дело у государственного защитника. За исключением Бев, в офисе государственного защитника Уилла, в основном, презирали, но их можно было уговорить доверить ему ведение процесса, когда дело казалось безнадежным. К их раздражению, Уилл еще не проиграл ни единого. Выражение лица Беверли было серьезным, но в нем не было тревоги. После девяти переданных дел и девяти оправдательных вердиктов она верила в Уилла. Уилл стоял перед скамьей присяжных ссутулив плечи, не глядя ни на кого конкретно, оттягивая момент начала как можно дольше. Достигнув своего места перед судьей, он помассировал виски, пытаясь справиться с начинающейся головной болью, но сдался, когда показалось, что она только усугубляется. Опустив руки по швам, Уилл сделал успокаивающий вдох, поднял голову и посмотрел. Эта часть далась ему легко. Слишком легко. Его тут же захлестнули двенадцать точек зрения на дело, основанные на двенадцати ценностных структурах, двенадцати по-разному прожитых жизнях, и двенадцати уникальных эмоциональных ландшафтах. Щупальца его эмпатии обвили каждого из них, образ каждого человека слился в разуме Уилла — их раздражение, скептицизм, чувство вины, страх наполнили Уилла, словно надувающийся до предела воздушный шар. Уилл закрыл глаза и слегка качнул головой, готовясь к натиску. Как раз когда он почувствовал, что начинает терять контроль, все прекратилось. В безопасности своего разума Уилл открыл глаза и увидел знакомую комнату — идеальное воссоздание комнаты совещаний присяжных, вплоть до длинного, покрытого царапинами деревянного стола и торгового автомата со сниженными ценами. А во главе стола, как всегда, сидел Ганнибал. Это было уместно. В конце концов, Уилл научился этому трюку у него. Как организовать свой разум, свою эмпатию, в особое пространство, не позволяющее ему быть утянутым на дно. Раньше он видел молодого Ганнибала, загорелого и ошеломительного в белой рубашке на пуговицах. Но с того дня, как он увидел фотографию «Доктор Ганнибал Лектер и гость на премьере "Травиаты"» на страницах "Baltimore Society", версия в его разуме, как правило, носила эффектные смокинги и костюмы, в которых Ганнибал предпочитал посещать гала-концерты и другие роскошные мероприятия. Впервые увидев его фотографию, Уилл был уверен, что его живое воображение окончательно скатилось в бред. Он смотрел на статью достаточно долго, чтобы Зеллеру пришлось его встряхнуть, чтобы привлечь внимание, а когда вернулся домой, выпил столько виски, что впервые в жизни отключился. Ему потребовалось два дня, чтобы прийти в себя. После отъезда Ганнибал клялся, что больше никогда не вернется в США, но, если верить неистовым поискам Уилла в Google, он занял должность в больнице Джонса Хопкинса всего через пять лет после их расставания во Флоренции. И — невольно подумал Уилл — всего через год после того, как его имя появилось в публичном списке студентов, сдавших квалификационный экзамен на присвоение звания адвоката в Мэриленде. Но, если отбросить различия в одежде, Ганнибалы в его разуме всегда обладали тем же острым взглядом и загадочной ухмылкой — и то, и другое было и сейчас. И хотя он был всего лишь конструктом, Ганнибал все же обладал неповторимой способностью придавать разрозненным нитям мыслей Уилла согласованность. Или, по крайней мере, так Уилл оправдывал это потворство своим желаниям. — Добрый день, Уилл. — Ганнибал, — ответил Уилл, и даже произнесенное лишь мысленно слово приятно ощущалось на губах. Улыбка Ганнибала стала шире, словно он прочитал эту мысль, и он склонил голову набок, подождав, продолжит ли Уилл. — Всегда рад тебя видеть, Уилл, но время не ждет. Начнем? Уилл кивнул, и шестая присяжная вышла из окутывавшей зал туманной темноты, и села справа от Ганнибала, мгновенно застыв с тем же обеспокоенным выражением, которое было на ее лице большую часть процесса. Они оба повернулись к ней. — Ей не нравится находиться здесь, — начал Уилл. Ганнибал задумчиво оглядел ее. — Почему? — Ее брат отбывал в тюрьме длительный срок. Она видит его в моем клиенте. Он молод. И она больше не верит в систему, — пожал плечами Уилл. Ганнибал повернулся к Уиллу, встретившись с ним взглядом: — Значит, союзник. Будет ли она отстаивать твое дело? Уилл вспомнил, какой решительной она была, когда он впервые заговорил с ней, более уверенной в своих ответах при отборе присяжных, чем большинство ее коллег. Прямолинейной. Она была его лучшим выбором присяжного. У Уилла просто возникло предчувствие на ее счет, а он уже научился ему доверять. — Думаю, она могла бы убедить тех, кого можно убедить. — Тогда расскажи мне об остальных. И Уилл рассказал. Уилл мог считывать и предсказывать поведение человека с поразительной точностью, пробыв рядом с ним всего тридцать минут. После двух недель неограниченных возможностей наблюдать за этими присяжными — за их микровыражениями и неосознанными жестами, за каждой улыбкой, изменением мимики и поднятой бровью — он знал их досконально. — Присяжная номер один, бабушка троих детей на пенсии. Она считает моего клиента невиновным. — Она права? Уилл помедлил перед ответом, но «да» вертелось на кончике его языка, даже если бы оказалось, что формально его клиент все же был виновен в чем-то, предусмотренном уголовным кодексом. Уилл видел достаточно, чтобы понимать, что конкретно этот клиент был почти болезненно невиновен. Уилл помнил их первую встречу, как его клиент морщился, когда за ним захлопывалась дверь комнаты для посещений, словно каждый новый звук, запах или вид в тюрьме он воспринимал как физический удар. Как он, шаркая, проковылял к своему стулу, закованный в наручники, в своем неоново-оранжевом комбинезоне, который казался на два размера больше, чем нужно, и взглянул на Уилла с таким безмолвным страданием, что Уиллу пришлось опустить взгляд на металлический стол. Парень был напуган, недоверчив, но неизменно вежлив тем образом, что свидетельствовал, насколько внимательно его родители относились к подобным вопросам. Он мог нарушить закон, мог оказаться не в том месте не в то время — что бы ни произошло, он был невиновен. В любом случае, гораздо невиновнее самого Уилла. — Она не ошибается. Не то чтобы это имело значение. Она не из тех, кто будет бороться. Сомневаюсь, что она будет иметь большое влияние. Ганнибал понимающе кивнул. — Кто следующий? Вошел нервный молодой человек в очках и курьерской сумкой, которую он неловко положил себе на колени, когда сел. — Присяжный номер девять, — кажется, уже в десятый раз за весь процесс Уиллу пришлось подавить раздраженную усмешку. Но Ганнибал, конечно, это видел. — Он тебе не нравится. Уилл не стал утруждаться отрицанием, лишь прямо встретил любопытный, позабавленный взгляд Ганнибала. — Он боится моего клиента. Я весь этот проклятый процесс задыхался от его страха. Ганнибал наклонил голову, взглядом изучая Уилла. — Многие люди испытывают страх, столкнувшись с человеком, которого считают совершившим насильственное преступление. Уилл фыркнул, начав расхаживать по комнате, его бровь изогнулась от иронии того, что серийный убийца консультировал его по поводу нормативных реакций на страх. — Это было не насилие. Это было постыдное любительское ограбление, которое закончилось, даже не начавшись, и мой клиент, возможно, даже не присутствовал там. Улыбка Ганнибала стала чуть шире, в глазах заплясало веселье. — Ты очень уверенно говоришь. — Да. — Мне казалось, что доказательства несколько двусмысленны? — Они достаточно ясны в этом вопросе. — Ну что ж. Убеди его. Уилл остановился на полушаге, закрыл глаза, сделал глубокий вдох и кивнул, выдыхая воздух. — Да. Да, я знаю. — Кто следующий, Уилл? Уилл перебрал всех присяжных. Он знал, что они думают о его клиенте, о деле, и, пока он описывал их всех терпеливо слушающему Ганнибалу, в его голове начала складываться картина того, как будут проходить обсуждения. В основном они просто хотели, чтобы все закончилось как можно быстрее. Это дело будет решать самый сильный голос. Уилла беспокоило, кем же окажется этот голос. Дойдя до последнего присяжного, Уилл помедлил. — Восьмой присяжный. Он — проблема. Последним за стол сел ухоженный, хорошо одетый белый мужчина средних лет. Ничем не примечательный, но его презрение к Уиллу и его клиенту едва скрывалось за маской беспристрастности. Он был достаточно ревностным, чтобы бороться за обвинительный приговор, и если присяжные сочтут это путем наименьшего сопротивления, они ему последуют. Доказательства были достаточно запутанными, чтобы оправдать любой исход. — Так и есть, — вставил Ганнибал, игнорируя мужчину, предпочитая внимательно наблюдать за Уиллом. — Он хотел осудить моего клиента с того момента, как тот переступил порог здания суда, будь проклято отсутствие улик, — Уилл нахмурил переносицу, мимолетно потер лоб, хотя нарастающая головная боль давно рассеялась. — Мне не следовало и на шаг подпускать его к скамье присяжных. — Нет, не стоило. Но вот он. С твоего согласия, — Ганнибал в разуме Уилла, как и реальный, не терпел приукрашивания. Он встал, пристально глядя на Уилла, когда тот проходил за сидящими присяжными. — Эти люди завязали дружеские отношения, обрели определенную степень доверия. Даже самые хрупкие социальные связи трудно предать, страх социальной изоляции от устоявшейся группы часто является самым сильным движущим мотивом, — Ганнибал остановился в нескольких дюймах от Уилла. Так близко, что Уилл практически чувствовал жар его груди сквозь расстегнутый пиджак. — Если он представляет угрозу, и ты не можешь его устранить, если эти люди принимают его — пока что — как своего, что потребуется, чтобы нейтрализовать его влияние? Над этим вопросом Уилл раздумывал уже неделю. — Не знаю. Ганнибал сделал шаг вперед, и глаза Уилла закрылись от такой близости. Уилл чувствовал, как дыхание Ганнибала шелестит его волосами, когда он наклонился и прошептал буквально в нескольких дюймах от уха Уилла: — Знаешь. Уилл, у тебя необъяснимый дар убеждения. И ты знаешь этого человека, как и всех остальных. Что ему нужно? Что им всем нужно услышать? Уилл открыл глаза, снова в зале суда. В первый раз, когда Уилл сделал это, у него чуть не случилась чертова паническая атака: он подумал, что погрузился в свой разум на пятнадцать минут, пока присяжные ерзали на своих местах. Но после Джимми заверил его, что весь процесс занял меньше тридцати секунд. Неловкая пауза, но не настолько длинная, чтобы звонить в скорую. Уилл мимолетно встретился взглядом с каждым из них, подтверждая то, что уже понял. Хотя некоторые сочувствовали его подзащитному, никто из присяжных не испытывал особой симпатии к Уиллу. Это было нормально. Как правило присяжные считали Уилла настолько же приветливым, как и все остальные. Атака обаянием, которой отдавали предпочтение некоторые адвокаты в зале суда, было неприятным. Вульгарным. Уилла не волновало, нравится ли он им. Они должны были только слушать его. И пока слова Ганнибала все еще звенели в голове, Уилл вдруг точно понял, что сказать. Наконец его взгляд остановился на присяжном номер восемь, впитывая его, оценивая. Уилл заметил, как губы мужчины едва заметно скривились при этом прямом изучении, прежде чем выражение его лица прояснилось, и он вызывающе встретился взглядом с Уиллом. Он долго смотрел ему в глаза, и взгляд Уилла был преисполнен понимания и откровенного неодобрения — он прощупывал границы непримиримости этого человека, и то, насколько легко его можно выбить из равновесия. И, что удивительно, всего через несколько секунд под пронзительным взглядом Уилла тот начал беспокойно ерзать на стуле, выражение его лица стало слегка нахмуренным. Еще через несколько секунд он окончательно отвел взгляд, опустив его в блокнот и суетливо нажав на кнопку на ручке. Уилл улыбнулся. С той спокойной уверенностью, на которую еще несколько минут назад он не был способен, он открыл рот и начал.

***

Беверли догнала Уилла в коридоре. — Твоя заключительная речь была раздражающе идеальной, Грэм. Как всегда. Я твоя должница за то, что ты взялся за это дело. — У нас еще нет вердикта, — сказал Уилл, не сбавляя скорости, направляясь к дверям здания суда. Она закатила глаза, стуча каблуками, не отставая от Уилла. — После этого они уже ни за что не признают его виновным. Даже усы в дальнем углу выглядели убежденными. — Присяжный номер семь. — Он проспал половину процесса. — Узнаем, когда узнаем, — уклончиво ответил Уилл — как Беверли уже было известно, он всегда был мрачным ублюдком на время отсутствия присяжных. — Мне нужно вернуться в офис, — Беверли легко распознала ложь, достаточно хорошо зная антисоциальные наклонности Уилла, но приняла ее, чтобы не мешать ему отпустить напряжение после суда. Они работали вместе лишь изредка, когда она уговаривала Уилла заменить государственного защитника, но тем не менее, она, вероятно, знала его лучше, чем кто-либо другой, что было несколько удручающей мыслью. По крайней мере, она не пыталась заставить его испытывать вину за свою мизантропию, не обращалась с ним как с чудаком из-за своеобразности его поведения, что ставило ее выше всех остальных знакомых адвокатов. — Ты заслужил передышку. Но напиши мне, когда будет вердикт, ладно? — бросила она через плечо, уже направляясь в следующий зал суда, следуя своему, несомненно, плотному утреннему графику. — Ага, — ответил Уилл, толкая двойные двери и выходя на прохладный осенний воздух. Его офис находился в нескольких кварталах от здания суда, и Уилл начал ослаблять галстук, едва ступив в вестибюль. Когда он добрался до своего крошечного кабинета, там было пусто. В этой комнате было всего три стола, включая и стол Уилла. Не особо уединенно, но это то, что он мог себе позволить. Он был разборчив в отношении клиентов, но размер их гонорара никогда не был для него критерием. Его следователи, Джимми и Брайан, почти всегда отсутствовали в офисе, собирая доказательства или опрашивая свидетелей. Брайан говорил, что наблюдение за закрытиями дел делает Уилла слишком дерганым, поэтому он должен был бы быть здесь, но, возможно, вышел на обед. Джимми, вероятно, все еще был с семьей клиента, предоставляя им пустые заверения, которые Уилл не переваривал. Свалив свои записи и файлы в кучу на стол и вернув один из двух своих костюмов на вешалку в углу, он отправился обратно в Вулф Трап. Он сидел на крыльце, потягивая виски, и наблюдал, как его свора выплескивает энергию, накапливаемую в дни суда, когда завибрировал его телефон. На экране высветился номер Зеллера. — В чем дело? — ответил он, определенно грубее, чем следовало бы, но Зеллер знал, что лучше не беспокоить его сразу после суда. —…да, привет, извини… Слушай, только что звонили из суда… есть вердикт. Уилл взглянул на часы и поморщился. Три часа. Должно быть, это рекорд. Быстрые вердикты почти всегда означали обвинительный приговор. Если тенденция сохранится, то для Уилла это будет впервые. Последовало несколько неловких мгновений молчания, прежде чем Зеллер продолжил: — Я уже позвонил Джимми, он возвращается с семьей клиента. Я сообщил суду, что ты тоже едешь, — последнее прозвучало скорее как вопрос. Проведя рукой по лицу, Уилл кивнул, прежде чем осознал, что нужно что-то сказать: — Да. Да, я буду там как можно скорее. Нужно только вернуть собак в дом. Принеси в суд мой костюм. — Ага. Конечно, — Зеллер ответил слишком быстро, явно желая хоть как-то помочь. — И, Уилл? Полагаю, мы не знаем, что произойдет, но… если на этот раз не победа, ты сделал все, что мо… — Увидимся через час. Спустя час и пятнадцать минут Уилл вошел в зал суда, где его уже ждала семья его клиента. Сестра тихо плакала, Джимми гладил ее по плечу, и выражение его лица было серьезнее, чем Уилл когда-либо видел. Лицо матери его клиента было каменным, словно ей приходилось держать в узде все свои эмоции, иначе они бы выплеснулись наружу. Беверли сидела в первом ряду, прямо за тем местом, где должны были сидеть Уилл и его клиент, — выражение солидарности. Уилл ощутил странное тепло, учитывая ожидаемый неминуемый провал. Его клиент уже сидел за столом защиты, и Уилл почувствовал укол вины и горя при виде его опущенной головы. Уилл молча сел рядом с ним, прежде чем повернуть голову и взглянуть на прокурора. Она не то чтобы улыбалась — это было бы непрофессионально, но в ее глазах читался торжествующий блеск, заставивший Уилла стиснуть зубы. Вызвали присяжных, и, когда они расселись, судья прочистил горло: — Главный присяжный, пожалуйста, встаньте. Присяжный номер восемь поднялся на ноги: — Ваша честь, — клиент, казалось, еще сильнее сжался на стуле. Уилл понимал его порыв, но заставил себя посмотреть на присяжного номер восемь, когда тот объявлял о судьбе его клиента. Взгляд Уилла дико блуждал по лицу присяжного, пытаясь определить, как им удалось переиграть его на этот раз. — Касаемо единственного обвинения в попытке ограбления, каково решение присяжных? Присяжный номер восемь посмотрел прямо на Уилла, и тому не нужно было устанавливать зрительный контакт, чтобы почувствовать исходящее от него самодовольное удовлетворение. — Присяжные признают подсудимого… невиновным. Глаза Уилла расширились, наконец встречаясь взглядом с присяжным. Выражение лица мужчины по-прежнему оставалось вызывающим, но теперь Уилл мог разглядеть нюанс. Его взгляд говорил: «Вы ошибались на мой счет». Уилл чуть не рассмеялся при мысли о том, что эта примитивная реверсивная психология одержала победу, но его слишком захватила почти болезненная волна облегчения, ощущавшаяся словно покалывание от прилива крови к руке. Он с запозданием повернулся к своему клиенту, по чьему лицу стекали дорожки слез, и, взглянув назад, увидел, что прорвало дамбу эмоций и матери клиента. Она закрыла лицо руками, ее тело сотрясали безмолвные рыдания облегчения. Судебные приставы уже приближались к ним, снимая наручники с его клиента, который мгновенно показался менее обремененным, чем Уилл когда-либо видел. Уилл почувствовал, как на его собственном лице впервые за много месяцев появилась настоящая улыбка, когда клиент заключил его в удивительно теплые объятия. Наблюдая, как этот парень возвращается к жизни, все, что было в Уилле хорошего засияло, словно маяк. Было приятно получить напоминание, что нечто хорошее в нем все еще существует. Когда он вернулся к скамьям, Беверли встретила его лучезарной улыбкой, одними губами произнеся: «Я же тебе говорила», но по ее влажным глазам Уилл понял, что она не была уверена. Одной рукой она притянула Уилла в мимолетное, удивительно сильное объятие, заставив его неловко перегнуться через ограждение зала суда, пожала руку клиенту и пробралась на выход сквозь заполнившую центральный проход толпу. Уилл заметил Джимми, который смеялся сквозь слезы, неистово обнимаясь с сестрой их клиента. Даже Зеллер смотрел на них с яркой улыбкой. Уилл несколько минут наслаждался атмосферой облегчения, прежде чем шок поблек настолько, что люди начали пытаться заговорить с ним, и он как возможно вежливо удалился. Джимми раздраженно закатил глаза, прекрасно осведомленный об отвращении Уилла к общению. В последний раз кивнув своему клиенту, Уилл вышел из зала суда, краем глаза наблюдая, как мать его клиента притягивает сына в сокрушительные объятия.

***

Дни после суда всегда были наполнены изнуренным душевным подъемом, словно после марафона. Физически, умственно и эмоционально истощенные, но все же подпитываемые чувством удовлетворения и облегчения. Прошло два дня после оглашения вердикта, когда Уилл услышал, как по гравийной дорожке к его дому подъезжает машина. Глядя через сетчатую створку двери, Уилл увидел, что это дорогая модель, но не смог ее определить. Уилл вышел на крыльцо, когда с заднего сиденья вышла элегантно одетая женщина. Уилл узнал ее: она присутствовала в зале большую часть последнего суда. Теперь же она с любопытством разглядывала Уилла, что он нашел неуютным. — Чем могу помочь? — спросил он, когда она подошла достаточно близко, чтобы слышать его, без необходимости повышать голос. Она иронично улыбнулась, не говоря ни слова, пока не остановилась прямо перед ступеньками крыльца. Вблизи Уилл увидел, что она поразительно красива. На периферии его разума гудела мысль о ее привлекательности. Осознание того, что в другом мире она могла бы быть в его вкусе. — Я здесь, чтобы выяснить это, — наконец ответила она, словно разглядев в Уилле все: от его брюк, покрытых собачьей шерстью, до двухдневной щетины и непослушных волос. Не успев остановить себя, он начал переминаться с ноги на ногу, смущенный этим пристальным взглядом. Ее улыбка превратилась в ухмылку, и любое возможное скрытое влечение Уилла исчезло. — Вы были на суде, — сказал Уилл, отворачиваясь, чтобы сесть — его язык тела ясно давал понять, что ей он не предлагал присоединиться. Ее это, по-видимому, не волновало, и она поднялась по лестнице и небрежно прислонилась к столбику. — Была. Все еще не совсем понимаю, что именно вы там делали, но что бы это ни было, это было впечатляюще, — Уилл не ответил. Он не обладал ни терпением, ни потребностью в лести. После паузы она продолжила: — Я пытаюсь решить, стоит ли мне выбирать вас представителем. — Для чего? — Для суда по делу об убийстве. Уилл помедлил. — Чьего убийства? — Моего брата. Уилл провел рукой по лицу: — Бесплатный юридический совет: нанимать адвоката до смерти человека — это то, что мы в нашем деле называем «неопровержимой уликой». — О, он уже мертв, — улыбнулась женщина. Уилл не знал, что на это ответить. Он оглядел ее. Она не выглядела как тот тип человека, что был бы способен не подобное, но он представлял многих клиентов, которые не относились к этому типу. Люди способны на удивительные вещи, если их подтолкнуть. — Он это заслужил? Впервые ее улыбка стала искренней, довольной и заинтригованной: — Безусловно. Уилл снова оглядел ее, отметив, как сдержанно она вела себя, словно стараясь не занимать слишком много места. Ее шикарный, но излишне консервативный наряд, руки, запястья и спина были тщательно прикрыты. Он был готов поспорить на что угодно, что обнаружил бы целую мозаику шрамов на ее теле. Он уже видел подобные признаки у людей, которых представлял — убивших склонных к насилию партнеров. — Что ж, в таком случае примите мои поздравления. Ее улыбка стала еще шире: — Честно говоря, я удивлена, что вы об этом не слышали. Смерть Мейсона Верджера целую неделю наводняла заголовки местных газет. Имя вызвало смутную искру узнавания. Какой-то мясной магнат. — Я не читаю новости во время суда. Мейсон Верджер. И кто вы в таком случае? — Марго Верджер, — сказала она, наконец подойдя к Уиллу и протянув руку ладонью вниз. Уилл принял ее. — Уилл Грэм, — произнес он без особой необходимости, но это казалось вежливым. — Что ж, мистер Грэм, как думаете, вы сможете помочь мне с моей маленькой проблемой? Уилл серьезно посмотрел на нее: — Ордер уже есть? — Не на меня. Они уже провели арест. Вероятно, в пятый раз за этот разговор Уиллу показалось, что он не поспевает за разговором. Словно Марго намеренно играет с ним, наслаждаясь его невежеством. Он подавил желание позволить раздражению окончательно взять верх, но голос его все равно звучал напряженнее, чем прежде: — Кажется, я вас не понимаю. — Только что арестовали моего психиатра, доктора Ганнибала Лектера. Уилл был рад, что уже сидит, иначе ноги бы подкосились. В ушах звенело, и если она и говорила что-то еще, Уилл не расслышал ни слова из-за шума, паники и хриплого дыхания, которое он с трудом пытался выровнять. К счастью, Марго ничего не говорила. На самом деле, она внимательно следила за его реакцией, словно только этого и ждала. — Они бы ни за что не заподозрили его, такого столпа общества и любимца светской хроники, но у него было криминальное прошлое, о котором никто не знал. Судя по всему, много лет назад он провел несколько месяцев в колонии для несовершеннолетних преступников в Луизиане за то, что чуть не забил человека до смерти. Вы когда-нибудь бывали в Луизиане, мистер Грэм? — и по тому, как она изучала Уилла, было ясно, что она уже знала, что Уилл был там с ним. Уилл мог лишь догадываться, что еще ей было известно. Наконец ему удалось вновь обрести голос, пусть и неузнаваемый: — Вы пришли сюда в поисках представителя интересов для Ган… для доктора Лектера? — и она, очевидно, уловила оговорку. Уилл не мог нормально произнести имя Ганнибала. Вышло слишком поспешно, под конец слова перешли на шепот — подобно тому, как люди могут выругаться или поведать грязный секрет. И все же было волнительно почувствовать, как это имя слетает с его губ. — Да. Уилл сглотнул, стараясь действовать с осторожностью. — Потому что он невиновен? Марго усмехнулась. — Потому что он безусловно невиновен. И я ему должна, — вся ее прежняя шутливость тут же испарилась, и Уилл с облегчением увидел, что она не относится к ситуации Ганнибала легкомысленно. Взгляд Марго все еще скользил по Уиллу. — Он настоял, чтобы я связалась с вами. Отказался от услуг любого из предложенных мной неприлично дорогих адвокатов. И это заявление выбило из Уилла дух так, что закружилась голова. — Неужели? — слабо спросил он. — Да, — ответила она, и в ее глазах мелькнуло любопытство. — То, как он произнес ваше имя — словно он долго ждал, чтобы сказать его кому-то вслух, — и Уилл был уверен, что она услышала, как от этих слов его сердце болезненно забилось — та боль, которую он всегда носил в себе, теперь обжигала его, словно бушующий пожар. Должно быть, она увидела что-то в выражении его лица, потому что милосердно разорвала зрительный контакт, теперь лениво глядя на деревья, окружавшие участок Уилла. — Мне нужно было самой увидеть, из-за чего вся эта суматоха, вследствие этого я и наблюдала за вашими судебными заседаниями, — Уилл снова кивнул, совершенно не в силах сформулировать ответ. На мгновение они позволили воцариться тишине — странно комфортная пауза в разговоре, учитывая, что они были практически незнакомы, — но, когда Марго вновь заговорила, в выражении ее лица появилась твердость. Она выглядела почти оберегающей: — Что-то мне подсказывает, что вы не ответите, но я не могу с чистой совестью нанять вас, хотя бы не попытавшись. Вы и Ганнибал, — она сделала паузу, и сердце Уилла застучало в ушах, — что случилось… — Я поговорю с ним и посмотрю, подойду ли я для его дела. Я ищу определенные качества в клиентах, которых принимаю, — перебил Уилл, отчаянно желая, чтобы она ушла, чтобы он мог ухватиться за те края его самого, что ощущались расшатанными, и втиснуть их на место. Марго еще мгновение смотрела на него, затем кивнула: — Спасибо. Его держат под стражей в Балтиморской тюрьме, — и по какой-то причине именно эти слова заставили Уилла осознать реальность ситуации, и ему внезапно стало дурно. Представить Ганнибала в камере и вынужденного повиноваться было почти невыносимо. Уилл почувствовал иррациональный прилив ярости к Марго за то, что она втянула Ганнибала в это дело, позволила ему сделать за нее грязную работу и взять вину на себя. Если Ганнибал лишится жизни из-за этого, в это мгновение Уилл был уверен, что он покончит и с ее. Его разум с легкостью предоставил свой собственный образ, обхватывающий пальцами ее нежную шею и сжимающий ее, выпученные глаза и беспомощно хлопающие руки Марго. Но когда сознание вновь взяло верх, мрачное чувство справедливости, которое он испытывал к этой фантазии, сменилось ужасом и острым стыдом. Он встряхнулся, его зрение прояснилось, и, подняв взгляд, он увидел, что Марго настороженно наблюдает за ним. После того, что, как подозревал Уилл, она пережила, она достаточно чутко реагировала на потенциальные угрозы, чтобы уловить опасность в реакции Уилла, и она ненавязчиво отступила, ее тревога была хорошо скрыта, но для Уилла она была ясна как день. Он не мог припомнить, когда в последний раз был так возмущен самим собой. Уилл с усилием заставил себя успокоиться и расслабился, приняв спокойную позу, но Марго на это не купилась. — Было приятно познакомиться, мистер Грэм. Я передам доктору Лектеру, чтобы он ждал вашего визита, — осторожно произнесла она и, не теряя времени, спустилась по ступенькам и вернулась к своей машине, не спуская глаз с Уилла. От этого зрелища у Уилла сжалось сердце, и к стыду присоединилась волна вины. Он стоял на крыльце, глядя вдаль до тех пор, пока не осела пыль от шин. Затем, словно в тумане, он вернулся к компьютеру и загуглил имя Ганнибала. Броский заголовок красовался на первых полосах большинства крупных изданий недельной давности. «ИЗВЕСТНЫЙ В ВЫСШЕМ ОБЩЕСТВЕ ДОКТОР ГАННИБАЛ ЛЕКТЕР АРЕСТОВАН ЗА УБИЙСТВО НАСЛЕДНИКА ДИНАСТИИ ВЕРДЖЕР» Уилл опустился в кресло, словно удерживающие его нити были подрезаны — его мир уже потемнел по краям, и он гадал, как переживет то, что будет дальше, пока в груди оседала мрачная реальность положения Ганнибала.