Метки
Драма
Hurt/Comfort
Ангст
Близнецы
Как ориджинал
Кровь / Травмы
Неторопливое повествование
Демоны
Дети
Согласование с каноном
Второстепенные оригинальные персонажи
Упоминания алкоголя
Преканон
Канонная смерть персонажа
Магический реализм
Маленькие города
Воспоминания
Перфекционизм
Повествование от нескольких лиц
Элементы гета
Становление героя
Великобритания
Неразрывная связь
Намеки на отношения
Насилие над детьми
Упоминания религии
Новеллизация
Люди
Регенерация
Сверхспособности
Смена имени
Темное фэнтези
Тайные организации
Нечеловеческая мораль
Ангелы
1980-е годы
Холодное оружие
От героя к антигерою
Телепортация
Кома
Европа
Ответственность
Одноминутный канонический персонаж
Разумное оружие
Полукровки
Полудемоны
Мечники
Описание
Вергилий получает великое наследие своего отца, а вместе с ним — тяжесть ответственности. Но что значит наследие в мире, где даже легенды могут исчезнуть? На фоне расширенного лора Devil May Cry работа показывает скрытые стороны героев и рисует новые грани истории.
Примечания
Стихи Блейка являются неотъемлемой частью канона персонажа, считаю невозможным полноценное раскрытие Вергилия без их прямого цитирования; также моментами используются цитаты других классических произведений исключительно ради атмосферы.
Посвящение
Самой любимой серии игр и подруге, которая терпит поведение Спарды ;)
XI
09 октября 2025, 08:28
В густом полусне он двигался на звуки. Голоса… Шаги… Гул и писк… Смешивались и тянули за собой, словно за тонкую ниточку, обещали выход, но снова и снова приводили в тупик. Каждое новое устремление, будто вязнув в густой смоле, становилось труднее предыдущего, грозило обернуться в свинцовый саван.
Вергилий хотел закричать, позвать на помощь, хоть как-то обозначить, что он здесь. Но не мог, здесь у него не было ни рта, ни рук, ни ног, только рефлексы, только зыбкое ощущение растворившегося в пустоте тела.
— Интересное чувство, да? Когда твой мозг превращается в гниющую кашу, — едкий шипящий голос прозвучал не просто близко, а прямо из груди, грозя расколоть её на части. — Ты утратил всё, чувствуешь?
Вергилий лихорадочно пытался ухватиться за смысл слов, но мысли путались и рассыпались, как бесчисленные осколки стекла. Кровь словно замерзала внутри вен, сердце болезненно трепыхалось.
— Не напрягайся, — прозвучало колюче, но почти ласково. — Всё конечно, ты уже мёртв. Признай это, наконец.
Где-то под ложечкой кольнуло — воспоминания о маме и Данте вспыхнули, как внезапный пожар. Данте… «Я обещал!» — зашевелилась не мысль, а скорее чувство невыполненного долга.
— Данте, Данте, Данте. Ха-ха-ха. Без твоей тени ему будет лучше, — насмехался демон, — только если ты сдохнешь, он сможет раскрыть свой потенциал.
Боль превратилась в горячую, упрямую злобу. Ударила железным молотом, расплющивая нервы.
«Нет! Это ложь!» — их диалог метался эхом от стены к стене.
— Врёшь здесь только ты. Самому себе, — во тьме возникли отблески синих искр. — Прекрати брыкаться, и сделай семье одолжение. Ты и так испортил всё, что только мог.
«Я. Ещё. Живой!! Мразь!» — ярость выплеснулась криком отчаянного гнева. Тело вдруг снова появилось в сознании: его руки, тяжёлые и плотные, перед глазами, словно якоря, возвращающие к реальности.
— Ха! Сойдёт, всё лучше жалких стенаний. Ещё увидимся, с твоим-то упрямством, — демон с удовлетворением растворился, оставляя холодный след на душе.
***
Яркая вспышка резанула, как нож, — Вергилий вздрогнул. Кто-то мягко касался его лба и брови рукой. — Доктор! Есть! Реакция на свет появилась, — далёкий женский голос растёкся по черепу, едва достигая берегов разума, — слабая, но… Шум вокруг ожил, разогнав остатки сна. Воздух, нагнетаемый аппаратом в лёгкие, стал настойчивым и тяжёлым. Нос щипал больничный запах. Силуэты дрогнули над Вергилием, как водная гладь, чьё-то лицо наклонилось ближе. — Отлично. Положительная динамика. Значит, мозг не до конца погиб, — тон был неприятным; слова сопровождались сухим росчерком по бумаге, — продолжай наблюдение. Я поговорю с родственниками. Дверь негромко хлопнула. — Ох уж этот… книжный червь, — проворчала Джессика, легонько коснувшись руки мальчика, — Вергилий? Ты слышишь? Он слышал. Но из всего потока звуков смог различить только своё имя. Однако тембр… был добрым. Может, это мама? — Меня зовут Джесс, я позабочусь о тебе, малыш. Не обращай внимания на этого противного докторишку. Ты обязательно выберешься, — Джессика погладила ребёнка по волосам, тихо шмыгнув, — такой чудесный мальчик… и в такой передряге. Вергилий понял: ей грустно. Наверное, из-за него.***
Дэвид Льюис вышел из реанимации с тяжёлым сердцем. Он снял синие перчатки, скомкал и бросил в урну. Коснулся пальцами переносицы, нахмурившись. Эту часть своей работы он ненавидел сильнее всего. Словно жнец, он должен вынести приговор ребёнку и сообщить об этом матери. «У него же впереди была вся жизнь», — горько подумал доктор. За двадцать лет хирургической практики он так и не привык к подобному. Льюис поднял взгляд. На него в молчаливом ожидании смотрела высокая златовласая женщина в аккуратном плаще и тонком шарфике. За её руку держался мальчик в красной курточке — точная копия того, за чью жизнь он только что так отчаянно боролся. Сердце совсем обледенело. «Гадство, ещё и близнецы…» — его зубы напряжённо застучали друг о друга, губы дрогнули. Льюис читал статьи об особенной связи между близнецами. Нужно оградить второго от правды. По крайней мере, пока что. — Миссис Феррато, — Льюис подошёл ближе, стараясь говорить негромко, чтобы не тревожить тишину коридора, — Ева… — Как…— она нервно крутила кольцо на пальце, — как Вергилий? — Операция прошла успешно. Кровотечение удалось остановить, осложнений на столе не было, — Льюис подбирал слова так, чтобы Данте понял из объяснений как можно меньше. — Но гипоксия была слишком длительной. Мой прогноз… пока сдержанный, — Дэвид на мгновение запнулся, нет, всё-таки он не может сказать такую правду при ребёнке, — мы делаем всё возможное. Ева слушала, не перебивая. Казалось, она поняла и то, что он не решился озвучить. Её голос стал похож на шелест сухих листьев: — Мы можем его увидеть? — К сожалению, по регламенту я не могу вас впустить. Состояние Вергилия нестабильное. Лучше завтра. — Но нам Джессика обещала! — вмешался Данте. Его нисколько не волновало разлившееся эхо. — Что всё это значит? Что произошло? Пустите! — Данте, не шуми так, — осадила его мать. Плечи Льюиса немного поникли. Если он впустит их, это будет нарушением правил — и цена ошибки могла оказаться катастрофической. Если не впустит… возможно, они больше никогда не увидят глаза Вергилия. Дэвид знал, что те рефлексы, которые возникли, вполне могли сойти на нет к следующему дню и оставить только пустую оболочку. «Что я за чудовище, если не дам им попрощаться сейчас?» Если бы Ева была одна, было бы куда проще. Но с Данте он просто не мог обойтись так жестоко. — Ладно, я дам вам десять минут, — доктор, тяжело выдыхая, наконец сдался. — Но, прежде чем войти, вы должны переодеться и тщательно вымыть руки. Дождавшись кивка Евы, он продолжил: — В палате нужно вести себя тихо. Не разговаривать, не трогать аппараты, трубки, катетеры. Можно осторожно коснуться руки. Глаза Вергилия открыты, но он почти ничего не видит и не слышит, не пытайтесь его провоцировать и не ждите реакции. Но будьте готовы, что он может резко дёрнуться, моргнуть. Всё понятно? — Да, — с твёрдостью заявил Данте. Внутри Льюиса всё болезненно сжалось в комок: опасения, ответственность, чувства долга и множество других переживаний.***
В иных обстоятельствах переодевание в белый халат, натягивание бахил и смешной тоненькой шапочки на волосы могло бы показаться Данте забавой. Но не сегодня. Тревожное ожидание грызло его, как собака кость, и каждая секунда тянулась бесконечно долго. Он вошёл в палату вслед за мамой, стараясь не смотреть на койку. Но бесчувственные больничные звуки — безучастный кардиомонитор, ровное, механическое дыхание аппарата ИВЛ, низкий гул компьютера и редкое капанье в капельнице — уже поселились в ушах, словно какой-то диковинный зверь. Данте медлил, будто надеялся, что пока не смотришь — всё остаётся в порядке. И всё же поднял голову. Данте надолго запомнил те глаза Вергилия. Широкие зрачки, странный, почти гипнотический блеск. Лицо казалось неподвижным, слишком спокойным, таким, какое он никогда раньше не видел, чужим. Казалось, что этот взгляд скользит не по нему, а куда-то за пределы палаты, за пределы всего. Что-то похожее он видел в музее восковых фигур знаменитостей — холодное, мёртвое. Дыхание перехватило, мальчик сильнее сжал руку матери, она ответила тем же, ощутив его страх. Ева пришла на помощь и тихонько шепнула ему в ухо: — Вергилий просто очень крепко спит, возьми его за руку. Не отпуская материнской ладони, Данте медленно поднёс пальцы к пальцам Вергилия и прикоснулся. Кожа была тонкая, холодная, словно ненастоящая, и дрожь пробежала по плечам мальчика. Он недоумевал: раньше любые синяки, ушибы и ссадины, которые они с братом получали во время игр, заживали быстро и почти не доставляли неудобств. Почему сейчас всё по-другому, почему так странно? — Не бойся, ему это нужно, — Ева поднесла вторую ладошку Данте и обняла три детские кисти своими. — Пусть почувствует наше тепло. «Дай ему знак. Ну же! Покажи, что ты жив», — думал Вергилий. Он не видел их, но ощущал близость Данте совсем рядом: эту энергию не спутать ни с чем; чувствовал лёгкое прикосновение. Далёкое, едва различимое… но настоящее, согревающее и успокаивающее. Один из пальцев Вергилия дрогнул. Совсем чуть-чуть — настолько, что кто-то другой мог бы не заметить. Но Данте заметил. Он вскинул голову, устремив сверкающий взгляд на мать. Ева кивнула — медленно, будто боясь спугнуть надежду сына, — и уголки её губ робко приподнялись. — Джекпот, — прошептал Данте.Что еще можно почитать
Пока нет отзывов.