«То, что ты чувствуешь сейчас, я чувствовал всю свою жизнь...»

Слендермен отложил визит к Оффендеру на несколько дней, давая пыли осесть и первому жару обиды утихнуть. Он появился на пороге его комнаты без стука, как это было принято между ними, — тихо и внезапно, словно тень. Оффендер сидел у камина, перебирая стопку пригласительных — одни были на тончайшем пергаменте с тиснением, другие на странной, пульсирующей кожице. Он не обернулся, но напряжение в его плечах выдавало, что он ощутил присутствие брата. — Пришёл проверить, не разорвал ли я своё проклятое ложе в приступе ярости? — бросил Оффендер в пространство, его голос был ровным, но без привычной ехидцы. — Пришёл поговорить, — Слендермен закрыл за собой дверь. Его безликий взгляд скользнул по беспорядку в комнате, задержавшись на безупречно чистом туалетном столике с парфюмерией. — Твой провал с графом был непростительной халатностью. — Я знаю, — Оффендер отложил приглашения. — И ты был прав. Я позволил... личному, затмить профессиональное. Между ними повисла тишина, но не враждебная, а тяжёлая общим пониманием. — Она сводила меня с ума, — тихо признался Оффендер, глядя на огонь. — Эти её передвижения, этот взгляд... Я не мог сосредоточиться. Это не оправдание. Это объяснение. Слендермен медленно кивнул. Ему не нужно было ничего добавлять. Они оба выросли в тисках отцовской «закалки», где любая слабость, любая эмоция, не направленная на укрепление власти, считалась пороком. Оффендер всегда боролся с этим иначе — своей показной развратностью, своим эпатажем. Слендер — уходя в холодный расчёт. Но корень был один. — Она — часть системы теперь, — сказал Слендермен. — Как и ты. И её дисциплина так же важна, как и твоя. — Понимаю, — Оффендер откинулся на спинку кресла. — Интересную форму наказания ты для неё придумал, кстати. Каждое утро видеть её вытянутое, недовольное личико... это даже лучше, чем любая порка. — В его голосе снова появились знакомые нотки, но теперь в них было больше уважения к изобретательности, чем злорадства. Он помолчал, а затем усмехнулся, но на этот раз это звучало почти с досадой. — Правда, мой репертуар безобидных шуток, надо признать, иссякает. А травить те сальности, что приходят на ум... пока не хочется. Слишком... примитивно. Надоело. Это было почти признание. Признание того, что простая жестокость ему наскучила, и что в этой странной войне с Ингрид он ищет нечто большее, чем просто возможность унизить. Слендермен снова кивнул, поворачиваясь к выходу. Всё, что нужно было сказать, было сказано. Они понимали друг друга без лишних слов — два продукта одной суровой школы, нашедшие свои способы выживать в мире, который они сами и создали. — Оффендер, — Слендермен остановился в дверях, не оборачиваясь. — Не позволяй личному снова взять верх над профессиональным. В следующий раз наказание будет касаться не твоего времени, а твоих привилегий. Он вышел, оставив брата наедине с его мыслями. Конфликт был исчерпан. Не потому, что они поладили, а потому, что вновь нашли общий язык — язык дисциплины, иерархии и холодной, безличной эффективности, вскормленный их общим прошлым. И Оффендер, к своему удивлению, обнаружил, что ему почти комфортно в этих знакомых тисках. Почти. ________________________________ Период наказаний официально закончился. В доме воцарилось новое, более устойчивое равновесие. Ингрид научилась не вздрагивать от каждого резкого звука, а её лицо стало менее прозрачным для эмоций. Оффендер, в свою очередь, сохранил за собой право на лёгкие насмешки, но его уколы лишились прежней ядовитости, превратившись в своеобразный ритуал, который все, включая его самого, научились принимать как данность. Он даже с некоторым уважением — тем странным, извращённым уважением, на которое он был способен — относился к их неудачному заговору. Гораздо интереснее было иметь дело с противником, способным на ответный ход, пусть и неумелый. ________________________________ Сплендормен действительно изменился. Вечера, проведённые за настольными играми с Ингрид — старым шахматным набором, который он нашёл в кладовке, — или за совместным починкой какого-нибудь механизма, придали ему уверенности. Он стал чаще отвечать Оффендеру не молчаливым укором, а короткими, но меткими репликами, порой заставляющими того на секунду замереть от удивления. Эта новая, обретённая в компании пугливой девушки смелость не ускользнула от внимания Слендермена. ________________________________ Старший брат наблюдал за ними со своей обычной отстраненностью, но в его ледяной ауре появилась едва уловимая трещинка — нечто, отдаленно напоминающее удовлетворение. Он не разделял и никогда не поймёт сентиментальных устремлений Сплендора, но он видел, как его младший брат, вечный затворник и мечтатель, стал... устойчивее. Счастливее. И в этом можно было усмотреть заслугу Ингрид. Ещё один пункт в её досье, который говорил в её пользу. ________________________________ Покой был нарушен так же внезапно, как и в тот день, когда Оффендер накричал на Слендера. Дверь в прихожую распахнулась с такой силой, что от сквозняка закачалось пламя в светильниках. На пороге стоял он. Высокий с осанкой аристократа. На нём был длинный дорожный плащ из тёмно-серого шевиота, под которым виднелся безупречно сидящий сюртук и жилет из узорчатого бархата. В тонком манипуляторе он держал трость с набалдашником в виде чёрного обсидиана. Его лицо, как и у Слендера, не имело черт, но была отполирована до глянцевого блеска. От всей его фигуры веяло холодной элегантностью и дорогой сдержанностью. Ингрид, стоявшая на коленях с тряпкой в руках и оттиравшая очередное загадочное пятно с ковра, замерла, уставившись на незнакомца. Трендермен сбросил плащ, и тот повис в воздухе, словно невидимая рука его подхватила. Его «взгляд» скользнул по прихожей, оценивая чистоту, и остановился на Ингрид. Он не удивился, не спросил, кто она. Он просто издал короткий, тихий звук, нечто среднее между «кхм» и лёгким покашливанием. — Новый элемент декора, — произнёс он голосом, в котором бархат смешивался с лёгкой хрипотцой. — Интригующе. Пятно на ковре, однако, портит всю композицию. Убери это, милая. У меня есть кое-что куда более интересное для всеобщего обозрения. И, не сказав больше ни слова, он направился вглубь дома, оставив за собой шлейф странного аромата — смесь ладана, старой бумаги и чего-то металлического — и Ингрид, которая впервые за долгое время снова почувствовала себя всего лишь пятном на ковре в глазах одного из хозяев этого странного дома. Вскоре весь дом узнал о возвращении Трендермэна. Он собрал братьев в гостиной, куда Ингрид принесла чай, стараясь быть как можно незаметнее. — Париж, дорогие мои, был, как всегда, предсказуем в своей суете, но на сей раз подарил настоящие жемчужины, — вещал Трендер, расставляя на столе несколько шкатулок. Его манера речи была плавной, немного театральной, словно он постоянно играл роль для невидимой аудитории. — Один только аукцион у мадам Дешанель... Вы только представьте! Платье, в котором была заключена душа оперной дивы, умершей от удара ножа в сердце! Каждый блёсток на нём — это застывшая нота её последней арии. Абсолютный шедевр меланхолии. Он повернулся к Сплендормену, и его тонкие, белые векторы мягко обняли брата за «плечи» в лёгком, почти невесомом объятии. — Специально для тебя, братец, приобрёл кое-что. Коллекцию вышивки с астральными символами из старого лионского монастыря. Узоры, говорят, способны успокаивать разум. Затем он перешёл к Оффендермену, остановившись перед ним. Он не обнял его, но положил манипулятор ему на плечо в дружеском, но сдержанном жесте. — А для нашего искусителя — флакончик духов, дистиллированных из слёз греческой гетеры. Говорят, один лишь аромат способен пробудить в самой добродетельной матроне жажду запретных удовольствий. Как твой последний «проект», кстати? Удалось ли довести до... кульминации? Наконец, его «взгляд» упал на Слендермена, молча восседавшего в своём кресле. Трендермен не сделал ни шага в его сторону. Он лишь склонил голову в почтительном, безмолвном кивке. Точно так же, не говоря ни слова, кивнул в ответ и Слендермен. Между ними прошел целый диалог, понятный только им двоим — признание авторитета, доклад о успешном завершении миссии и взаимное уважение, не требующее внешних проявлений. Ингрид, наблюдая за этой пантомимой, чувствовала, как в её голове складывается новая, более сложная картина. Каждый брат занимал своё, чётко определённое место не только в бизнесе, но и в этой семейной иерархии. И возвращение Трендермэна с его изысканными манерами и скрытыми под ними расчётами лишь подчеркнуло эти невидимые грани. Ей ещё предстояло многое узнать о хозяевах этого дома. ________________________________ Некоторое время в гостиной царила атмосфера, которую Ингрид никогда раньше не видела — почти семейная, если бы не леденящая сущность собравшихся. Трендермен, оказавшись в центре внимания, был щедр на рассказы. Он живописал не только триумфы — приобретение платья-призрака или набор ритуальных кинжалов, чьи клинки были выкованы из застывшего света лунного затмения, — но и с лёгкостью признавал провалы. — ...а вот этот чёртов канделябр из позвоночника еретического архиепископа ускользнул от меня, — сокрушался он, разводя манипуляторами с театральным вздохом. — Проклятие на нём было восхитительной работы — многослойное, с нотками лицемерия и тщеславия. Но клиент из Лондона предложил сумму, перед которой даже моя щедрость пала. Жаль. Он бы так сочетался с новыми шторами в восточном крыле. Сплендормен слушал, слегка раскачиваясь, его векторы шевелились в такт речи брата, словно он впитывал каждую деталь. Оффендер откинулся в кресле, на его безликой маске застыла спокойная, почти ленивая улыбка; ему явно нравилось это салонное повествование, эта виртуозная игра в светскую беседу, за которой скрывались тёмные сделки. Даже Слендермен казался менее отстранённым. Он не двигался, но сама его неподвижность излучала некое подобие удовлетворения — холодного, но искреннего. Он был рад возвращению брата, рад, что механизм его семьи снова собран воедино. Ингрид стояла у стены, стараясь дышать тише, и слушала, зачарованная и напуганная одновременно. Трендермен был подобен павлину — яркому, эффектному, чья болтовня скрывала острейшие когти. Он ловко жонглировал словами, то восхищаясь красотой артефакта, то с лёгкостью упоминая о мучениях, в нём запечатанных. В этот момент Ингрид с новой силой осознала пропасть, отделявшую её от существ, в доме которых она жила. Их лица, их одежда, их манеры — всё это был сложный, многослойный костюм, надетый на нечто совершенно иное, непостижимое. Они могли казаться почти человечными — Сплендер со своей застенчивостью, Оффендер со своей язвительностью, Трендермен со своим обаянием. Но под этим фасадом скрывалась та же пугающая пустота, что и у Слендермена. Игра в человечность была для них всего лишь ещё одной ролью, ещё одним инструментом в их вечной игре. И она, Ингрид, была лишь временным элементом декора на этой огромной, мрачной сцене. ________________________________ Жизнь в усадьбе вошла в привычную колею, если только здесь вообще могло быть что-то привычное. Ингрид, ставшая более наблюдательной, улавливала обрывки разговоров, долетавшие из-за дверей кабинета Слендермена. «Новый контракт с архиепископством... поставка «очищенной» литургической утвари...», «Перепродажа коллекции душ декадентов через подставного аукциониста в Геенне...». Дела шли своим чередом, мрачным и неумолимым. Сплендормен, отбыв наказание, с облегчением вернулся к своим тихим обязанностям — учёту «логистики» и уходу за садом забвения. Трендермен, запершись в своих покоях, составлял каталоги новых приобретений. Ингрид слышала, как он что-то бормотал, оценивая тот или иной артефакт: «...нестабилен, требует переоценки... возможно, уйдёт на торги в Преисподнюю к Бельфегору...». Слендермен, конечно, позаботится обо всех формальностях, превратив магические диковинки в звонкую монету или политический капитал. Маленькой личной победой Ингрид стало её хрупкое перемирие с одним из импов. Существо, которого она в уме окрестила Пыхтелкой за характерные звуки, которые оно издавало, носясь по коридорам, стало проявлять к ней странную привязанность. Оно не брало угощение из рук, но подбирало крошки, которые она «случайно» роняла. Теперь Пыхтелка часто ковыляла за ней по пятам, как уродливый, покрытый шерстью и сажей щенок, сверкая на неё своими угольками-глазками. ________________________________ Именно эту идиллическую сцену и застал как-то раз Слендермен, выйдя из своего кабинета. Он замер в дверях, его безликий взгляд скользнул по коридору. Картина была почти комичной: впереди, погружённый в свои мысли, плыл Сплендормен, направляясь, судя по всему, в зал. В двух шагах за ним, стараясь идти бесшумно, следовала Ингрид с пустой вазой в руках. А за ней, семеня короткими лапками и старательно повторяя её маршрут, ковыляла Пыхтелка, оставляя на чистом полу маленькие сажные следы. Уголок «рта» Слендермена мог бы дрогнуть в призрачном подобии улыбки, не нет. Мысль, промелькнувшая в его сознании, была на удивление ироничной: «Что дальше? Может, Оффендер будет за ними пританцовывать?» Едва эта мысль сформировалась, как из-за поворота буквально выпорхнул ранее упомянутый. Оффендермен шёл не по своим делам, а явно следил за этим шествием, двигаясь преувеличенно грациозной, крадущейся походкой, пародируя их. Увидев замершего в дверях Слендера, он не смутился, а лишь растянул свою клыкастую ухмылку ещё шире. — Просто наслаждаюсь зрелищем, — тихо прошипел он, подходя ближе. — Наш тихоня обрёл паству. Целое шапито. Не хватает только фокусника и дрессированной обезьяны. — Обезьяна, кажется, уже здесь, — сухо парировал Слендермен, его взгляд скользнул по Оффендеру. Тот фыркнул, но не стал развивать тему. Вместо этого его внимание привлекла Пыхтелка. — А этот меховой комок грязи, кажется, слишком привязался к твоей служанке, — заметил он, и в его голосе зазвучала знакомая, опасная игривость. — Может, стоит... проверить его преданность? Устроить маленький тест на прочность? Например, поджечь ему хвост. Ингрид, услышав это, непроизвольно сжала вазу, а Пыхтелка, почуяв недоброе, спряталась за её юбку. Слендермен повернулся и ушёл в кабинет, оставив Оффендера наслаждаться созерцанием возможного хаоса. Он не стал вмешиваться. Небольшая заворушка, спровоцированная Оффендером, была частью естественного порядка вещей в его доме. Это держало всех в тонусе. Но в глубине своего вечно занятого разума он отметил про себя, что картина в коридоре — Сплендор, Ингрид и имп — была... странно гармоничной. И, возможно, даже ценной. Ценной достаточно, чтобы не дать Оффендеру полностью разрушить это хрупкое равновесие. Пока что.