Любовь права

Посидим, помолчим

Все само пройдет

И растает гнев, и печаль уйдет

Посидим, помолчим

Не нужны слова

Виноваты мы, а любовь права.

Город влюбленных-Анна Герман

      Расписные снежинки, кружившиеся за окном в ночную пургу, напевали свою обычную колыбельную: они задевали стекло в детской, мягко царапали его, от чего получалась завидная нежная мелодия. Обычно козлята следят за ее ходом, высматривают танец снежных хлопьев на порывистом ветру. Но не сегодня. Уже второй вечер их большие, любознательные глаза прикованы к силуэту матери, сидящему возле окна. Она, наверняка знавшая, что дети видят уже десятый сон, печально смотрела на кружащийся снег, даже скорее сквозь него. Ее обычно светлые, полные любви глаза, сейчас были лишь бездонными зеркалами, отражавшими зимнюю пустоту. В отражении окон они почти пропадали, хотя были ярче самой зеленой летней травы. Ее фигура осунулась, словно под тяжестью гири, вовсе растворилась в своих раздумьях. И не разу не видели ребята такой мать. Ничто так сильно не пускало корни ее душу, как ссора с Серым. Конечно, она не была первой, но настолько сильной еще не было. Да и ругаться то была не из-за чего: слово за слово, да и два пламенных характера вспыхнули, как сухой лес от крохотной спички. Сами козлята прибежали лишь к концу, когда они оба успели наговорить всего, что было и не было в душе. И попали они под горячую руку Маши, как и стая, заставшая чуть больше, под лапищу Серого. С того вечера прошло два дня, а взрослые никак мириться не спешили: даже слова не проронили друг другу. Но дети чувствуют, что Маше от этой ссоры только хуже, потому решили действовать, а именно сговориться со стаей для продумывания плана.       Точно такая же идея пришла в голову Нэлу, успевшему больше всех получить от дяди. Потирая ушибленный трубкой лоб, он раздумывал над тем, как помирить Серого и тетю Машу. Конечно, Серый никогда не отличался спокойствием, но с их ссоры словно с вовсе с цепи сорвался: потревожишь его раздумья малейшим шумом-обрушиться на тебя весь волчий гнев, не так взглянешь на него-так взглядом испепелит. Жуть, а не жизнь. Это же как на пороховой бочке сидеть-никогда не знаешь, как и почему взлетишь на воздух.        — Делать надо что-то, братцы. Устал я получать шишки, — пыхтит волчонок, стряхивая с ушей нетерпение.       — А ты меньше расспрашивай его, когда он курит, — ехидничает рысь, вытягиваясь на кровати. — Но ты прав, мирить их надо. Сами они никогда не помирятся- оба слишком гордые.        Рассул кидает взгляд на товарищей, пытаясь увидеть хоть одну идею в их глазах, но увы. Парень вздыхает, закрывает глаза ладошками, принимаясь усердно думать. Вовлечь в их идею тетю Машу-проще, да немного придется поуговаривать, но возможно, а вот дядю Серого-что-то из ряда фантастики. Мало того, что отнесется скептически, так еще если прознает главную задумку-так головы отвернет, что не в свое дело лезут.       — Ничего в голову не идет! Слишком они разные, как в одно время обоих привести в назначенное место! — рычит рысь, распластывая руки по одеялу.       Разные? Не то слово. И ссорятся бывает из-за чего? Из-за того, что не понимают друг друга: у обоих временем утвердившиеся ценности и взгляды на жизнь, что сталкиваются абсолютно везде, не имея хоть чего-то общего. Хорошо хоть на компромиссы умеют идти, иначе вокруг не осталось бы живого места. Даже сейчас причиной, как поняли ребята, была простая будничная вещь. Конечно, начала они не застали, только момент, когда оба метали искры друг в друга. И только они попали в поле зрения Серого, что излучал такое раздражение, что хотелось держаться как можно дальше от него, как на них оно вылилось все без остатка. Вспомнишь-так шерсть дыбом встаёт!        — Вот бы подрался кто-нибудь, так оба бы прибежали разнимать и думать ничего не надо, — под нос себе говорит Нэл, даже не задумываясь о сказанном. Что в голове, то и на языке.        — А это идея! — подскакивает на месте Рассул, блестя веселыми искрами в глазах. — Только для этого нам понадобиться помощь.

***

      Вечерело. Небо бросало на землю крупные снежинки, укладывало их аккуратным белым пластом, собирало в сугробы. Несло по лесным невидимыми под снегом тропам тени от густых облаков. Серый наблюдал за ними, собирая в кучу мысли, которых было через чур много. Они мелькали пред глазами, звенели в ушах. Только густой серый дым спасал, отвлекал от проклятого вороха мыслей, тешил приятным вкусом табака и мороза на губах. Когда он стал курить на улице, а не в своем любимом кресле? С каких пор ему стало нравиться ощущение промерзших пальцев и отмороженного носа? С тех самых, когда появилась она, что только лишь улыбкой отогреет все отмороженные конечности. А сейчас даже самый горячо растопленный камин не отогреет не сгибающиеся пальцы, не одарит теплотой он кончиков ушей до самого сердца. Подумать только, никогда не нужен был ему человек, с которым можно разделить холодные вечера и даже жизнь, и вот уже не представляешь без него и минуты. Странно это.        Белоснежный, едкий дым вырывается из легких клубами пара, выедает глаза, оседает на деревянной крыше башни. Приятно ползет по крови, почти расслабляет мозг, дает передышку мельтешащим мыслям. Но его тишине не суждено было остаться так надолго. Острый волчий глаз замечает бегущего со всех ног Рассула, рассыпающего только-только наметенные сугробы. Шапка куртка распахнута, почти спадает с плеч, но он, кажется даже не обращает на нее внимания. Поправляет лишь когда табачный дым резко вдаривает в нос.        — Дядя, там Нэл и Петри снова сцепились! — тараторит рысь, хватаясь за рукава куртки волка. Без дальнейших объяснений и слов, одним взглядом передает Серому всю серьезность ситуации. Да и никогда бы Рассул без действительной причины не несся бы сломя голову домой.        Потому волк без промедления оставил свои «дела» и понесся за парнем в глубь деревни. Излюбленная трубка мимоходом падает в карман, суровый вечерний ветер колотит щеки до красноты и бьет по легким с двойной силой. Есть в этом что-то приятное, когда от холода грудь покалывает иголками, что остаются в ней ее на пару мгновений. Ладони сводит морозом, мигом они краснеют, коченеют еще сильнее, чем были.       И вот пред глазами появляется залитый каток и простенький мостик. Когда-то именно с этого места они с Машей стали налаживать дружеские отношения, чуть лучше узнавать друг друга. Воспоминания проносятся быстрой пеленой пред глазами. Нет, Серый не был сентиментальным, чтобы испытывать к определенному месту глубокие чувства. Просто нечто внутри посылает ему ценные моменты.        Вьюга расходится все больше, рассекает снежными хлопьями лицо и руки. Оседает на пепельных волосах снежными проблесками, завивая их морозом и водой. Сквозь нее Серый видит своих мальчишек, валяющихся на белой скатерти моста. Вальяжно растянувшись на земле, они переговаривались, лишь изредка поворачиваясь к друг другу лицом. Волк грозно восходит на мостик, нависая над ними. Ни следа драки: ни ссадин, ни царапин.        — Ну и что это за спектакль? — проговаривает Серый, метая грозные искры в парней. Но не успевает он схватить их за шкирку. Нэл первый подскакивает, всовывает в руки дяде нечто тяжелое, что Серый не успевает рассмотреть и, хватая под руку Петри, сигает с моста в сугробы, растворяясь в снежном вихре, словно их и не было здесь.        Волк переводит взгляд на руки: ало красные бутоны роз, обклеенные редкими толпами снежинок, притаились на черном рукаве его куртки.       — И для чего мне этот веник? — неизвестного кого спрашивает волк, перекладывая букет в одну руку. Темно-зеленые, почти ажурные листья касаются белого одеяла земли, вырисовывают на нем узоры.       И снежная пурга отвечает ему на немой вопрос. Среди снежной пыли и полутьмы, рассекаемой лишь одиноким фонарем, показался силуэт. Тот самый, который Серый узнает из тысячи. Маша, пытавшаяся закрыть лицо ладонью от острого снега, бежала и выискивала глазами кого-то. Взгляд ее обеспокоенный, остановился на Сером. Она остановилась всего в нескольких метрах от него. Протяни руку и коснешься ее волос, волк четко это приметил. Приметил и ее раскрасневшиеся от мороза щеки, пылавшие так ярко, что отдавались отражением на волчьих. Сверкающие ясные глаза смотрели прямо на Серого, сверкали чем-то родным и нежным. Маша сильнее куталась в светло-серую шаль, что была наспех накинута поверх распахнутого пальто. Необычайно красива. Только это застывает на губах волка.       — Ты чего здесь? — больше автоматически спрашивает Серый, стараясь перекричать вой зимы. Он не успел подумать, как слова сами упали с языка.       — Не важно. Ты не видел здесь своих мальчишек? — коза старается показать свое безразличие, но глаза так предательски выдают ее. Как и Серого.       Острый слух волка зацепился за последнее слово. Картинка в голове постепенно начинает образовываться.       — Не видел. Зачем они тебе?       — Марта сказала, что Митяй и Нэл снова в драку ввязались. И не в шуточную, — Маша обжигает слух волка холодным ответом. Она продолжает осматриваться, хотя и чувствует глубиной души обман.        Серый расплывается в гордой улыбке. Неужто их дети сами додумались их помирить? И план придумали, и цветы где-то нашли. Молодцы, ничего не скажешь! Теперь дело только в их руках. И время волк терять не будет.       — Не переживай, не дрались они. Это я подговорил их немножечко соврать.        Сквозь сияющие хлопья снега пред глазами Серый ловит ее непонимающий взгляд, одновременно заинтересованный и негодующий. Потому решает не испытывать судьбу и не давать так удобно подставившемуся случаю убежать без оглядки по снежным сугробам. Волк делает шаг навстречу, да так, что между ними остается только расстояние ширины букета. Ало-красные бутоны упираются в ее нежно-бежевое пальто, оставляют яркие разводы. Соврал ли он? Нет. Просто утаил на время ненужную информацию, все равно она узнает, что это была не его идея. Но сейчас это не важно.       В ее ясных глазах буря эмоций: от удивления до ожидания подвоха. Холодный ветер завивает ее кудрявые волосы, заправляет их за ухо, чтобы ничего не мешало видеть ее донельзя красивый, выразительный взгляд, который светиться в алых парусах роз. Красными ладонями, пронизанными отпечатками мороза, Маша берется за чистые, без единого шипа, стебли цветов, в попытке взять букет. В ее взгляде Серый явно читает блеск мимолетного желания скрыться в снежном вихре и не дает этому произойти: накрывает женские ладони своими, останавливая возможное бегство.        — Прости меня, дурака принципиального, — Серый понимает, что внутри что-то надламывается с этими словами. Он никогда бы не стал перед кем-то унижаться, как он раньше считал, стоять и выдумывать слова для извинений. Но сейчас ему не кажется это унизительным, наоборот что-то внутри хотело, жало этого момента.        — Давно простила, — она улыбается, так тепло, что снег вокруг них начинает расплываться глубокими синими лужами. Веять весенней оттепелью, так нескоро предстоящей в мире.       И как бы сильно не шел в тот вечер снег, наполнявший лесную долину мягким пухом, с которого веселая, беззаботная детвора завтра будет кататься на санках, погода не могла помешать тихому уединению двух душ, гордых по-своему и так сильно скучавших друг по другу. В нежном молчании они смотрят за небывалой красотой зимней природы: за белыми, одеялом укрытыми деревьями, склонившимися над ледяным озером под натиском снега, за небрежно раскиданными по небу тучами, оставлявших серые разводы на снегу. Лишь изредка они переговариваются, подмечая в тучах тем лишь самые необходимые, самые сокровенные, потому что именно в эту вьюжную ночь на них возможно поговорить.