Я проклял тот день, когда впервые тебя увидел

— Гето Сугуру, веди себя хорошо, – темноволосая женщина пригладила выбивающиеся из-за ушей черные, как смоль, пряди сынишки и усмирила огоньки в ореховых глазах грозным взглядом своих зеленых. – Годжо-сама позволяет брать на работу детей, но давай не будем пользоваться его добротой и пакостить. Помоги мне собрать листья во дворе, пока я займусь делами в доме, и тогда мы пойдем домой, идет? По дороге заглянем на осенний фестиваль и купим моти, папа к нам должен присоединиться, если мы рано закончим, – женщина провела длинным смуглым пальцем по подбородку сына и уловила во взгляде правильную реакцию. Услышав слова “моти”, “фестиваль” и “папа” в одном предложении, мальчишка моментально завелся и принял твердое решение закончить в два счета. — Да, мама, я быстро справлюсь, и тогда ты купишь мне три, нет… Десять моти! – радостно прошептал Сугуру и пробежался взглядом по огромному саду, заполненному красно-золотыми листьями кленов. Бесконечные каменные дорожки, которые затягивали своими лабиринтами куда-то вдаль, бесчисленное количество широких кленов, колючих можжевельников, кипарисов, туй, голых сакур… Позже он разглядел статую Будды недалеко от входа в дом, рядом с фонтаном, который не уступал размерами любимому фонтану Сугуру в парке Вадакура, десятки каменных черепах, которые выглядывали из каждого педантично подстриженного куста, огромные драконы пересекали сад то тут, то там, замерев по дороге навсегда, львы настороженно глядели на него из-за туй, журавли… И зачем этому Годжо-сама такой огромный личный парк? Их же целая куча в Токио. Он что, каждый день тут гуляет? И не надоело? Мальчишка берет в руки грабли и с боевым настроем отправляется выполнять свою работу, запланировав справиться за считанные минуты. Детская фантазия не дает ребенку заскучать: то он видит в листьях маленьких чудовищ, которых нужно собрать волшебными граблями, потом те превращаются в лаву, которую нужно сгрести в кучу и спасти маленький город от извержения вулкана. Что-то постоянно себе нашептывая, он без стеснения прыгал между кучами с собранными листьями, орудуя граблями то по ее прямому предназначению, то как катаной. После первого бесконечно тянущегося часа работы, малыш Сугуру вдруг понял, что уборка листьев не была таким уж увлекательным занятием, как ему показалось на первых порах, да и работа шла не так быстро, как он планировал. И зачем его мама вообще работает на такой неинтересной работе? Вот он планирует самураем стать, когда вырастет – вот там по-настоящему интересная работа! А тут что? Листья собирать да унитазы надраивать до блеска? Гадость. Скука. На третьем часу работы, когда Сугуру уже начал физически уставать от монотонности своих действий, а впереди еще было не меньше половины сада, детская фантазия выдохлась и прекратила помогать превращать работу в увлекательные игры. Уши начали болеть от давящей тишины, вокруг было так пусто и тихо, что даже немного жутко. Такой большой двор, такой большой дом, так много персонала бегало то тут, то там, но все равно было пусто и холодно. Малыш Гето присел под одним из многочисленных огромных хвойных деревьев, между густых кустарников, спрятавшись в тени, и начал распаковывать контейнер с онигири, которые мама оставила на случай, если тот проголодается. Он был слишком послушным, чтобы подвести маму и отлынивать от работы, особенно когда на кону стояли моти с фестиваля уличной еды в компании папы, но ведь она не узнает, что на самом деле он не голоден, а просто захотел сделать перерыв. Сугуру ел медленно, без аппетита, ощущая, что он самый умный на всей земле и этим продлевает свой перерыв. — Не поделюсь, – недовольно сказал он каменной черепахе, которая глядела на него из соседнего куста. В саду было тихо, казалось, что время тут остановилось и абсолютно ничего не происходило во всем мире. Каменные существа застыли от скуки, не было ни ветра, ни голосов людей, ни времени. Существовал только Гето, грабли и бесконечные листья под такими же бесконечными деревьями. Когда темноволосый мальчик уже был готов бежать искать маму от страха превратиться в статую, то неожиданно для него в сад ворвался настоящий ураган, вдохнув в него жизнь. И время снова начало существовать. — Годжо-сама, прошу вас, наденьте штаны! – высоким голосом вскрикнула женщина где-то у выхода во внутренний двор и Сугуру выглянул из-за куста, чтобы разведать, что происходит. “Годжо-сама, – прокрутил в своей юной голове несколько раз Сугуру, прежде чем вспомнить, что это работодатель его мамы, – если он настолько важный, что у него дома есть свой парк, то почему он не может без указу надеть штаны?” — Ни за что!!! – возле Сугуру пронеслась белая молния и умчалась куда-то вдаль к кипарисам, а следом пробежали две напуганные женщины в черных штанах со стрелками и идеально выглаженных белых рубашках. Молния явно двигалась в разы быстрее, чем они. Гето даже не успел рассмотреть: человек это был или какой-то зверь? — Скоро вернется ваша мама! Прошу вас, Годжо-сама, будьте милостивы! – та, что была с короткой стрижкой, остановилась в нескольких метрах от Гето, кажется, даже не заметив его, жалостливо вытянув вперед светло-голубые штаны в одной руке и желтые детские трусы в другой. – Умоляю, Годжо-сама! — Не-е-ет, сначала поймай меня! – белая молния снова появилась где-то рядом, накручивая бесконечные круги вокруг дерева и кустарников, в которых укрылся Сугуру, даже не обращая на него внимания. Ему начало казаться, словно он проник в кинофильм и смотрит его изнутри, или же он все-таки стал статуей? Сугуру пришлось пошевелить рукой, а следом ногой, чтобы убедиться в обратном. Несчастная женщина с длинным тугим хвостом бегала кругами за абсолютно голым мальчишкой, пока вторая пыталась перехватить его. После круга номер сто они улизнули дальше в сад, то и дело умоляя мальца остановиться, но обращались к нему исключительно вежливо, можно было сказать даже официально и с какой-то мольбой. Он выбегал и оказывался прямо возле Гето снова и снова, а потом ускользал в глубь между деревьями сакуры. В какой-то момент темноволосому мальчику стало так жаль женщин, их голоса дрожали, а сами они выглядели, словно их казнят, если они не поймают начальника мамы Сугуру. Гето вспомнил, что он планирует стать самураем и его прямая обязанность – это защищать и помогать людям. Взглянув на свои грабли, которые валялись неподалеку, он вновь увидел в них катану и распрямил плечи. Ему не оставалось ничего, кроме как дожевать свой перекус, неожиданно встать из кустов и вытянуть руку, в которую белая молния врезалась, в очередной раз пробегая рядом, наткнувшись на преграду со всей силы тонкой шеей. По плану Сугуру, он должен был схватить молнию за грудь или живот, но слегка переоценил его рост. Пролетев около полутора метров над землей, маленький господин упал пластом на каменную дорожку из мелкого колючего гравия, в добавок проехавшись по нему еще самую малость. — А-а-а! – завопила молния, оказавшаяся мальчиком, и резко собрался в кучу – согнув ноги в коленях, он уткнулся в них лицом, заключая себя собственными руками в замок, продолжая истошно вопить. Мальчик кашлял, перехватываясь то за свое горло, то вновь хватаясь за ноги, в приступе паники он начал задыхаться от собственного плача. На затылке выступали красные капли алой крови, которая так поэтично контрастировала с белой шевелюрой. “Какие белые волосы” – подумал Гето, вытирая уголки рта от риса, готовый принимать похвалу и благодарности от взрослых за поимку молнии. — Годжо-сама! – коротковолосая женщина упала на колени рядом с малышом, ее руки тряслись, словно в приступе эпилепсии. Она натянула на него маленькие желтые боксеры, пока тот брыкался и даже пару раз ударил ее по лицу. “Какой дикий! Как хорошо, что я его поймал!” – возмутился про себя Гето, даже не представляя ситуации, в которой бы он смог себе позволить вот так ударить кого-то из взрослых. — Ах ты маленький! – женщина с длинным черным хвостом схватила Сугуру за ухо и потянула вверх. — Ай, ай, ай! – закричал малыш Гето, поднимаясь на носочки, чтобы минимизировать болезненные ощущения. – За что?! Я же поймал его!

***

Через довольно короткий промежуток времени Гето узнал, что маленькая белая молния по имени Сатору Годжо не была начальником ее мамы – он был его сыном. Мама Сугуру, белая, как стена, стояла в огромном кабинете перед длинным столом из темного дерева, сложив руки в молитве, она то и дело кланялась, извинялась, умоляла простить ее глупого сына. Вокруг было холодно, но дело было не в вышедшем из строя термостате. Сидящий за столом мужчина в строгом сером костюме излучал такой мороз, что у ловца молний то и дело появлялись мурашки. “Глупый? Я же поймал его” – обращался к себе снова и снова Сугуру, продолжая держаться за горящее ухо, которое чуть не оторвали. — Мама, я же поймал его, – напомнил стоящий за ее спиной темноволосый мальчик и женщина, схватив того под затылком, наклонила сына под углом девяносто градусов. Гето поморщился и разогнулся. — Извинись немедленно! – напуганная мама кинула в сторону сына искрящуюся молнию одним только взглядом и малец недовольно выдохнул. — Простите, мне очень жаль, – на автомате выдал ребенок, так и не поняв, что сделал не так. Он был слишком послушным и воспитанным, чтобы проигнорировать ее просьбу. — Господин Годжо чуть не задохнулся! – не отказываясь от дополнительных охов и ахов, с возмущением выдала женщина с тугим длинным черным хвостом. – Все его руки, ноги в ссадинах и порезах, мы еле остановили кровь! У господина Годжо была истерика! Он в ужасе! Этот отвратительный монстр толкнул его, когда господин Годжо гулял в саду! Он ударился головой, его нужно отвезти в больницу и сделать МРТ… “Подумаешь, упал” – Гето не удержался от того чтобы скорчить гримасу, но по взгляду матери понял, что ему лучше помолчать и расслабить все мышцы лица. Она вновь наклонилась и опустила сына на тот же уровень, снова и снова повторяя: — Прошу вас, простите, он не хотел покалечить вашего сына, Годжо-сама, он еще ребенок, – пробормотала мама дрожащим голосом. – Я больше не буду брать его на работу, я обещаю, что подобное больше не повторится… — Тихо, – строгий мужчина одним только словом закончил серенаду охов, ахов, вздохов и извинений, – приведи Сатору. Через несколько долгих и мучительных тихих мгновений в комнате оказалась белая молния, но теперь он был куда менее подвижным. Медленно перебирая своими худыми конечностями, он, повинно опустив голову, подошел к столу своего отца, по левую сторону от него шла женщина с короткой стрижкой, отгораживая ребенка от Сугуру, словно тот мог неожиданно кинуться на него. У того самого Сатору на каждой царапине на ногах и руках – а тех было не меньше трех десятков – красовались яркие детские пластыри. “Какой неженка! – про себя фыркнул Сугуру, мысленно отметив, что он из-за таких повреждений даже слезу бы не выронил. – Ну подумаешь, упал, поцарапался! Это же не повод так кричать и на каждую царапину пластырь лепить!” Маленький Годжо держался рукой за покрасневшее горло, на котором начал выступать багровый синяк. Он так жалостливо смотрел на своего отца, а когда тот всего на мгновение прикрыл глаза ладонью, то хитро улыбнулся и показал Сугуру язык, после чего вновь натянул маску страдальца. — Сатору, почему ты без штанов? – мужчина убрал от лица руку и со всей строгостью взглянул на отпрыска в одном только белье, от чего тот натянулся, как струна. — Господин Годжо, – начала длинноволосая, но тот и ее усмирил своим ледяным взглядом. Какие волшебные глаза! А Гето так сможет, когда вырастет? Вот бы ему такие волшебные глаза, он бы применял их на маме каждый раз, когда та говорит идти спать! Блондин молча пялился на свои исцарапанные ладони в пластырях и кусал губу. — Он бегал по саду голый, – короткий смуглый палец указывает прямо на Сатору, – а они бегали за ним с трусами и просили, чтобы тот их надел, – без задней мысли подсказал Сугуру, думая, что все тут просто сошли с ума и забыли, как началось это приключение, – я помог его поймать… — Тихо! – шикнула мама и крепко схватила Сугуру за руку. — Я помог его споймать! – так по-детски выплюнул Сугуру, вырываясь из железной женской хватки. – И я не толкал его, он сам врезался в мою руку! И он мне язык только что показал! — Не правда! – вспомнил, как говорить, Сатору, наконец подав свой хриплый высокий голос, продолжая держаться за горло одной рукой. — Ах ты, сорванец! – женщина с длинным хвостом устремила свой полный ненависти взгляд на Сугуру, и красное ухо запекло еще сильнее, вспомнив ее горячую хватку. К счастью, мама загородила сына собой и ему стало немного спокойней. — Тихо, – ледяной голос господина Годжо остудил всех в комнате. – Рин, я похож на свою жену? – мужчина томно перевел взгляд на женщину с длинным хвостом и сузил глаза, испепеляя ту своим холодным взглядом. — Простите, господин Годжо, я не понимаю… — У меня длинные белые волосы, я играю на фортепиано в обед и пью вино на крыльце по вечерам, уткнувшись в книгу? – мужчина со всей серьезностью говорил вещи, от которых Сугуру хотелось разорваться от смеха, но он сдерживался ради мамы. — Простите, господин Годжо… — Отвечай. — Нет, вы не похожи на госпожу Годжо. — Тогда какого черта ты отрываешь меня от работы из-за каких-то царапин и детской драки? Когда Сакура вернется, тогда пусть носится вокруг Сатору вместе с вами, как с фарфоровой вазой, а меня больше не смей отвлекать от работы из-за подобных пустяков, ты усекла? — Да, господин Годжо, простите меня, – женщина согнулась под углом в девяносто градусов и закрыла глаза. — Сатору, – продолжил мужчина, – тебе что, нужно напомнить правила пребывания в социуме? Или мне отправить тебя в комнату, чтобы ты хорошенько подумал над своим поведением, вспомнил все элементы гардероба и в каком порядке их надевать, прежде чем выходить? У мальчугана заискрились глаза от страха, он плотно стиснул губы, сдерживая слезы и отрицательно замотал головой в стороны. На Сугуру папа никогда так не смотрел, и он никогда его не боялся. Отношения в этой семье удивили мальчика. — Нет, папа, не нужно, – Сатору тягал то вниз, то вверх резинку от трусов, нервные руки не могли найти себе места. — Разнылся из-за каких-то царапин, – строго выдал тот, отчего Гето даже стало жаль мальчишку. – Ты – Годжо, ты должен вести себя подобающе, – повисла небольшая пауза. – Как тебя зовут? – наконец дошло дело и до Сугуру, который сглотнул, готовый получить и свою порцию льда и огня. — Гето Сугуру, – мальчик прикусил губу и коротко сверкнул хитрым взглядом на Сатору, который с ненавистью сверлил его неприродно голубыми глазами. Мужчина еще какое-то время рассматривал мальца, заглядывая куда-то глубоко в его глаза, словно читая его душу, а следом неожиданно для всех в комнате выдал: — Сугуру, ты можешь приходить и играть с моим сыном когда пожелаешь, – он вернулся к бумагам у себя на столе, – все свободны. С Сакурой по приезду я поговорю сам, она задержится в Окинаве еще на неделю – не беспокойте ее. Уже по дороге на фестиваль за моти, где его ждал папа, Гето узнал от своей мамы, что Сатору – это залюбленный своей мамой до невозможности единственный сын, наследник финансового холдинга GojoBank, будущее их семьи. Они были одногодками. С самого первого дня жизнь Сатору не задалась – он родился с редчайшим пороком сердца. Имея чуть ли не все деньги мира, семья Годжо объездила с новорожденным сыном каждое светило кардиохирургии в мире, но каждый раз они слышали одинаковые слова, разница была только в языке. Каждый раз перед ними закрывали двери, несмотря на предложения миллионных инвестиций в кардиохирургическое отделение их больницы или полного финансирования личной практики. “Не переживет даже наркоз” – отвечали им снова и снова, снова и снова. Сатору не давали больше полугода, каждый день ощущался как рай, когда мальчик просыпался после ночного тревожного сна, но он же был для родителей адом, ведь все могло закончиться в любую минуту. Но наперекор всем заявлениям врачей, альбинос дожил до своего первого дня рождения, а следом до второго и третьего. Снова и снова они навещали одних и тех же врачей, боясь, что Сатору не доживет до следующего дня, снова и снова им отказывали в операции, но в какой-то момент на очередной обследовании один из докторов округлил глаза, рассматривая мутные пятна на экране УЗД-аппарата. Все прошло. Вот так само собой, чудо да и только. Настало время праздновать, радоваться неимоверной удаче и жить счастливо – с их сыном все в порядке! Однако Сакура Годжо, которая три года не спала ни одну ночь больше часа без перерыва и четырех часов за сутки, то и дело нося своего отпрыска на руках, проверяя дышит ли он, бьется ли еще его маленькое больное сердце, не смогла так просто забыть три года ада, оставшись там одной ногой. Она продолжила относиться к нему как к больному ребенку, который в любой момент может покинуть ее, а значит его нужно было беречь и ему было дозволено все. В ее глазах он был хрупким, слабым и слишком нежным для этого мира, а потому мальчик редко покидал резиденцию Годжо, практически всегда находясь дома. За свои восемь лет он никогда не был на детских площадках с другими детьми, ведь те были потенциальной угрозой – собьют с ног, напугают, если не ударят. Он не отдыхал с родителями в отелях, возле бассейна или на берегу моря, не бывал в торговых центрах, ведь там много людей, а люди – это сплошные микробы и вирусы. Если мальчик и выходил из дому то был в полной изоляции: машина, дорога, аэропорт, куда тебя привозят прямо к трапу, личный самолет, частный остров, где кроме твоей семьи и прислуги никого нет, и дорога назад; машина, дорога, пустой ресторан, где больше нет никого, кроме его мамы, папы, нянь и официантов; машина, дорога, пустой детский развлекательный центр, где был только он, его мама и няни, и так до бесконечности. Отдельный мир для маленького Сатору. Дома обустроили личный кинотеатр, чтобы не пришлось ходить через торговый центр, построили бассейн, хоть Сакура страшно боялась, что ее сын там может утонуть (но Сатору очень просил, а она никогда ему не отказывала), однажды даже привезли на неделю аттракционы из парка и установили их прямо перед домом. Он не знал что такое детский сад, позже он не пошел в школу, зато к нему приезжали лучшие умы Токио, чтобы учить мальчика языкам, письму, географии, истории, рисованию, музыке и математике. Сатору был смышленым и все предметы ему давались, на удивление для взрослых, легко. Сакура сдувала пылинки с ребенка, она любила его всем сердцем, до глубины души. С момента его рождения, каждую свою ночь она спала в кровати с Сатору, после того, как официально заявили пятеро врачей, что он здоров, то она хотя бы начала больше спать, периодически просыпаясь, чтобы убедиться, дышит ли ее сын. Она учила его игре на гитаре, на фортепиано, каждый вечер они читали книги, она играла, разговаривала и проводила с сыном каждую минуту своей жизни. Сатору и его мама были схожи как две капли воды: та же форма лица, те же бездонные голубые глаза, которые больше походили на линзы, обрамленные густыми белыми ресницами, аккуратный нос, тонкие губы, белые, как снег, волосы и бледная аристократическая кожа. Их смех был одинаковым, улыбка такая же заразительная и немного хитрая, манера жестикулировать, интонации… Рядом с женщиной Сатору выглядел как ее маленькая мужская копия. Господин Годжо не поддерживал методы воспитания жены, однако это читалось лишь в его взгляде, мама Сугуру никогда не слышала, чтобы тот сказал что-то Сакуре наперекор, всего раз слышала крики из кабинета мужчины, где доносился нечеловеческий женский рев: “Я не позволю тебе что-то запрещать моему сыну! Да, для меня он бог! Мне плевать на твое мнение!”. Единственные дети, с которыми когда-либо контактировал Сатору – это были дети бесчисленного персонала семьи Годжо, которых просил приводить его отец, или же дети его партнеров. Однако из-за скверного характера мальчика никто так и не смог с ним подружиться и больше одного визита никто из детей не выдерживал.