Я проклял тот день, когда впервые тебя увидел

В кабинете Яги было на удивление спокойно. Возможно это была суперсила директора – усмирять взглядом, им же успокаивать таких как Рёмен и Гето. Интересно, что еще он умеет? На столе ноутбук, документы, текста, подписанные бумаги, но единственная, которая интересовала Сатору, лежала перед его отцом – статный мужчина в костюме на заказ, с педантично уложенными темными волосами. Рядом с ним, как тень, стоит его сын – весь сжатый, руками он вцепился в манжеты рукавов, плечи сгорбленные, словно он пытался скрутиться в клубок. Глаза его не блестели, как бывало обычно, они были красные от ночи, полной слез. — Что ж… Если согласны, то вам следует подписать тут, – Яга протягивает руку с ручкой и указывает на пустое место для подписи внизу документа, – и тут, везде, где стоят галочки, – указывает на соседние бумаги. Тогда Сатору будет официально зачислен на полный учебный год. Отец, не читая, берет ручку и ставит подпись. Голубые глаза округляются, вот-вот планируя покинуть глазницы. — Папа, – тихо шепчет Сатору, голос его подрагивал. Никакой реакции. — Папа, пожалуйста… Отец продолжает ставить подписи. — Ты… Ты издеваешься? – подросток практически перешел на повышенный тон, ранее не позволяя себе подобное за все семнадцать лет своей жизни. Но ему никто не ответил. Молчание давило на уши не хуже криков. — Скажи, что все это шутка и я должен был усвоить какой-то урок, прошу тебя, отец, ты не можешь так со мной поступить… – на этот раз звучало больше как мольба, с легким смешком. Альбинос пробовал все интонации и громкости, чтобы подобрать те, которые пробьют броню родителя. Тщетно. — Я оставлю вас на несколько минут, – директор Яга встает и покидает собственный кабинет. Ему каждый раз было больно наблюдать за подобными сценами: когда после первых двух суток в школе приходят родители подписать документы на зачисление и практически все дети реагируют одинаково. Они чувствуют себя напуганными, брошенными и ненужными, умоляют их забрать. Каждый раз одно и то же. — Ты даже не спросил, как тут все было… Ты даже не слышишь меня, ты как всегда просто молчишь! – голос блондина дрогнул. Но в ответ тишина. Отвратительная, уничтожающая тишина. — Скажи что-то! – Сатору взрывается дергает отца за пиджак, но хватает всего одного взгляда, чтобы огонь мгновенно погас. У него была та же суперсила, что и у Яги, только совсем другой уровень. — Тебе давно пора было оказаться в реальном мире, – спокойно и размеренно, словно зачитывает список покупок. — В реальном мире? По-твоему такой реальный мир? Школа, полная психов? Забери меня! Я не выдержу! Я не могу, забери! – голубые глаза помокрели, губы начали дрожать. Животный страх вперемешку с адреналином бурлил в его крови уже сорок восемь часов. За двое суток он спал меньше четырех часов, плакал точно больше. Сатору проживал свой персональный ад в окружении на удивление неприятных людей, которые по счастливой случайности все оказались под одной крышей. Он снова молчит. — Мама бы не позволила, она бы никогда меня не оставила… – словно удар под дых. Без нее все стало другим – блеклым, пустым, мир стал злым и отвратительным. Если именно от этого она хотела уберечь своего сына, заперев его в золотой клетке, то он только сильнее начал ее понимать. Он не выдержит такой жизни. Сатору просто не способен. Дурацкие вопросы и просьбы, которые он когда-то говорил маме, по типу: "Почему я не могу ходить в школу, как все!", "Мы можем сходить в торговый центр?", "Мама, давай поедем в обычный отель, как все ездят!" стали такими глупыми в его голове. — Твоя мама воспитала тебя слабым, я исправляю ее ошибку. Дышать было сложно, а после услышанного стало невозможно. Сердце на мгновение замерло. Ошибка. Так вот кем он был? Ошибкой? Мама говорила, что он нежный, умный, талантливый, смешной, особенный… А для отца... ошибка. — Я не могу тут оставаться, папа, они… Они тут все сумасшедшие! – альбинос вдруг понял, что уже не в силах сдерживать слезы. – Папа, прошу, забери меня отсюда, – промычал младший Годжо, плотно стиснув зубы, губы его дрожали, а из глаз катились слезы, – они не такие, как я, они все здесь сумасшедшие… Перед глазами мелькали недружелюбные лица одноклассников, перекошенное постоянным гневом и недовольством лицо Гето, оскал Сукуны, холодное спокойствие Нанами, недовольные и строгие учителя… Все это было настолько отвратительно, что просто не могло быть правдой. — Ты обязательно с кем-то подружишься, – мужчина похлопал сына по плечу и глубоко вздохнул. – Это моя вина, что я позволил твоей матери растить тебя, как тепличное растение, ты должен увидеть настоящую жизнь, и где, как не здесь. Внутри Сатору что-то оборвалось. "Тепличное растение" – любимые слова его отца, которыми ему так нравилось колоть своего сына последний месяц. — У меня одноклассник сидел в тюрьме! – почти перешел Сатору на крик, но следом умолк, оглядываясь по сторонам. – У него все лицо в татуировках, как у сраного якудзы! Я пошутил над ним, а тот у учителя на глазах сразу же зарядил мне по лицу! А сосед по комнате запихнул мне в рот мои грязные носки и чуть не задушил за то, что я раскидал вещи по комнате! Я взял чужой сэндвич из холодильника и за это меня лицом ударили об стол! Перечислив вслух все приключения первого дня в этой школе стало еще страшнее. А что будет дальше? Они ведь могут убить его? Что их остановит? — Даже не думал, что так много жизненных уроков ты сможешь выучить за два дня: думать прежде чем говорить – это твоя слабая сторона, поддерживать чистоту и делить быт с другими людьми, которые не собираются тебе прислуживать – невероятный опыт, брать чужое просто нельзя, – и все это он говорил с прежним спокойствием. Словно ему было совершенно не жаль своего единственного сына, который рыдал и трясся от ужаса перед ним. Сатору заливался горячими слезами, кожу на щеках пекло, а в ушах звенело. Сугуру, Сукуна, Нанами, сумасшедший из соседней комнаты – это теперь его мир, его отвратительная реальность, в которую его так хладнокровно пытается засунуть собственный отец. — Я боюсь своего соседа! Он настоящий псих! – Сатору отрицательно покачал гловой, вспоминая злые карие глаза. – Я спать с ним в одной комнате не могу! Вчера он выволок меня голого за волосы из комнаты за то, что я просто вышел из душа и увидел, как он сигаретой пропаливает себе ногу! Знаешь, где я сегодня ночевал?! На полу в соседней комнате с парнем, который всю ночь смотрел на меня, как на кусок мяса и улыбался, предлагая купить у него травку! У него все тело перештопанное, словно он сын Франкенштейна, и все потому что Сугуру меня не пускал! Прошу, умоляю, отец забери меня! Я только глаза закрываю и представляю сразу, что он начнет меня душить во сне! – слезы катились по нежным покрасневшим щекам, голос дрожал, а сердце уже точно разорвалось на части. Думать об этом было обычным пустяком в сравнении с тем, чтобы сказать вслух. Еще такие свежие воспоминания резали, пугали и обещали альбиносу счастливое будущее в этой школе. — Сколько не проси, я тебя не заберу. Тут ты закончишь старшую школу, всего один год, Сатору. Школа жизни. Подросток был готов упасть на колени, хватать своего отца за ноги, целовать его руки, заливая их слезами, но вдруг понял, что не будет так, как ему хочется. Все закончилось. Он проиграл. Это было его будущим. Отвратительным, страшным и серым. Альбинос стиснул зубы и поморщился, глухие рыдания вырывались из грудины и становились только громче. — Пожалуйста, я умоляю, хотя бы комнату отдельную… – безжизненно стонал он. – Ты ведь можешь заплатить… У тебя же есть деньги… Пусть меня переселят от Гето, я не могу с ним рядом находиться… – он схватил отца за рукав пиджака, но тот забрал свою руку, отмахнувшись от сына, как от бродячей собаки. “Что я тебе сделал?! За что ты так меня ненавидишь?!” – крутилось без остановки в его белой голове с первого дня здесь. — На потакание твоим прихотям у меня их нет, – в голосе лед, без эмоций и интонаций. Неужели ему настолько плевать? Неужели он так сильно уверен в своей правоте, что может так легко закрыть глаза на все, что услышал? Сил умолять больше не было. Тело обмякло, мир словно начал крутиться вокруг с сумасшедшей скоростью, заставляя мысли путаться. Сатору никогда не думал о деньгах, никогда не считал и не задумывался о том, сколько и что стоит, ведь слова "нет" в его жизни не существовало, если это можно было купить. Неожиданный новый поворот в истории Годжо Сатору выбивал почву из-под ног, новые правила были введены слишком неожиданно, а он и на игру не соглашался. — Ты не можешь так со мной поступить… – обессиленно прошептал альбинос, вновь ощущая ту боль, которой пропитался, когда глядел на самую прекрасную на свете беловолосую женщину в гробу. Вдруг он вспомнил ее последние слова, последний теплый и испуганный взгляд голубых глаз, его крик послышался в ушах, и следом холод его отца. Сатору ненавидел его, ненавидел каждой клеточкой тела за абсолютное безразличие ко всему, что не было деньгами. – Я ненавижу тебя! – решил он сообщить. – Ненавижу! Ты выкинул меня! Как надоедливую кошку сдают в приют! Ненавижу! Ты мне не отец! Лучше бы ты умер! Сатору вдруг почувствовал себя злым, как никогда: тело сжалось в сильном спазме, кулаки автоматически стиснулись, зубы сцепились, как у рычащего животного. Он был грустным, расстроенным, растерянным, убитым горем, но никогда в минорных эпизодах его жизни не было места злости. Алая буря затянула его в самый эпицентр, заставляя рычать от ненависти. Для него это было чем-то новым: вот так взять и вывалить на отца все, что было на уме. Он не любил его, но уважал, точно не любил, но почему-то побаивался. Но, кажется, ему уже вообще нечего было терять. Что он еще может с ним сделать? Хуже уже и так не придумаешь. — Годжо Сатору, хватит, – холодно и строго, темные глаза были полны недовольства. Злость растворилась так же быстро, как и накрыла его – на ее месте снова был обычный страх. Одного взгляда хватило, чтобы выбить из него весь гнев. Младший Годжо почувствовал себя ничтожеством. Тепличным растением, которым и считал его отец. Пауза, тишина, еле слышно тяжелое дыхание блондина. — Мне жаль, что до этого дошло, но твоя жизнь больше не сказка. Твоя мать сделала тебя слабым, она тебя сломала своей “любовью”, а я разбираюсь с последствиями. И вот так просто он встал и вышел. Любовь мамы – это был весь его мир. С самого момента появления на свет это было его Солнцем, его звездами, всей его жизнью. Сатору не считал, что она ломала его, а наоборот – строила, боготворя и оберегая. — Козел, – Годжо, стиснув кулаки, продолжая лить слезы, так и стоял, а потом начал смеяться, в нем что-то надломилось и на место поджатым губам пришла широкая улыбка. Он хохотал так, словно услышал самую смешную в своей жизни шутку, и этой шуткой был он сам. Из замка, окруженный слугами, роскошью и элегантностью, он вдруг оказывается в подвале, полном чудищ. Главный герой паршивой комедии или фильма ужасов? Что ж, скоро он узнает. Слезы продолжали катиться, а хохот вырывался из горла, и он все никак не мог прекратить. В кабинет зашел директор Яга, он медленно подошел к парню и положил тяжелую руку ученику на плечо: — Ты не один тут, Сатору, тебя никто не бросал, – тихим и уже не таким серьезным голосом, как бывало обычно, – ты всегда можешь прийти ко мне поговорить. Годжо перебирал в голове все, что так хотелось сказать: про сумасшедшего соседа, который любит причинять себе боль и пытался его задушить, про то, как он голым его выставил за дверь, про то, как ему страшно даже проходить возле Сукуны, про травку, которой торгует парень из 506-ой комнаты – про все, разрыдаться еще сильнее и попроситься в другую комнату, но… — Знаете, я такой балабол, – Сатору игриво пошевелил плечами, поправляя очки на переносице, – вы потом пожалеете, что предложили мне это, так что сделаю вид, что ничего не слышал! – он широко улыбнулся и взглянул на дорогие часы на руке. – Вот это да! Я же опоздал на первую встречу с мозгокопателем! До встречи, Яга-сенсей! И вот так, словно ничего не было, вытерев мокрые следы с лица тыльной стороной руки, разбитый и униженный, брошенный и сломленный, Сатору последовал к кабинету психолога. Сердце колотилось, как сумасшедшее, за грудиной так болело, что было сложно дышать, голова гудела настолько сильно, что хотелось залить себе в голову растворитель и уничтожить свою личность… Но с каждым шагом он заставлял себя улыбаться все шире.

***

Часы цокали. Полная тишина. Только Мио с чашкой чая смотрит на часы и слегка хмурится. 7:32, до конца сеанса осталось тринадцать минут, а никто так и не пришел. Но она все еще ждет, что новый пациент явится. Неожиданно для нее самой двери открываются без стука: — Я готов исповедоваться, святой отец! – в кабинет входит высокий юноша с белой шевелюрой, в солнцезащитных очках и широкой улыбкой. Давно в ее кабинет не входили так широко улыбающиеся люди, но в таких улыбках чаще всего было куда больше печали, чем в слезах. – Или как это тут работает? – длинноногий альбинос оглядывает кабинет: – Миленько, не похоже на остальную тюрьму, – он подпрыгивает к креслу и указывает на него пальцем, – мне сюда? Она внимательно осматривает подростка и следом мягко улыбается: — Спасибо, что пришел, я – Мио Хаяси школьный психолог, присаживайся, – хрупкая рука указывает на два кресла перед ней. — А я – Годжо Сатору, величайшее разочарование семьи Годжо, груша для битья соседа-социопата и еще я красивый, – школьник падает в развалку на кресло, несколько раз меняя позу, прежде чем замереть. – Я опоздал? — На тридцать две минуты, уже тридцать три, – женщина кидает быстрый взгляд на часы, а следом снова на голубоглазого. Он выглядел нервным, но умело это прятал. — У меня проблемы с пунктуальностью, а еще социализацией, и я слабак, а еще я знаю пять языков, хочешь повторю какой я никчемный на каждом из них? – подросток широко улыбается, быстро-быстро тараторя и то и дело меняя позу в кресле. Как бы он не пытался умоститься – было неудобно, тело ныло, кожа горела. — Не стоит, я тебе верю, пять языков – это очень круто, – Мио делает какие-то пометки в блокноте, – почему ты решил, что ты никчемный? Он бесцеремонно закидывает ноги на небольшой столик перед ним, стоящая на нем чашка с чаем подпрыгивает. — Просто мой отец, – Годжо на секунду зависает и смотрит на потолок, – мой отец решил… Решил что мама сделала меня “слабым” и отправил сюда. И все. Игра закончилась, теперь я тут. Кажется он назвал это “школа жизни”, если меня не подводит память. Разве я не выгляжу никчемным? Женщина внимательно смотрит на подростка и выдает свой вердикт: — Вовсе нет, тебе больно. Сатору на секунду хмурится, анализируя ее слова, но следом отрицательно машет головой. — Ой, нет! – он махнул рукой, жестом показывая что-то типа “прекрати”. – Смешно же, правда? Представь, я со всеми своими дорогими игрушками, ношу мамино голубое кимоно, играю на фортепиано, летаю на приватном джете, учу языки, делаю маски для волос и лица, без любого навыка драки – оказываюсь тут, в лагере “измени и выживи”! Классная сюжетная арка, – альбинос начал заливаться смехом. Не природным – искусственным, это было слишком очевидно. — Ты не обязан сейчас смеяться, – голос ее был мягким, давно с ним так никто не разговаривал, – тебе можно просто… — Что? – Сатору перебил ее, его голос звучал уже жестче. – Плакать? Кричать “мама”? Или лучше начать бить всех вокруг? – Годжо криво улыбается. – Засовывать кому-то в рот грязные носки, потому что не умеешь говорить? Выкидывать за волосы голого соседа по комнате в коридор и запирать комнату на ночь? Тушить себе об ноги сигареты, потому что не знаешь, как справиться со своим сумасшествием? Небольшая пауза. Напряженная, но Годжо этого не ощутил. — Ты сейчас говоришь про кого-то конкретного? — Да, мой сосед-социопат – Гето Сугуру. Он отлично справляется! Может и я так когда-то смогу. Но, честно? Я лучше обосрусь, чем стану таким, – пауза, улыбка слабеет. – Так что я лучше буду смеяться, – наконец-то он снимает солнцезащитные очки и Мио видит красные глаза. – Я просто хочу… Хотя бы одну ночь поспать нормально, без страха. Без носков во рту, не на полу в соседней комнате, потому что меня не пускает Сугуру, без голоса отца в голове и это его любимое “тепличное растение”... – улыбка окончательно сползала. – Я хочу домой: я тут просто не выживу. Мне нельзя быть здесь. Женщина с грустью осмотрела подростка: его руки подрагивали, он то и дело перебирал собственные пальцы, то впиваясь в них ногтями, то дергая за кутикулу, ноги нервно скакали по полу, пританцовывая чечетку, а нервный голубой взгляд метался по кабинету в разные стороны. Альбинос выглядел запуганным маленьким ребенком, которым и являлся, хоть и пытался изо всех сил скрыть это за маской шута. — Ты просил отца забрать тебя? — Просил? – Сатору улыбается еще шире прежнего, улыбка походит на сумасшедшую. – Я в него вцепился, как ребенок! Плакал, сопли, слезы, все шоу, это буквально только что было, я сразу от него, – он надевает очки назад. – Но он – скала! Он же Годжо! “Тебе это нужно, Сатору, это школа жизни, Сатору”, – короткий нервный смех. – Когда ты ломаешься, то все хотят чтобы ты вдруг стал сильнее, но никто не учит, как собрать себя по частям, чтобы стать хотя бы таким, каким ты был раньше… – задор в голосе пропадает, улыбка снова исчезает. – А если я не хочу быть сильным? Вдруг мне нравится быть слабаком? Вот чем занимаются сильные, – он поднимает растрепанную длинную челку и демонстрирует синяк на лбу, а следом улыбается, – я не такой. Я позор семьи Годжо, разочарование, тепличное растение и бла-бла-бла, – закатил глаза, саркастично рассмеявшись. — Ты шутишь, чтобы не показать, как тебе больно на самом деле? — А у меня есть выбор? – он снова надевает очки, пряча голубизну поникших глаз. — Ты ведь можешь рассказать, что ты чувствуешь на самом деле, – она коротко кивнула. – Я тут и я тебя выслушаю. Сатору болезненно хохотнул. Ему не нравилось, куда заводил их диалог – там было слишком больно. — Все классно, – он откидывает голову на спинку кресла и смотрит на потолок, – школа жизни. Я тут получу кучу-у-у полезных уроков! – Годжо прикладывает ладонь ко лбу и морщится от легкой боли. – Представляешь какая глупая могла бы быть смерть: меня чуть не отправили в реанимацию за съеденный сэндвич! А мой череп хрупкий, нежный и деликатный как фарфор! – улыбка на его лице стала снова обычной – блестящей, немного наглой, но глаза он не отводил от потолка. — Что случилось? – Хаяси внимательно следила за подростком, периодически делая записи в блокноте. — Психологический теракт! Сэндвичный. В главой роли – мой лоб, – Сатору снова дотронулся до своего синяка под челкой, практически с гордостью. – Вот представь: – он выравнивается, ставит локти на колени и наклоняется к Мио поближе, – ты заходишь в комнату, видишь холодильник, видишь сэндвич и мозг такой: “бери!”, и ты берешь. Потому что… любовь. Мио молча слушала, не перебивала. Ей хотелось разгадать этого подростка. За шутками, улыбками и бесконечным хохотом была глубина, которую Годжо умело прятал за шутками и искусственной легкостью. — А потом – сюрприз! – альбинос показывает взрыв руками. – Приходит настоящий хозяин. Большой. Молчаливый. Квадратный. Берет меня за затылок и вежливо знакомит с поверхностью стола. Без слова! Просто – бам! – он показывает на невидимом Сатору слева от себя прием, который на нем применил Нанами. — Сатору… – начала Мио, но ей не дали договорить. — Но знаешь что?! – Годжо отвел от нее свой взгляд, глаза его блестели, но не от радости. – Это было как… как поцелуй. Но деревянный. Такой, который оставляет воспоминания. И след, – снова смешок и улыбка. — Тебе было больно? — В физическом смысле? Глупости, – он делает паузу и прикладывает одну руку к груди. – А вот морально – чувствую как мое сердце плачет каждый раз, когда вижу холодильник, – Годжо картинно изображает печаль. Мио вздохнула и внимательно посмотрела на альбиноса. — Ты всегда шутишь, когда тебе страшно? Сатору на мгновение умолк. — Неправда, – уже немного тише, – я всегда шучу. Даже когда хорошо, что… что бывает не так уж и часто в последнее время, если честно. Мама… мама так радовалась, когда я был веселый, но я… ей плохо было часто и… – он то и дело запинался, каждую секунду меняясь в лице. – Я старался всегда рассмешить ее, она так искренне любила меня и может… я не знаю! Я не разбираюсь в этом! – Годжо отмахнулся. – Вернемся к моему черепу! Хаяси коротко кивнула, снова что-то записала. — Ты испугался? — Как бы нет… – он сделал паузу. – Ну может немного. Он даже не кричал, просто – ударил. Без предупреждения. Как в старых фильмах про якудза, где все в костюмах и ни единого лишнего слова. Сатору поставил ноги в обуви на кресло, поджав к лицу колени, и поставил на них подбородок. — После этого ты продолжил шутить? – голос Мио был спокойным и сочувствующим. — И снова мы возвращаемся к этому, мне придется повторяться! А что мне остается? – в его голосе появилась надрывная легкость. – Кричать? Плакать? Бежать к маме? – он улыбнулся, в этот раз не было и намека на искренность. – Она же… ну ты наверное знаешь. Я просто остаюсь, улыбаюсь, шучу, делаю вид, что все в порядке. Потому что иначе все становится слишком страшным. Мио наклонилась вперед: — Ты не ощущаешь себя в безопасности? — Тут? – Сатору развел руками. – Я ощущаю себя как в парке развлечений, где все аттракционы сломаны, а операторы с криминальным прошлым. Но билет уже куплен! – он неожиданно замолчал, вцепился пальцами в колени и улыбка пропала, подросток внимательно смотрел на психолога. – Я просто хочу, чтобы хоть кто-то относился ко мне нормально. Не кричал, не выгонял, не бил, а просто… Просто поговорил, – Годжо сглотнул. – Я ночевал сегодня в соседней комнате: со своим сумасшедшим одноклассником Махито и его соседом. Так вот его сосед – парень младше меня на два года – Оккоцу Юта, он услышал как я колочу в свои двери и пустил к себе переночевать, одежду свою дал, поговорили даже немного… И я… – он прервался, глотнул воздух и улыбнулся. – Я подумал, что может я и не такой уже и отстой. Может даже достойный друга. Я… Я не знаю, как это делается, у меня-то и друзей никогда не было. У растений же нет друзей, верно? Он глядел на нее с надеждой, мечтая услышать что-то обнадеживающее, что-то, что поможет ему не сойти с ума. — Ты точно достоин друга, Сатору, даже больше. Но тебе стоит научиться доверять людям и не только шутить. Годжо медленно снял с переносицы темные очки и безразлично кинул их на стол, голубые глаза блеснули на свету, подросток казался таким уязвимым и открытым. – А если… если я перестану шутить и никто меня не выдержит, – он потирал длинными белыми пальцами бледную переносицу. – Если это будет настоящий друг – выдержит. И не ударит, – женщина мягко улыбнулась, – даже за сэндвич. Годжо еще пару секунд смотрел на Хаяси с надеждой в глазах, без маски, без улыбки, но это было всего несколько секунд. Потом вернулся в образ. — Кажется, – подросток резко оборачивается, – кажется мне уже пора! Славно поболтали, Мио, мне уже становится лучше, я еще к тебе загляну, может даже два раза в неделю буду ходить, это у Яги нужно записаться или у тебя? – он встает, надевает очки, и, как ни в чем не бывало, идет на выход. — Сатору, задержись еще немного, у тебя не будет проблем, если ты опоздаешь на урок, – Мио внимательно осматривает Годжо, – я должна у тебя спросить: когда ты говорил про “тушить о себя сигареты”, что ты имел в виду? Перед глазами у блондина всплыла жуткая картина, по телу пробежались мурашки. — Имел в виду, что вчера вышел из душа, а там мой любимчик, мой сосед, хмурый, широкий, мрачный социопат, спустил штаны и прижигает себе ногу сигаретой. Артхаус! – Годжо театрально изобразил сцену. – Это ведь конфиденциальный разговор, верно? Ему хотелось прикусить свой длинный язык, который всегда успевал говорить до того, как тот что-либо обдумает. — Ты уверен, что видел это? – голос Мио был спокойным, но строгим. Было очевидно, что дело серьезное. — Много кто считает меня идиотом, но я не слепой. Это наверное одно из условий, чтобы быть альфой, но… кажется это не ок, да? У него не нога, а месиво! Кровавое месиво! Похож на стейк, который жарил дерьмовый повар! — Сатору, это не смешно, то, что ты только что мне рассказал – это очень и очень серьезно. Самоповреждение – это прямая угроза жизни, я не могу не отреагировать, – с каждым новым словом ее голос становился все серьезней. Годжо сглотнул. — Погоди, а наш разговор он же… конфиденциальный? Я в кино видел! И я просто так сказал, я не думал, что… ты будешь что-то делать. Парню стало страшно. За себя и за последствия, с которыми ему теперь предстояло столкнуться за свой болтливый рот. — Я знаю, – Мио мило улыбнулась, но в глазах у нее было что-то совсем иное, – спасибо тебе за доверие, ты ни в чем не виноват. Я благодарна тебе за то, что ты поделился, но теперь это моя ответственность. Я должна обратиться к администрации по протоколу. И я должна поговорить об этом с Сугуру. Это не наказание, это помощь. Ты сделал все правильно. У Годжо загорелось лицо. Он уже начал представлять, какие муки для него подготовит сосед на этот раз. Как тот крепкими руками держит его за горло, прижимая к полу, пока он жадно пытается бороться за последний в своей жизни вдох. — Помощь, ага, я живу в аду на земле, а у тебя тут помощь по протоколу! Знаешь какой он? – его голос дрогнул. – Он возненавидит меня еще больше! Он сотрет меня в порошок! Я не шучу! Его взгляд снова стал настоящим, нервным, скрыть это ему не удалось даже за темными линзами дорогих очков. — Ты боишься, что он тебя возненавидит? Годжо выдал смешок. Сугуру и так его ненавидел, но страшно было не от этого. — Я живу с ним в одной комнате, он просто убьет меня, когда поймет, что я тебе рассказал. Никак нельзя без этого? – Сатору напрягся еще сильнее. У него проблемы. Ему конец. — Я не стану говорить Сугуру, что именно ты рассказал. Это не про тебя, это про его безопасность. Почему-то от ее слов не становилось легче, но он решил поверить. А что еще остается? — Притворись, что ты экстрасенс: окей? – альбинос натянуто хохотал. – Это ведь твоя работа – лезть людям в головы? — Я защищу твое доверие, Сатору, – Мио тепло улыбнулась и кивнула головой, но подросток ей не поверил, – и сделаю все, чтобы помочь ему и не навредить тебе.

***

Еще с вечера за окнами было облачно. Кабинет директора школы был залит холодным серым светом. Яга Масамичи занимался скучной бумажной работой, мечтая, чтобы этот день и закончился таким же скучным и однообразным. Но у судьбы были другие планы. Кто-то стучит в его кабинет. — Добрый день, я должна с вами поговорить, – голос Мио был серьезным. Ему сразу не понравился ее тон, хоть она и была профессионалом, но Яга тоже был не дураком – он увидел в ее взгляде что-то очень нехорошее. — Прошу вас, Хаяси, – он откладывает ручку, понимая, что разговор пойдет по поводу одного из учеников. – Кто? — Гето Сугуру, самоповреждение, он тушит сигареты о кожу на бедрах. Я узнала об этом не как о подозрении, а как о свидетельстве, – голос ее был твердым, не таким, каким она общалась с подростками. Яга несколько раз ругнулся, он положил ладони поверх собственных колен и внимательно посмотрел на женщину перед собой. — Вы уверены, что это не преувеличение? Ученики часто придумывают и преувеличивают… – ему так не хотелось верить, что это была правда, но он не мог сделать вид, что ничего не слышал. — Я видела, как реагировал ученик, который об этом сообщил. Уверяю вас, это не фантазия, – брюнетка отрицательно покачала головой. — Черт побери, Сугуру… – мужчина прикрывает глаза и сжимает губы. – С ним с первого дня было сложно, первый год еще куда ни шло, второй – ужас, но сейчас… С каждым днем все хуже, – он встает из-за стола. – Что дальше? Масамичи прекрасно знал протокол, это был не первый случай за его практику, но говорить было сложно. — Неофициальная встреча с ним. Один на один. Я не хочу его пугать, но если все подтвердится – действовать по протоколу. Если он будет отрицать, то все равно настаивать на вмешательстве медицинского специалиста. Я позвоню в кризисный центр, они пришлют психиатра для оценки его состояния. И в социальную службу. — Мы не можем позволить, чтобы ситуация с Джунпеем повторилась, – по мускулистому телу мужчины пробежались мурашки. – Хорошо, после беседы составим официальный отчет, сообщи мне, когда… – директор на секунду умолк, голос его стал мягче. – Позвоню госпоже Гето и приведу его к тебе, отмени все встречи с учениками на сегодня. Это будет долгий день.