Я проклял тот день, когда впервые тебя увидел

Понемногу Годжо начал привыкать к постоянному шуму вокруг – голоса, которые не замолкали ни на секунду, крики, то счастливые, то разочарованные, шепот где-то за спиной, нескончаемый топот ног, бесконечный бубнеж… Первые дни это удивляло, это казалось захватывающим, последующие – пугало и казалось слишком диким, неприродным, следом раздражало. Но выхода не было, и все что оставалось – смириться со своей новой нормальностью. Обыденность, где ты часто слышишь только собственные мысли, закончилась. Сатору сидел в шумной столовой и болтал с младшеклассником Оккоцу Ютой – хоть кто-то ему казался нормальным среди всего этого сборища сумасшедших. Он не спрашивал у парня, что он тут забыл и как оказался – страшно было узнать какую-то жуткую подробность его прошлого, после которой он не сможет на него смотреть как раньше. Просто искренне радовался, что его слушают, что не игнорируют в ответ, радовался каждому внимательному взгляду огромных серых печальных глаз и каждой смущенной улыбке. Брюнет был внимательным, заботливым, Годжо видел в нем лучшего друга главного героя из фильма про школу, когда себя считал звездой этого фильма. Четвертый день без Сугуру, три ночи спокойного сна (практически спокойного) придали альбиносу столько же энтузиазма и счастья, сколько раньше не приносили даже приватные концерты его любимых исполнителей или полет на личном самолете на остров, который принадлежал его семье. Как легко порадовать человека – сперва отбери у него все, а следом дай какие-то объедки. — Когда… – Годжо облизнул розовые губы, боясь поднимать эту тему в столовой, где всюду были лишние уши, младшеклассник уже обьяснил новом удругу, что стоит думать о том, что и как громко ты говоришь, – когда вернется мой сосед, если у него снова сорвет крышу, то… я могу прийти к тебе переночевать? Не обещаю, но надеюсь, что в этот раз я буду в одежде. Годжо не знал как дружить, он не умел выстраивать близкие отношения с людьми: у альбиноса просто-напросто не было такого навыка и возможности. Его друзьями всегда были взрослые (учителя, подруги мамы, охрана, прислуга), которые относились к нему с толикой сочувствия и воспринимали как ребенка, а не равного себе или же, как мама, с обожанием. Другие дети избегали Сатору всевозможными путями в силу когда-то просто отвратительного характера. То, как он, будучи семнадцатилетним, пытался подружиться в стиле пятилетки: заговорил со мной – теперь ты мой лучший друг, выглядело абсурдно, но и очаровательно одновременно. Нескольких людей он смог зацепить своей непосредственностью, болтливостью и большими голубыми глазами, полными смешинок, за которыми прятался страх. Сатору не понимал, что с ним не так: то он притягивает людей – как вот девочек, например, но почему-то они вообще его не интересовали, а кого-то наоборот отталкивает и вызывает рвотный рефлекс своими нескончаемыми речами. — Конечно, Сатору, – мальчишка широко улыбается в ответ, сине-серые глаза светятся добротой, он машет своему розоволосому однокласснику, чтобы тот подсаживался к ним за стол. – Ты не мешаешь мне, а Махито… думаю ему пофиг. Забей на него. Одноклассник Юты – Итадори Юджи, единокровный младший брат Рёмена Сукуны, был как две капли воды похож на своего брата, только лишь был ниже на голову, куда уже в плечах и отличался более мягкими и изящными чертами лица, а также более мягким характером и не свойственным для старшего брата дружелюбием: — Я взял пончики на всех, – Итадори широко улыбается и садится возле Юты, поставив на центр стола поднос с еще теплой припудренной выпечкой, – угощайтесь. Годжо чувствовал себя спокойно с этими двумя. Это приносило куда больше радости, чем что-либо за последнее время. Он старался каждую свободную минуту проводить вместе с ними, так искренне радуясь их компании, ощущая себя нужным, смешным, интересным. Это было по-настоящему – никакого глянца, никаких натянутых вынужденных улыбок, только искренний смех Юджи и порозовевшие от смущения щеки Юты. Время без Сугуру было прекрасным, но это затишье настораживало, словно обещая принести такую бурю, от которой крыши домов будет срывать в два счета. — Про что говорили? – Юджи надкусывает десерт и с интересом смотрит на ребят, приподняв розовые брови. — Напрашиваюсь спать у Юты в ногах, когда Гето вернется, – Сатору сглотнул. – Он точно вернется, – альбинос уже успел несколько раз в красках рассказать про первые два дня в школе, даже пару раз перестал улыбаться, воспользовавшись советом своего психолога, Хаяси Мио, не только лишь шутить, но пока это давалось слишком сложно. — Ты можешь приходить и ко мне! Устроим ночевку! – Юджи захлопал длинными густыми ресницами, видимо представляя, как они всю ночь читают мангу, играют в настольные игры и хохочут до самого рассвета, но было в его плане одно жирное “но”. — Даже не знаю, что хуже – спать в одной комнате с Сугуру или с Сукуной, – голубоглазый прикусил губу, но вскоре вновь заулыбался. — Старший брат не такой страшный, как кажется, – Юджи пожимает плечами, в улыбке демонстрируя все свои зубы, а потом его лицо меняется, когда он вспоминает практически двухметрового подростка с тату по всему телу, с хищной улыбкой, которая имеет больше схожего с оскалом, и низкий хриплый голос, который приводит в ужас, – ну, наверное, вам так не кажется… Но он очень хороший! Просто его нужно узнать получше! Годжо отрицательно качает головой. Уж лучше спать со своим психопатом в одной комнате – там, кажется, уже хотя бы ясно что делать, чтобы не трогали: молчать и раскладывать вещи на свои места. С этим можно жить. — Неужели больше всех с соседом повезло тебе? – Сатору приподнял очки и оценивающе рассмотрел друга. Щеки Оккоцу покрылись легким розовым румянцем, как и, кажется, было каждый раз, когда к нему кто-то обращался по любому поводу. Он был тихим, но напористым, как горный ручей, который то шумно гнал свои воды через обрывы и водопады, то тихими струями полз через равнины. — Махито безобидный, – смущенный парень хмыкнул, – просто странный, но… Кажется тут все такие, – Оккоцу был в этой школе первый год, как и Сатору, только вот впереди у него было еще целых три, когда Годжо нужно было продержаться всего год. В голубых глазах слишком четко всплывает картинка облизывающегося парня, который смотрит на него серым и синим глазом, что-то тихо нашептывая очень и очень неразборчиво. И это он безобидный? — Вот бы мой сосед был просто странным, – альбинос кладет руки на стол и обреченно выдыхает, уперевшись в них лбом, – а не сумасшедшим социопатом… Мне страшно от одной мысли о том, что он вернется. Не знаю где он, но лучше пусть не возвращается. Годжо отказался верить в то, что маленький секрет, который он рассказал психологу, был как-то связан с отсутствием соседа последние дни. Это ведь не настолько серьезно! — Сугуру стремный, – Юджи начал запихивать в себя по два пончика целиком, продолжая говорить с набитым ртом, это было весьма в его стиле – большого вечно счастливого ребенка, но, в отличии от Сатору, его счастье выглядело искренним, – братик говорил держаться от него подальше. Годжо почувствовал, как холодный пот собрался на лбу. — Сукуна его боится? Он умеет? – стало еще страшнее. Неужели Гето хуже сидевшего в колонии огромного переростка Рёмена, который бьет одноклассников на глазах у учителей и пререкается даже с директором Ягой? — Не думаю, просто меня предупредил. — Знаешь… - Оккоцу блеснул большими глазами и поправил длинную растрепанную челку, оглядываясь по сторонам, – я думаю ему нравится, что ты его боишься. Я когда Махито первый раз увидел – испугался, я не хотел чтобы меня сюда переводили, я слышал про это место и понимал, кого тут можно встретить… И тут Махито: он даже облизнулся, когда я вошел… Назвал меня “сладеньким”, подскочил, к стенке телом придавил и сказал, что любит играть с такими как я… Я оттолкнул его и сказал, что не боюсь, хотя мне было страшно до усрачки, но тогда он отступил… - мальчишка замялся. – Я знаю, что это так работает, поверь. Такие как Гето чуют страх! А если им этого не показывать, то они понимают, что нет той реакции, на которую они рассчитывают – и теряют интерес. Мы с Махито уже месяц живем душа в душу. Надеюсь дальше так и будет. Просто не показывай свой страх! Неужели все было так просто? Нет, Сатору в это не верилось. Он и так первое время слишком долго держался, не пролив ни единой слезинки. — Ага, ага, Сукуна мне говорил, что чувствует, когда его боятся! - Юджи аж подскочил на месте. Говорил это с какой-то безумной гордостью. Пока парни обсуждали то, как пахнет страх добычи, сзади бесшумно приблизился длинноволосый хмурый хищник. Он выглядел опасно. В руках Сугуру был поднос с едой, который он кинул по центру на стол прямо на пончики Юджи, еда посыпалась с тарелок, алюминиевый поднос зазвенел, как гонг перед началом боя, все втроем вздрогнули от неожиданности. А вот и вернулся его ненаглядный сосед. — Ну что, крыса, заложил меня значит, – Сугуру садится рядом, перекинув одну ногу через лавку и смотрит куда-то в даль, оминая взглядом Сатору, но находясь слишком близко к нему – буквально дышит в бледное ухо, говорит размеренно и не торопясь, с тем устрашающим льдом в голосе, от которого мурашки бегут, – и что ты теперь думаешь с тобой будет? – его тон был слишком спокойным – это был плохой знак. Годжо так и не успел что-то ответить, как ему на плечо упала тяжелая рука соседа, словно наковальня. — Думаешь, что если будешь плакать психологу, она тебя защитит? Годжо повернулся к Сугуру, улыбнулся, слегка приподняв брови, но карие глаза не искали встречи с голубыми: — Я вообще не понимаю о чем ты, наверное Нанами слишком сильно приложил меня головой о стол, – и вновь эта искусственная улыбка. Он прекрасно понимал, о чем идет речь, но решил последовать совету Юты и храбриться до последнего. Гето выглядел бледным, злым, но одновременно слишком спокойным, как для себя. Растрепанные угольные пряди выпадали из-под надетого мятого капюшона, от старого собранного образа не осталось и намека. Под глазами были темные тени, которые делали его глаза практически черными. Острая линия подбородка стала еще острее, скулы выделялись ярче - он похудел? Губы выглядели сухими и потрескавшимися, словно их беспрерывно покусывали несколько суток подряд. Может он заболел? — Из-за того, что ты так любишь трепать языком, – его рука плавно переместилась с плеча на шею сзади и стиснула ее мышцы с двух сторон длинными пальцами, – у меня теперь проблемы. Годжо резко поморщился от острой боли, которая волнами отдавала в голову и поясницу. Не так ему делали массаж в старые времена! — А, ты про свои маленькие секреты с сигаретками? – блондин улыбнулся еще шире, кажется сейчас из уголков рта пойдет кровь, в ответ Гето стиснул его только сильнее, пробираясь пальцами глубже в мышцы. – Расслабся, ты преувеличиваешь, Сугуру! Я просто… поделился. У нас же тут группа поддержки, разве нет? Нам тут всем помогают стать лучше! — Закрой рот, – холодно прошипел ему Гето, сдавливая шею Сатору все сильнее, и сосед сглотнул. И когда же было хуже: когда он в припадках бегал по комнате с белой копной волос в руке или же сейчас, когда хладнокровно угрожал в столовой за ужином? — Слушай, что они с тобой сделают? Все мы тут немного… поломанные. Чего так злиться? Отремонтируют тебя и все будет супер! – альбинос снова почувствовал, как боль из шеи словно стрелой отдала в голову, — Ты думаешь, ты безнаказанный? Что ты все еще в своем замке, полном слуг, а все вокруг твои клоуны? Тут нет ни слуг, ни мамы, ни папы, ни имени. Тут – ты никто. Страх щекотал горло, распространяясь по телу прямо от того места, где лежала горячая рука Гето, такая сильная и твердая хватка. — Ну, никто, так никто, – Сатору хрипло засмеялся, его начало потряхивать, пытаясь убрать руку Гето со своей шеи он дергал плечами, – главное – со стилем! Сугуру не упустил реакцию тела альбиноса, этого он и хотел – напугать, ощутить животный страх добычи, которой жить остались считанные секунды. Пусть треплется и шутит сколько угодно, но тело никогда не обманывает, выдавая все грязные секреты. — Трясешься, как собака, но язык твой как всегда не угомонится… – шептал Гето, но несмотря на весь шум в столовой, блондин четко слышал каждое слово, как и два его юных друга с широко открытыми глазами. — Хочешь, я тебя по-собачьи приласкаю, будешь гладить мою белую шерстку, а я буду лизать твое лицо, – Сатору выгибается, все пытаясь избавиться от железной хватки. Он что, приклеился к нему?! Брюнет наклоняется ближе, заставляя Сатору ощутить каждый его вздох - горячий, злой, он был в каких-то миллиметрах от его уха. — Можешь строить из себя клоуна сколько душе угодно, но в следующий раз, когда откроешь не вовремя рот – я заставлю тебя его закрыть навсегда. У Сатору на секунду округлились глаза - это уже была прямая угроза смерти? Он правда на такое способен? Убить его? В этой школе и таким промышляют? И, как и бывало ранее, чем сильнее было чувство страха – тем громче и абсурдней была шутка: — А ты просто табличку на дверь в следующий раз повесь: “ведутся выжигательные ра… – Годжо не успевает договорить, ведь сосед применяет на нем прием, который уже успел стать Сатору родным. Подняв руку выше с шеи на затылок, Гето, приложив куда больше силы, чем это было с Кенто, бьет бледное лицо об стол. Альбинос со всей силы врезается в тарелку с ужином, слава подсохшему омлету со шпинатом – он смягчили удар для утонченного тонкого носа. — Еще раз меня сдашь – и плакать будешь уже не Мио. Будешь в записках всем объяснять, как живется без языка, – брюнет резко убирает руку и отходит. – Теперь начнется твой персональный ад, Годжо. Наслаждайся. Оккоцу и Итадори молча наблюдали за происходящим, сидя по другую сторону стола, так и не отважившись хотя бы слово сказать. Обоим очень хотелось защитись Сатору, но они замерли от давящего на голову холода Гето. Подростки были в этой пищевой цепи в самом низу – первый год в старшей школе, первый год в этой школе, не хватало еще перейти дорогу какому-то ненормальному и стать его новой игрушкой. Сугуру вернулся в очередь за ужином, как ни в чем ни бывало – словно только что не угрожал расправой своему соседу по комнате. — Ну что, – блондин начинает убирать с лица омлет, – я изо всех сил не подавал виду! Но он все равно догадался! Неужели я правда чем-то пахну? – Сатору поднимает руку и обнюхивает себя – как и обычно, дорогой одеколон и богатство. – Мы уже так близки с Сугуру! Он читает язык моего тела! Несколько секунд Юджи и Юта молчали, словно оцепенев, испугавшись за друга. — Сатору, – Оккоцу отрицательно покачал головой и поджал губу, – он не такой как Махито… — Буду продолжать держаться от него подальше, – Юджи протянул Годжо салфетку. – Мне жаль. Если нужно – приходи ночевать к нам с братом. Сукуна правда хороший. — Да ладно, мы уже почти лучшие друзья, – голубоглазый хохотнул, вытирая очки рукавом рубашки. – Как вернусь в комнату, так он обниматься еще полезет! Подростки все вместе болезненно рассмеялись. Вместе они чувствовали себя увереннее, сильнее, были частью чего-то большего, чем просто “я”. Сатору наслаждался жизнью в школьном дворе без соседа настолько, насколько мог – он играл с Юджи в баскетбол, заполняя пространство своими шутками и хохотом, поочередно втроем с Ютой они читали мангу, прогулялись по школьному двору раз сто то в одну сторону, то в другую, обсудив общих учителей, высмеивая их глупые повадки и манеру разговора, а когда время близилось к отбою – охранник лично сопроводил каждого из них до двери в комнату, догадываясь, что ученики планирует находится за территорией общежития после отбоя. Альбинос не хотел признаваться, что боится Сугуру, не то что друзьям, а даже самому себе. Внутри него боролось два чувства – я бесстрашный и сильный, и в противовес – мне страшно, я не хочу его видеть. И чтобы подтвердить для себя первое, он отказался от ночевки у Оккоцу – что ему, весь год от Сугуру бегать? Они же вместе живут! Но в подтверждение второму, хоть он и не хотел это признавать, он оттягивал как мог возвращение в 507 комнату. — Спасибо за эскорт, это была увлекательная прогулка! – со свойственной себе шутливостью протараторил альбинос, ожидая, что охранник уйдет и у него будет еще немного времени потоптаться под дверью, но мужчина молча стоял и ждал, когда тот зайдет в свою комнату. – Если ты так настаиваешь… – Годжо постучал (чего в прошлой жизни никогда не делал) и только после этого сунул ключ в замочную скважину. Так же под пристальным взглядом лысого мужчины он зашел. Сугуру был в комнате, это ощущалось еще до того, как голубоглазый разглядел его силуэт в темноте: он не спал, а просто лежал на кровати и пялился в потолок. Годжо неловко разулся, аккуратно поставив свои белые кроссовки, которые уже давно перестали быть такими идеальными, как когда за их чистотой следили слуги, и медленно последовал к шкафу, предварительно включив ночник у своей кровати. — Сосед, а где ты пропадал три дня? Я уже успел соскучиться, – шутливо начал Сатору, но только Гето услышал его голос, как резко подскочил на ноги и подошел к альбиносу максимально близко, придавив того всем телом к шкафу. – Так близко, – Годжо сглотнул, – ты что поцеловать меня хочешь? Гето вдавливал его в предмет мебели, дыша, как бык на корриде, громко и четко, словно метроном. Это выглядело устрашающе, ощущать его тело на себе было пугающим чувством, но Годжо отказывался принимать свой страх – он бесстрашный, по крайней мере, хотел быть таким или, хотя бы, казаться. — Где я был? Рассказать тебе, где я был? По твоей милости меня тягали, кололи, рассматривали, как животное на рынке, обследовали, упекли в психбольницу на семьдесят два часа, подписали на ежедневные беседы с психологом и осмотры как на торгах, прописали кучу таблеток, из-за которых я чувствую себя, как дерьмо, и все это из-за тебя, – брюнет медленно шептал каждое слово, заглядывая глубоко в голубые глаза, которые с недоумением глядели в карие. С распущенными распатланными волосами, которые облепили мокрое от пота лицо, он выглядел как демон из фильма ужасов. Еще немного – и сожрет невинную душу Годжо. — Может теперь ты станешь более позитивным, – пробормотал Сатору дрожащим голосом и сглотнул. Прятать страх было все сложнее. — Я пережил ад. И теперь начинается твой ад, – Сугуру крепко берет его за подбородок, опустив его голову на себя. – Теперь ты будешь жить со мной, как в клетке. Не рыпайся, не говори, даже не дыши возле меня, а если откроешь рот – готовься, принцесса. Брюнет отступает и обессиленно падает назад на кровать, по-старинке продолжая пялиться в потолок. Сатору еще недолго постоял у шкафа, усваивая новый материал, а следом решил скрыться в душе. На этот раз прихватив с собой полный комплект вещей, чтобы если у Гето будет настроение выгнать его из комнаты – он хотя бы был не голый. Внутри бурлил страх соседа, страх всех учеников этой проклятой школы, которая больше напоминала симбиоз сумасшедшего дома и колонии. Боль от потери мамы была слишком свежей – она то и дело давала о себе знать с новым напором всякий раз, когда Годжо не знал, что делать, и хотел позвать ее на помощь. Чувство преданности, которым его наградил отец, оказавшись куда холоднее и безразличнее, чем Сатору мог подумать. А этот чертов социум, шум со всех сторон, дерьмовый неудобный матрас, отвратительная столовская еда, скучные тупые учителя, скрипучий паркет – все сводило с ума. Еще год назад Годжо бы не поверил, что из замка со слугами его переселят на самое дно социальной лестницы. Вот так резко и без причины. “Всего год, – утешал себя он, делая глубокие вдохи и выдохи, пока теплые струи воды бежали по горячим щекам, смешиваясь со слезами, – триста шестьдесят пять дней – это не так много! А еще ведь будут каникулы сорок дней летом, четырнадцать зимой и весной, один месяц учебы я уже пропустил, одну неделю отучился, значит осталось всего ничего… двести пятьдесят восемь дней в аду. Разве это много? Кто-то так всю жизнь живет и нормально! Потом правда сигареты об ноги тушат, но я ведь не всю жизнь так проведу…” Он обильно облился гелем для душа и начал растирать дорогую парфюмированную жижу по своему бледному телу, с каким-то особенным остервенением, словно он был слишком грязный, проведя очередной день в этом жутком месте. — Мама, как же без тебя дерьмово, – Годжо уперся лбом в кафель и сожмурился, что было силы. – Я так скучаю, я такое посмешище… Трещина внутри давно ощущалась огромной дырой. Держаться было все сложнее. Привычный устой пал, оставив за собой тень, в которой темнела новая и без того паршивая реальность. “Ты сильный, Сатору” – прозвучал в его голове голос мамы, такой близкий, такой родной и уже такой далекий одновременно. Неужели когда-то альбинос забудет тон ее голоса? Интонации, с которыми мама говорила? Ту мягкость, с которой обращалась к нему каждый день? Ее звонкий смех, ее счастливую улыбку, ее “Годжо Сатору”, когда она пыталась быть строгой? Не хотелось в это верить. Не хотелось принимать то, что это все закончилось и стало просто воспоминанием. Прошлым. Ноги подкашиваются и подросток медленно опускается на пол, поджав под себя колени. — Двести пятьдесят восемь дней, – повторил он вслух и прикусил губу, – это ничего. Я справлюсь. Я выдержу. Я сильный. Ты сильный, Годжо Сатору, – бледные пальцы растирают слезы под глазами, он старается улыбнуться, но выходит с трудом.

***

Когда Сатору проснулся – Сугуру спал или просто лежал и выглядел спящим. Для него это было счастьем! Юный Годжо быстро оделся (как никогда в жизни), почистил зубы и сбежал из 507, планируя этим вечером не храбриться и переночевать у Юты, а встретиться с сумасшедшим соседом уже в понедельник на уроках. Чем меньше контакта с Гето – тем безопаснее! Чем меньше Гето – тем лучше жизнь Годжо! Прошедший день хоть и был выходным, но вышел таковым только номинально – утром была физкультура три часа, после нее лекция про самоповреждения на полтора часа в спортзале (спасибо кое-кому за это), потом он подметал школьный двор вместе с одноклассниками в качестве наказания за плохо написанную контрольную по истории – хоть Сатору и получил наивысший бал, но средний по классу вытянуть этим не смог. Вероятнее всего он не успел усвоить со своим учителем истории какую-то истину, которая гласила, что метла и близкий контакт с пылью помогают усваиваться материалу лучше. По всей видимости за все в этой школе наказывали мытьем и уборкой. “Яга-сенсей убежден, что если труд сделал из обезьяны человека, то и из этих тупиц сделает нормальных людей?” – все размышлял Годжо, но вслух спрашивать не стал. Свой первый полноценный выходной – воскресенье, он планировал провести с Ютой и Юджи, но они отправились в Токио (оказывается была какая-то неизвестная для альбиноса система баллов, которые ты получаешь за хорошие поступки и оценки, а набрав пять сотен можешь отправиться в столицу на целый день). “Сатору, вот и прошла первая неделя, ты живой, у тебя есть два друга, скоро и с Сугуру все наладится! А переживал, что сдохну в первый день!” – Годжо не мог сдержать улыбку, его брала гордость за себя. Он прекрасно осознавал уровень собственной никчемности в социальном плане, ему было стыдно за это, но он никуда не мог от себя деться. Двадцать раз он обошел всю территорию школы в одиночестве, слушая музыку или подслушивая разговоры школьников, потом послушал музыку и свежие сплетни на лавочке во внутреннем дворе, пообедал в столовой отвратительной пресной едой, почитал в библиотеке, гордо назвал свое имя трем смущенным девушкам, следом поужинал в одиночестве в той же столовой и отправился в гостиную, где присоединился к просмотру “Хроники Нарнии” вместе с другими подростками. В комнату отдыха притащили большой телевизор, весь пол был устелен развалившимися на подушках школьниками (а какая война была за диван!), которые периодически скромно перешептывались. Альбиносу очень хотелось тоже с кем-то пошептаться, но что-то его сдерживало – то ли не знал с чего начать, то ли боялся сказать не то. Сатору хотелось быть частью коллектива, хотелось бесконечно говорить, быть услышанным, слушать, быть в центре внимания, но он начал побаиваться своих порывов: что, если именно навязчивость заставила Гето так сильно ненавидеть его и если он будет много болтать с другими, то в этом случае все его возненавидят? Начнут угрожать, бить, запихивать носки в рот? А почему тогда Юта и Юджи не ненавидят, а слушают и смеются? Стоит у них поинтересоваться или же у психолога: пусть она учит, как общаться с людьми, она-то точно знает все секреты коммуникации! Когда там у Сатору приемы? По средам? “Мама, ты бы подсказала, ты все знала” – делал он один и тот же вывод всякий раз, когда думал об этой дилемме. Хотелось быть собой, быть громким и веселым, но было страшно оттолкнуть “собой настоящим” всех вокруг. Но пока Годжо было достаточно просто быть рядом с людьми: этого опыта у него тоже никогда не было, и так Сатору чувствовал себя частью чего-то большого, чувствовал себя защищенным. Альбинос внимательно наблюдал, анализировал, слушал чужие разговоры, не пытаясь вклиниться в них. Он видел, как светловолосый парень предложил шатену возле него свои чипсы, как розовощекая девочка угостила горячим чаем из термоса подругу, как два брата-близнеца в первом ряду поочередно клали свои головы друг другу на колени, как два старшеклассника перешептывались и краснели, тыкая в спину какой-то брюнетке. Это был так интересно, так захватывающе, что в какой-то момент Годжо и вовсе упустил главный поворот фильма. Перед отбоем в гостиную ожидаемо заявился охранник и заявил, что время расходиться – Сатору поежился. Возвращаться в свой карцер вообще не хотелось. Заварив ароматный чай в любимую кружку (подарок мамы), которую он оставил в гостиной (сказали, что так здешняя тюрьма больше ощущается как дом, когда у тебя есть собственная кружка – водитель Иджичи лично ему ее привез), Годжо отправился по длинным коридорам в свою комнату, думая, что точно знает, как задобрить Сугуру. Переночевать можно и у себя в кровати – не стоит поджав хвост переезжать в комнату Махито и Юты. Еще не все потеряно! Путем наблюдений за школьниками в гостиной, он сделал вывод, что, поделившись чем-то, можно вызвать у человека улыбку, радость и расположение. Вот и весь секрет. Альбинос постучал, недолго подождал и тихо вошел в 507, когда убедился, что его сосед не спит – Сугуру, как и вчера, просто пялился в потолок. — Я принес тебе чай, – радостно протянул голубоглазый, снимая обувь без рук и спуская полноразмерные наушники с головы на шею, – немного остыл, пока я шел, но он очень вкусный, вчера завезли новый в гостиную, там сегодня просмотр фильма был, ты когда-то видел “Хроники Нарнии”? – Годжо подходит к Сугуру и останавливается в шаге от его кровати, словно вокруг нее был невидимый барьер, который он не мог преодолеть физически. Огромная холодная субстанция не пускала блондина и на шаг вперед. Если бы Сатору мог ощущать ауру людей, то у Гето она бы была черной, как его волосы, и густой, противно отталкивающей. Парадоксально: рядом с ним говорить хотелось больше, чем с остальными. То ли чтобы заполнить ту тяжелую пустоту, которая вечно была возле брюнета, то ли чтобы сделать атмосферу теплее, ведь рядом с ним всегда был холод, то ли из-за чувства страха. Его лицо было пустым: не выражало ни испепеляющего гнева, ни всепожирающей ярости, ни огненной злости – Годжо уже успел познакомиться со всеми самыми яркими эмоциями соседа и ту, что была сейчас, никак не мог классифицировать. Это что-то хорошее? Или наоборот очень плохое? Гето медленно встает, берет у соседа из рук кружку и молча, не меняя выражения лица, разбивает об край стола – одной рукой, абсолютно спокойно. Чай льется на пол, затекает под учебники на столе, красно-белые осколки скачут по затертому паркету, пробираясь под кровать. — Это, кстати, моя любимая из набора Hermes, – тихо пробормотал Годжо, и тогда брюнет поднимает на него свой пустой безразличный взгляд. Он одним рывком снимает с шеи блондина наушники и, разломав их надвое, бросает на пол к кружке. Сатору замер, его глаза округлились. – Я думаю, что тебе не понравится, когда я начну слушать музыку без наушников, – дрожащим голосом выдал альбинос и тогда его сосед забирает у него очки, которые свисали из кармана рубашки и ломает надвое. Годжо был растерян и напуган, он не понимал, что этот террор означает и как он должен реагировать – ломать что-то в ответ, бить, бежать? — Ты не думаешь. Ты молчишь, – холодно, без интонации и эмоций. Как будто он повторил это уже тысячу раз за сегодняшний день. — Что? – Сатору нахмурился. – Что это значит? Сугуру спокойно подходит к соседней кровати, берет с тумбочки мангу “Приключения Дигимонов” и методично, хватаясь за несколько листов за раз, вырывает их и выпускает на пол. Тем временем альбинос так и замер у кровати брюнета, не решившись сделать хотя бы один шаг. Что происходит? — Я хочу тишины. Годжо снова открывает рот, чтобы что-то сказать, но сдерживается. Когда Гето вырвал каждый лист из третьего тома, то сделал глубокий удовлетворенный выдох и лег назад в постель, в этот раз отвернувшись к стене лицом и накрывшись одеялом с головой. — Только попробуй хоть слово сказать Мио или еще кому-то, – послышалось тихое бормотание, – я сотру тебя в порошок.