Я проклял тот день, когда впервые тебя увидел

Коридор. Деревянный пол. Четыре футона в ряд. Сатору, Сугуру, Рёмен и Нанами лежали, плотно прижавшись друг к другу, как после катастрофы. В воздухе был запах вчерашнего дождя и немного пота. Тишина. И вдруг – клац. Клац. Клац. — Семейная фотосессия, – высокий голос принадлежал Мэй Мэй, он резко пробивался через остатки неспокойного сна в сознание, словно копье. Сатору открывает сначала один голубой глаз – и видит Махито, который смеется, держа в руках телефон прямо перед его лицом, а когда открывает второй, то видит и остальных свидетелей. — Любовь, – Утахиме тоже делает пару фото. Годжо резко сел, оттолкнув руку штопаного одноклассника. Он начал натирать красные от недосыпа глаза, одеяло спало с плеч, щеки резко загорелись от стыда, но он был рад, что дожил до утра. Больше с духами он связываться точно не станет – не его это. — Что… что вы делаете? – Годжо прокашлялся, в коридоре не хватало воздуха, очевидно он со своими соседями высосали весь, что был в столь крохотном помещении. — Документирует психоз 204 комнаты, – Сёко смеется, наклонившись возле Сугуру, она легонько дернула его за длинную черную прядь. “Не трогай его!” – хотел бы закричать альбинос, но не стал. Не имеет никакого права, а вот Иэйри… вполне. И почему утро должно было начинаться с этого? С того, как кто-то, кого предпочел Гето ему, трогает то, что так хотелось без спросу трогать Годжо?! Нанами медленно поднялся на ноги, светлые волосы торчали во все стороны, глаза были полны стыда – таким его Годжо еще не видел, должно быть еще никто его таким не видел. Кенто, словно ничего не происходило, скрутил свой футон и вернулся в комнату, никак не комментируя. Словно не спал, тесно прижавшись спиной к Годжо Сатору, а бедром упираясь в Гето Сугуру. — Удалил. Сейчас же, – Сукуна резко подорвался на ноги, намотав длинные голубые волосы на кулак, как канат, глаза цвета крепко заваренного красного чая уже не выглядели напуганными, как ночью, все вернулось на свои места – они снова были сумасшедшими и опасными, как у хищника. И как он так резко проснулся? — Ой… успокойся! Мы же шутим! – Махито уже не смеялся, а удалял все под четким контролем Рёмена и только после этого он его выпустил. Утахиме, Сёко и Мэй Мэй заскочили назад в свою комнату, дабы не попасться под горячую руку Сукуны, и точно правильно сделали. Компромат остался. — Пойдем в комнату, – отозвался Сугуру, потирая лицо, – нам еще полдня гореть со стыда. Все промолчали. В 204 было тихо, парни раскладывали свои футоны по местам, Рёмен вышвырнул зеркало за двери с таким остервенением, словно оно было причиной всех бед в его жизни. Тишина была неуютной, но говорить никому не хотелось. Ну как никому… — Нас фоткали, когда мы были в состоянии невероятной уязвимости, – Сатору развалился на своем футоне, закинув руки за голову и глядел в потолок с умным видом, словно рассказывал о крупнейшем открытии в своей жизни. – Я вообще лежал между Сукуной и Кенто. Это или геройство, или суицидальная попытка обнять смерть, – Годжо старался звучать серьезно, но глаза, полные насмешки, то и дело косились на соседей, которые начали собираться на завтрак. — Попробуй еще раз – и точно обнимешь, – сухо кинул розововолосый, развалившись на единственном кресле в комнате, словно император. Он выглядел еще злобнее и надменнее обычного, вероятно чтобы уравновесить баланс Сукуны в природе, после того как ночью дрожал от страха. Годжо фыркнул, по сравнению со страхом от встречи с Риной – сумасшедший одноклассник был ничем, пустым звуком, который не был достоин даже пугливого писка. — Вы представляете, как это выглядело со стороны? – Сатору перевернулся на живот и поднялся на локтях, широко открыв глаза, ему срочно нужно было найти взглядом Гето, чтобы убедиться, что он… так и не смотрел на него. – Ночь, молния, и четверо одноклассников под одеялами лежат в ряд в коридоре, пока из зеркала в их комнате лезет дух! Кадр из “Проклятья”! Нанами поправил очки: — Это скорее “Идиоты без границ”. — О, звучит, как автобиография Сукуны! – альбинос оголил клыки, зыркнув на Рёмена, ему нужно было срочно вызвать хоть какую-то реакцию хоть у кого-то, иначе он снова начнет глазеть на Сугуру. Сукуна некоторое время молчал, переваривая издевку, а потом поменял позу и посмотрел на голубоглазого, как акула на спящего серфера. — Продолжай, и я сломаю твой хребет. — А можна вначале какую-то прелюдию? Например массаж? – Годжо игриво пошевелил бровями, встав на четвереньки. — Если хочешь – массаж о стену. — Господи, все ощутили эту химию между нами?! – Сатору наигранно удивился, а следом послал Рёмену воздушный поцелуй. – Если тебе снова станет ночью страшно, то можешь прийти спать ко мне. Сугуру молча одевался, устало поглядывая то перед собой, то на пол, на Сукуну, на Нанами, в окно, но только не на альбиноса. Это убивало, внутри Годжо ощущал сильнейший спазм всякий раз, когда он глядел на брюнета и не встречался с ним взглядом. Неужели он стал невидимкой? Почему он его игнорирует? Нанами глянул на Гето: — Тебя не раздражает его постоянная болтовня? Сугуру не отводил взгляд от окна, его карие глаза были уставшими, длинные волосы растрепанно лежали на плечах: — Я просто сдался. Он как вирус. Если не трогать – пройдет сам. Сатору повернулся к нему с игриво-обиженным выражением лица. Он наконец-то заговорил! Ну хоть и не с Сатору, но о Сатору! “Если не трогать – пройдет сам” – прокрутилось в белой голове несколько сотен раз, прежде чем до него дошла вся глубина. Его скинули за борт? Все закончилось? Что это значило? Он ждет, когда Годжо отступит от своих попыток завоевать его внимание? Но почему именно сейчас? — Это была самая тупая ночь в моей жизни, – подытожил Гето, двигаясь на выход. — Но согласись, Сугуру, самая интимная! – альбинос подмигнул соседу, с мольбой глядя на него, но по-прежнему оставался невидимкой. – В нашем фильме это будет первый поворот! Глава вторая: “Коридорные объятия и психологическая травма”, – бледные руки растянулись в воздухе в стороны, он все глядел на брюнета, дожидаясь какой-то реакции – смеха, “обезьяна”, “идиот”, удар, хоть что-то! — Если будет еще одна глава, то она будет называться: “Его закопали у подножья горы Хотака”, – Рёмен прыснул и шумно встал с кресла. — Сукуна, а потом ты будешь меня вызывать? – Годжо выставил руки с невидимым зеркалом вперед. – Сатору, ты тут? Я тебя вижу! Все вчетвером почему-то рассмеялись. Даже Сугуру.

***

В небольшой столовой Кенто и Сукуна сидели вдвоем за столиком, рассчитанным на четверых, им было до чертиков стыдно друг перед другом за ночное приключение, а еще больше за то, что их утром поймали как трясущихся со страху зайцев. Кажется, все вокруг обсуждали именно это – как четверо широкоплечих парней испугались грозы и сбежали спать в коридор. Подробности про призрака им рассказывать никто не стал – не хватало еще сильнее опозориться. Хотя куда уже сильнее? Учитывая, что периодически кто-то что-то кому-то показывал на телефоне, а следом взгляды всего стола перемещались на Рёмена и Нанами – им не показалось и обсуждали именно их. Звезды хостела, не меньше. — Чего вылупились, блять! Вам что, обсудить больше нечего?! – заорал на всю столовую разъяренный Сукуна, и только после этого обсуждать их стали осторожней, но точно не перестали. Столовая гудела – тарелки звенели, все по очереди смеялись и громко разговаривали. Годжо ввалился в помещение, с распушенными еще немного влажными волосами, выглядел он как выживший после встречи с духом – немного потрепанный, но счастливый, что остался жив. Кажется, он страшно собой гордился, а со стыдом он справился за считанные секунды, как и бывало обычно, если такое чувство вообще было ему присуще. — Ну что, мои герои, как живется после встречи с духом Рины? – он сел возле своей порции завтрака напротив блондина и розововолосого монстра за стол, где красовалась потрепанная табличка с номером “204”. Сукуна вливал в себя рисовую кашу, опустошив тарелку, он поднял холодный взгляд на альбиноса: — Это все из-за тебя, белое пятно с кишками. — Как поэтично! – Сатору надпивает уже успевший остыть чай. – Утро – время для поэзии? Нанами спокойно чистил вареное яйцо, сухо вставил: — Только идиот мог предложить вызвать духа. — Только идиоты могли его поддержать! – альбинос ткнул пальцем в Нанами. – Я, как самый красивый, в фильме ужасов умер бы первым! Но даже это было бы прекрасно! Улыбка Годжо уже снова счастливая без тени страха, дух остался где-то позади, Сукуна позаботился о зеркале и его больше не было не только в 204, но и в пределах хостела, а потому настало время шоу “Сатору”. — Первым… это точно, как только начнется что-то странное – я первым тебя грохну, – Рёмен хмыкнул и посмотрел на одноклассника с пренебрежением. — Я же обнимал тебя во сне! Это автоматически братство! Мы спали плечо к плечу, это даже больше, чем брак! – блондин в воздухе сцепляет свои пальцы между собой и стискивает их что было силы, перетянувшись через весь стол, чтобы приблизиться к Сукуне, темные очки сползают на кончик носа и можно разглядеть озорные голубые озера. Кенто закатил глаза и продолжил завтракать. Сатору почувствовал, как в груди что-то сжалось и автоматически посмотрел на вход – Сугуру вошел. Альбинос всегда чувствовал его присутствие – это было каким-то сумасшествием. Когда Гето был где-то рядом, то сердце ускорялось, дышать становилось сложно, приходилось контролировать этот процесс и говорить себе – “вдох, а теперь выдох, вдох”... Брюнета не было в комнате, когда Сатору выходил из нее на завтрак, но в столовую он пришел последним. И где же он был? Белая голова немного поднимается и замечает только что вошедшую Сёко, он недовольно хмыкнул и закатил глаза, позаимствовав эту привычку у Гето. Они вместе где-то были? И что они делали? Твердая рука ревности сжала подростковое сердце, выжимая из того всю кровь до последней капли. Фантазия начала подбрасывать болезненные выдуманные картинки, которые вполне себе могли иметь много общего с реальностью. Там, где сильные смуглые руки прижимают хрупкую девушку к себе, картинки, где такие желанные губы целуют не его, где хриплый шепот говорит сладкие слова, но не ему. Ну почему Сатору не может нормально реагировать на него? Почему каждый раз, когда он не видел Сугуру больше минуты и замечает снова, то хочется кричать от отчаяния, что он не его? Почему хочется прижаться к нему, расплакаться, кричать, как он ему дорог… Так остро будет всегда? За что это проклятье? Кто были все те сволочи, что написали так много песен и стихов о любви? Зачем они врали, что это так прекрасно? Гето медленно плелся к своему столу, чем ближе он подходил – тем более отстраненной и недовольной выглядела его гримаса. Он был одет в белую футболку и широкие синие спортивные штаны – хотя на нем даже мешок выглядел бы идеально. Длинные волосы были распущены, они рассыпались черным водопадом по плечам, частично скрывая такое прекрасное лицо. Голубые глаза впились в соседа, как пиявки, пришлось приложить немало усилий, чтобы отвернуться. — Мы можем это не вспоминать? – Гето садится возле порции с нетронутым завтраком. Его голос был как мурчание, как пение птиц, как колыбельная мамы – Сатору был бы готов слушать его часами, днями, месяцами, вот только тот не любил много говорить. Особенно с Годжо. “Я больше так не могу! Я больше не могу его игнорировать! Я первый заговорю! Плевать на гордость! На все плевать! Я больше не могу!” – ломка по Гето Сугуру уже начала переходить на физический уровень. Как и у наркоманов-героинщиков: суставы выкручивало, голова раскалывалась, мышцы постоянно находились в сильнейшем спазме, а желудок мутило. — Сугуру-у-у… а ты признаешься, что испугался? – Годжо указал пальцем в ореховые глаза, еле сдерживая желание коснуться блестящих волос. — Нет, – Гето даже не поднял на него глаза, уставившись на поднос с едой. Как будто ему совсем все равно. Или так и было? — Но ты первый вышел из комнаты! – альбинос цеплялся за возможность поговорить, готовый говорить о чем угодно, лишь бы только Сугуру снова признал его существование. Но мрачный брюнет так и не ответил, все молча ели. Даже Сатору замолчал, погрузившись в тяжелые мысли. Несчастный альбинос чувствовал себя брошенным, ненужным и покинутым. Ему точно не показалось, это точно не какой-то “плохой день” у Гето, это даже не пару шагов назад – это возвращение к тому, с чего все началось, только без побоев. К тому дню, когда Годжо Сатору завалился в 507 комнату, где его ждал сосед, который выдвинул правила – “тишина и порядок” и просто молчал, словно альбиноса не существовало. Было омерзительно ощущать себя невидимкой, особенно тогда, когда ты так хочешь сиять, хочешь быть главным, хочешь быть центром внимания, быть на сцене, но ты… никто. Даже взгляда не достоин. Он во всем винил себя, даже не зная причины. — Если кто-то еще раз попробует вызвать духа – я вызову своего. Три пары глаз удивленно поднялись и посмотрели на Сукуну. Было неожиданно, что он заговорил первым. — Это кто? Твоя злая копия? – Годжо растянул губы в улыбке, счастливый, что кто-то смог прервать его бесконечный поток нездоровых болезненных мыслей. — Это я. Только без чувства юмора. Все улыбнулись, даже Нанами и Гето подняли уголки губ, а Сатору и вовсе расхохотался во все горло. До конца завтрака Сатору то и дело смотрел на Сугуру, но все никак не встречался с ним взглядом, а хотелось этого даже больше, чем воды заблудшему в пустыне. Он был бы готов отказаться от еды, воды, да даже от воздуха, только бы брюнет снова признал его существование. И с каждой секундой эта мысль становилась все более и более навязчивой, не позволяя думать о чем-либо другом, не позволяя наслаждаться поездкой с классом в горы. “Почему ты снова такой холодный? Почему ты не смотришь на меня? Почему не говоришь со мной? Почему? Ну почему? Почему я такая тряпка?!” А Гето все молчал, ковыряя приборами в тарелке. — Через десять минут выдвигаемся на гору, поторапливаемся! С собой вещей брать по минимуму: вода, перекус. Одежда удобная, кроссовки, теплый верх с собой, – Яге как всегда удалось своим басом перекрыть весь гул подростков, кажется, в мужчину был встроенный рупор или микрофон. – Кто опоздает – остается и бегает вокруг хостела до моего возвращения. Из столовой выпускники выходили все вместе, сразу же после слов Масамичи – определенно никому не хотелось часами кружить вокруг здания вместо хайкинга. Кто-то шел впереди, кто-то отставал сзади, а Сатору, конечно же, шел возле Сугуру, выжидая момент, когда сможет наконец-то остаться с ним наедине и заговорить – в таком случае Гето не сможет сделать вид, что ничего не услышал. Альбинос что-то рассказывал Нанами, который даже его не слушал, продолжая следовать за брюнетом: подросток говорил громко, много жестикулировал, да так, что в воздухе разлетались крошки от булки, которую он нес в руке. На поясе штанов послышался писк, и Сатору улыбнулся. Нашелся повод. — Сугуру-у-у! – Годжо резко оборвал свой монолог с Кенто и подошел к брюнету, тот не останавливался. – Ты не кормил Чинмоку, а? Я оставил его на столе, сегодня вообще-то твоя очередь за ним следить! – бледные пальцы тянутся к поясу, он снимает с карабина пластиковое розовое яйцо и нажимает мягкую желтую кнопку, чтобы тамагочи перестало пищать. – Посмотри, все в какашках! Ты снова забыл убрать и покормить нашего сына! Гето остановился на мгновение, а потом пошел дальше, словно не услышал, но челюсти заметно сжал. “Ну что снова не так?!” – Сатору уже хотел было сдаться, но отступать было рано. Он так ничего не понял. — Гето-кун! – настойчиво, с тоном того, кто уверен в своей правоте, но на деле трясется от страха. – Мы вместе отвечаем за Чинмоку! Общее родительство – это серьезно! Ты вообще-то сам придумал имя! В воздухе послышался треск, Сугуру остановился, так и не глядя на Годжо, пока все ученики проходили дальше. Только когда два высоких парня остались стоять у выхода из столовой наедине, молчаливый брюнет наконец-то уничтожил тяжелую тишину: — Потому что он молчит. Это была ирония, – его голос был слишком холодным, даже можно было сказать с нотками ненависти, это было точно не простое безразличие или отвращение. — Это глубоко! Он ведь такой же молчун, как и ты! Ты же любишь его, признайся! – Годжо положил розовое яйцо в ладонь и протянул его Сугуру, но тот не шевелился. А альбинос все выжидал, когда же на него помотрят. — Это пластик, Сатору, пластиковое животное. — Это не просто пластик! Это наш эмоциональный проект! Мы вложили в него часть себя, он – символ нашей эмоциональной связи! Сердце снова предательски остановилось на несколько секунд, скоро Годжо напишет на него жалобу за паршивое выполнение своих задач, если все так и продолжится… Сугуру резко выхватил тамагочи из рук Сатору и сжал его в своей широкой ладони так сильно, что тот должен был вот-вот расколоться надвое, усеяв пол крохотными розовыми кусочками пластика, батарейками и микросхемой. Резко и грубо он посмотрел на альбиноса взглядом того, кто презирает, того, кто ненавидит, так, как еще никогда не него не смотрел – даже в худшие дни. Годжо вздрогнул, а желание шутить прямо пропорционально становилось все больше и больше. — Ты можешь хотя бы пять минут не вести себя как идиот?! Сатору глотнул воздух и приложил слишком много сил, чтобы улыбнуться. Ненадолго, но все же. Он сделал вид, что это шутка и что ему не больно. — Прости, Чинмоку, – альбинос выковырял тамагочи из сильной ладони, кожа на пальцах, которыми он касался брюнета, горела, – твой папа снова в плохом настроении… – сказал он и нажал кнопку, чтобы убрать “какашки” с маленькой пиксельной поляны, где обитал его “сын”, которого не признавал второй “отец”. — Выбрось это, – тихо сказал Гето, продолжая сверлить дыру в голове блондина. — Что? — Выбрось тамагочи. Это тупо. Ты ведешь себя тупо. Как идиот. Сатору смотрел на него, немного сверху вниз, в голубых глазах блестела неприкрытая грусть, спрятанная за темно-синими линзами, он приправил все это улыбкой, по крайней мере, старался. Интересно, Сугуру понимал, что ему больно? — Тебе вообще все равно? “На меня?” – добавил альбинос про себя и сжал розовое пластиковое яйцо в руках. — Да, отвали от меня, – отрезал Гето и пошел вперед. Сатору остался стоять у выхода из столовой, смотря на маленький темный экран. Брошенность, которая ощущалась в первые дни, когда его выбросил отец, как мусор, который вонял и раздражал, начала снова давать о себе знать, только виновником в этот раз был не Годжо Ютака. Плакать хотелось, но нужно было держаться, не хватало еще выйти с красными глазами, показав слабину у всех на глазах – он же Годжо. Он сильный. Чинмоку снова пискнул. — Я тебя все равно накормлю, – прошептал Сатору, изо всех сил стараясь не расплакаться, он широко тянул уголки губ в стороны, но те снова и снова опускались. – Не бойся, Чинмоку, я не из тех, кто бросает!

***

На узкой тропе между соснами, среди ароматного горного воздуха, класс двигался вверх по тропе. Кроссовки чавкали по влажной земле, подростковые голоса были слышны что на вершине, что у подножья. Проводник Танака шел впереди, директор Яга сзади, останавливаясь и подгоняя тех, кто отставал, подзатыльниками и громкими, иногда обидными, словами, но даже те были полны тепла. Над головами нависало зеленое кружево веток, а где-то совсем близко в долине шумел ручей. Цикады жужжали так громко, что уши закладывало, и было в этом что-то волшебное. Сатору шел рядом с Сугуру, а точнее пытался. Потому что всякий раз, когда он поднимался ближе, выравнивая шаги с соседом, смеялся или легонько задевал его плечом – Гето молча переступал вверх или вниз, чтобы оказаться в нескольких метрах от надоедливого альбиноса. Иногда что-то бормотал в сторону Сёко и Утахиме, слово был занят разговором с ними, иногда просто смотрел вверх, на вершину, которая периодически терялась в облаках. Это было… больно. Особенно после того, как подарил ушки и очки, накормил в Токио и подарил тамагочи, дал ему имя и смеялся вместе с ним. Да, еле-еле, но Сатору это видел. Видел, что он рядом, видел, как тот начал искренне улыбаться с ним, слышал, как тот начал открываться ему, а сейчас... А сейчас снова эта стена. И кажется толще, чем была в самом начале. – Слушай, Гето-кун, я только что понял, что эта гора идеальная метафора наших отношений… – начал Сатору, но по обычаю Сугуру сделал несколько быстрых длинных шагов и вот уже был далеко от него, стоял между Сёко и Мэй Мэй в самом начале. Никто не ответил, никто не обернулся, только Масамичи за спиной громко сказал: — Тише, Годжо, горы – не сцена. — Я всегда на сцене, сенсей! – блондин вскочил на большой скользкий камень и поклонился, директор стянул его за капюшон от белого, как его волосы, худи, приговаривая, как он устал от подростка и его голоса. Гето продолжал идти с Сёко и Мэй Мэй, что-то им рассказывал, они смеялись, не громко, но Сатору слышал. Ему было этого достаточно. Чем дальше он был от Годжо, тем расслабленнее ощущался, тем мягче выглядел. Неужели альбинос был настолько ему отвратителен? “Он же был другой, он же был ближе, он же был мягче, что не так? Что я сделал? Что изменилось?” – все пытался найти в себе проблему, откопать причину, но ничего не лезло в голову. Все звуки вокруг исчезли: не было слышно ни стрекота цикад, ни голосов одноклассников, ни топота ног, а только лишь голос Сугуру – этот томный баритон, который как мед вливался в уши альбиноса, но говорил он не с ним. И от того было так горько и обидно, что хотелось кинуться с самой вершины и разбиться о камни насмерть, чтобы больше не пришлось гадать, не пришлось думать о Гето Сугуру. Где-то на горе свистнула птица, Сатору вздохнул глубоко и проглотил все те вопросы, которые застряли где-то в горле. Чем больше он молчал, тем сильнее хотелось кричать, но сил не было даже на то, чтобы пошутить. На вершину они поднялись намного позже, чем планировали, спуск обещал происходить уже под садящимся солнцем, что не особо радовало директора Ягу. Потерять одного из учеников в темноте на горе и превратить его или ее в новую Рину точно не входило в планы директора. На вершине было невероятно – вид на горы, которые выскакивали одна из-за другой, словно волны зеленого океана. Воздух пах хвоей и подростками, а солнце выглядывало из-за облаков так, словно ему тоже было интересно посмотреть, как жалкая группа старшеклассников наконец-то доползла до вершины. Кто-то уже вытянул сэндвичи и онигири, кто-то пил из термосов, а Сатору сидел на большом плоском камне, закинув одну ногу на другую и смотрел на горы, пожевывая желейных мишек – обед. Его взгляд ползал с гор на Сугуру, который сидел с Сёко на одном камне, они пили воду из одной бутылки, Иэйри что-то сказала, откидывая назад волосы, а Гето кивнул и даже… улыбнулся. Годжо тоже хотел пить с ним из одной бутылки, как после тренировки по баскетболу, хотел, чтобы тот назвал его котом, хотел, чтобы пожелал ему доброй ночи, хотел, чтобы… да какая уже разница, чего он хотел? — Какая романтика, – прошептал сам себе блондин, снимая с пояса розовое пластиковое яйцо, – твой папочка про тебя забыл, Чинмоку, но я не забыл, посмотри как тут красиво! – он держал тамагочи в руках, демонстрируя вид с вершины, а следом нажал несколько кнопок и покормил “сына”. – Не смотри, как твой папа мне изменяет, – тихо-тихо прошептал он и спрятал тамагочи в большой карман широкого худи. Чтобы не сидеть как идиот с разбитым сердцем, он оглянулся и увидел недалеко сидящего Рёмена, который с аппетитом грыз яблоко, посматривая вокруг, достаточно не дружески. Возможно, немного более расслабленно, чем обычно. Сатору все держал в руке тамагочи в кармане, сжимая его пальцами, словно это было последнее связующее его с Сугуру звено, и повернулся к розоволосому: — Слушай, Сукуна, может, пока мы на вершине, вызовем духа леса? Говорят, он приходит только к по-настоящему злым душам! Ты отличный кандидат, к тому же духи тебя любят! – Годжо расхохотался, как всегда смех и шутки помогли ненадолго вытеснить из головы все стекло. Нанами, который сидел не так далеко и услышал это, тихо посмеялся, Гето кажется не услышал или сделал вид. Рёмен остановился, не дожевав яблоко, он с набитым ртом спросил: — Ты хочешь, чтобы я тебя убил здесь и сейчас, блондинистая ошибка природы? Сатору поднял руки вверх. Ему больше нравилось слушать оскорбления и угрозы Сукуны, чем смотреть на то, как Гето пьет из одной бутылки воду с Иэйри. — А если я превращусь в духа и буду тебя преследовать всю жизнь? — Я серьезно, – он продолжил жевать. – Еще раз – и я сломаю тебе челюсть так, что ты сможешь только мычать и выть, прямо как духи. Годжо захохотал. После того, как Сатору видел напуганного до чертиков Рёмена, он перестал звучать так устрашающе, как было раньше. — Приятно знать, что ты умеешь бояться. — Говори еще, – он надкусил яблоко еще раз, впиваясь в него острыми клыками, как хищник впивается в добычу, – и я столкну тебя с этого обрыва. Возможно, в этом не было преувеличения. Сатору поднялся, но смеялся уже не так громко, поправил солнцезащитные очки, подаренные Сугуру словно в другой жизни, и наполнил легкие прохладным горным воздухом. Если сравнивать этих двух агрессивных персонажей: Гето и Рёмена, то злились они по-разному. Во взгляде Сукуны можно было увидеть настоящую животную агрессию – горячий импульс, который мог в любую секунду превратить тебя в труху. А вот злость его хмурого соседа была холодной и опасной в перспективе, не прямо здесь и сейчас. Но было в Рёмене сегодня что-то еще: словно прикрытый за злостью страх после пережитой ночи. — Ладно, ладно, не трогай! Как вернемся в школу, приходи в среду в гостинную, мы с Юджи и Ютой будем смотреть фильм про потусторонний мир! Я его уже видел, уверен ты запищишь, как девчонка, когда увидишь там первое зеркало! Сукуна окинул его злым взглядом и вернулся к яблоку, легко улыбнувшись. Неужели признал, что был напуган? А Гето… вроде как и слышал все, но молчал, не подходил и не говорил. Что-то показывал Сёко на телефоне, а Сатору было достаточно этого, чтобы глубоко в груди все его естество сильно сжалось.

***

Вечер опустился в горах куда быстрее, чем планировал гид, небо затянуло густой черной тучей и между хвойных деревьев начал появляться туман. Солнце накрывало горы как теплое одеяло, размазывая себя по вершинам густым оранжевым медом. Деревья начали чернеть, а ветер становился влажным и прохладным. Тридцать процентов спуска было уже преодолено, но все уже были страшно уставшими, молчаливыми, иногда только по очереди ворчали, какое же это дебильное развлечение – тыняться по горам. Сатору шел в хвосте, ноги тянулись тяжелее, чем днем, засунув руки в карман худи, он плелся немного медленнее всех и его то и дело подгонял директор Яга, оборачиваясь и выкрикивая его фамилию. Годжо пялился себе под ноги, уже выучив наизусть спину своего соседа, разглядывая ее полдня. В какой-то момент он несколько раз подпрыгнул, чтобы взбодриться и понял, что чего-то не хватает – тамагочи на поясе не ударил его в ответ на прыжок по бедру. Альбинос резко останавливается, осматривает себя – карабина и “сына” на поясе не было. Тогда он вспоминает, что на горе положил его в карман и, вероятнее всего, пока скакал по камням с Юу, где-то у самого начала спуска, выронил его. — Чинмоку…. – прошептал он. – Нет, нет, нет, только не это… Будучи брошенным, он не хотел бросить даже кусок пластика. Он развернулся в сторону темного леса за спиной, который вел к вершине, тот недружелюбно смотрел на него всей своей чернотой приглашая на поиски “ребенка”. — Ты где-то там в камнях? – начала нарастать паника, словно это не пластиковая игрушка, а настоящий сын Сатору, словно что-то, что его объединяет с Гето и когда он его потеряет – все закончится, все то, что и так последние сутки трещало по швам, закончится по-настоящему. – Сугуру-у-у! Сугуру-у-у! Сугуру-у-у! – громко позвал его Годжо, настолько громко, что сделать вид, что не услышал было просто невозможно. Он подбежал к соседу и схватил его за рукав свитера. – Чинмоку! — Что? – Гето нахмурился, идущая рядом Сёко тоже остановилась. Сатору нервно захихикал: — Маленькая деталь… кажется, я потерял нашего “сына”, – он смущенно улыбнулся. — Кого? – брюнет нахмурился еще сильнее. — Тамагочи, Чинмоку! Я когда с Хайбарой по камням прыгал, то он, наверное, выпал… Мы должны вернуться за ним! И вообще, это твоя вина, сегодня был твой родительский день, а ты спихнул его на меня! Так что мы оба виноваты! Сугуру молча стоял несколько секунд, а потом кивнул головой Сёко, чтобы она шла вперед. Его глаза сузились, лицо стало жестким, шея вытянулась, а плечи напряглись – словно он держал этот образ специально для своего соседа, не желая показать себя в таком свете Иэйри. — Ты издеваешься? Мы не пойдем искать какую-то сраную детскую игрушку. — Это не просто игрушка! – картинно оскорбился Сатору. – Ты же сам его мне подарил. И сам назвал. Мы же вместе… — Да заткнись ты уже! – перебил Гето, отвернувшись. – Я пошутил тогда. Это был просто тупой подарок, чтобы ты вылез из моего личного пространства, я не думал, что это будет такой ошибкой. Это не “наш сын”, это пластиковая херня с батарейкой. Отвали от меня уже. Ты что, правда настолько тупой? – и продолжил спуск. — Ага, ну ясно, как скажешь, “папа”, – пробормотал обиженно Годжо и стиснул челюсть, всего на секунду утратив контроль над эмоциями. Но очень быстро Сатору надел свою обычную маску, широко улыбнулся и сделал вид, что у него развязались шнурки. Пока никто не видел – он отскочил в высокие темные кусты, пока одноклассники и Яга прошли мимо. Через несколько минут он уже лез назад по протоптанной тропе, пробираясь через корни и камни, в белом худи, которое светилось в сумерках, словно мишень. Он не такой. Он не бросает.

***

Сугуру ощутил отсутствие Сатору очень быстро, хоть он и не говорил с ним ни по дороге на гору, ни по дороге назад в хостел, но его всегда было слышно где-то на фоне, а даже если он и затыкался, то все равно чувствовался где-то рядом. От этого тошнило. Гето остановился и осмотрелся: нигде не торчала белая голова, по обычаю возвышающаяся над всеми. Надоедливый голос не заполнял все пространство вокруг. — Сатору? – тихо позвал он, но настолько тихо, что даже если бы Годжо был рядом – не услышал бы. Он повернулся назад, продолжая спуск, его лицо оставалось спокойным, но живот неожиданно сжала тревога. Сугуру не хотел верить, что это хоть как-то связано с Годжо, но от мысли, что его нет, пульс набирал скорость, а невидимая рука начала стискивать горло. Ему стало понятно, что этот идиот пошел искать тамагочи. В лесу, на горе, в темноте, один. В темной голове сразу начали представляться самые страшные картины: Сатору разрывает надвое медведь (они вообще тут водятся? Гето не был уверен, но картину представил очень красочную), он теряется в лесу, сидит и мерзнет где-то под хвойным деревом и плачет от бессилия. А винить он, получается, будет в его смерти себя? Потому что не отговорил возвращаться за тамагочи? Потому что подарил эту сраную игрушку? — Идиот… – прошептал он и повторил тот же трюк, что и Годжо: сделал вид, что завязывает шнурок, и, согнувшись, спрятался в кустах. Ветки цеплялись за одежду, фонарика у Сугуру не было, только лишь практически разряженный телефон, который не ловил сотовую связь, в кармане и лунный свет. Через несколько минут брюнет уже практически бежал вверх, периодически крича имя альбиноса, его ноги скользили по влажной земле и он несколько раз чуть не упал. Можно было услышать как стучит кровь в ушах, как сердце колотится по ребрам и как навязчивый голос в голове винит его в скорой кончине идиота, которого к нему подселили. Ему начало казаться, что в лесу есть звуки, которых раньше не было – ветер свистел в ветвях, что-то трещало сбоку, заставляя сердце сжаться. Он уже был злой на себя, на Сатору, на этот идиотский день и на сраного Чинмоку, хоть и не признавал, что кусок пластика достоин хоть каких-то чувств. И снова и снова у него перед глазами картинка заблудившегося замерзшего Сатору, который ходит один в темноте со слезами на глазах и ищет свой тупой тамагочи. — Ну где же ты, идиот…

***

— Чинмоку! Вот ты где! – Сатору залез между двух больших камней, когда увидел, как лунный свет блеснул на маленьком экране тамагочи. Радость расползлась по телу, словно вирус, заставляя впервые за день искренне улыбаться, но слишком быстро радость сменилась опустошением – он ничего не изменит этим. Альбинос присел на мокрый камень, держа в руке своего “сына”. Тамагочи даже еще не умер – пикали голодные глаза на экране. Годжо дрожал то ли от холода, то ли от напряжения. В голове крутились последние брошенные Гето слова: “сраная игрушка”, “ошибка”, но ощущалось, словно говорил он не о тамагочи. Он успел сделать вывод, что сам был во всем виноват, был виноват в том, что просто был собой. Был Годжо Сатору – громким, навязчивым, надоедливым и шумным самодуром. Был тем, кто по-настоящему не был кому-то нужен. — Иди ты, Сугуру… Ты мне тоже не нужен… – пробормотал он в никуда и неожиданно для себя из гущи леса услышал ответ. — ГОДЖО!!! Голос глухой, раздраженный и хриплый. Он прекрасно знал, кому он принадлежит. Узнал бы из миллиона. Улыбка становилась все шире, но он не мог поверить собственным ушам: неужели у него начались слуховые галлюцинации? Ну и пусть! Пусть останутся! Он готов жить в своем сумасшествии, если его проклятием будет Гето – он никогда не обратится к психиатру, чтобы его изгнать из своей головы! — Я тут! – Сатору высунул голову из-за камня и шагнул на тропу, на которую через секунду вышел из темноты Гето: злой и мокрый. — Быстро сюда! – брюнет указывает пальцем себе под ноги и останавливается, не доходя до Сатору. Это было как в сказке – Гето оказался практически на вершине с ним один, пришел к нему, заговорил первый, но… Все казалось не таким сладким, как хотелось бы. Альбинос сглотнул – настроение у Сугуру было так себе, но он не думал, что имеет к этому отношения. — Что… – только начал он, но Гето не дал договорить, перебив его. — Я сказал: быстро подошел! Приказной тон брюнета даже немного взбудоражил сознание, но Годжо быстро взял себя в руки – не время для похотливых мыслей. Альбинос, медленно перебирая ногами, подошел к злобному Сугуру, готовый принять на себя весь удар – он был счастлив даже быть его игрушкой для битья, хоть бы только ему позволили быть рядом. — Я тебя сейчас… – он замахнулся и схватил Сатору за капюшон, дернув вверх. – Ты идиот?! – его лицо приближается совсем близко, настолько близко, как Сугуру никогда не позволял приближаться к нему. — Мне надо отвечать или это риторический вопрос? – тихо пробормотал альбинос, ощущая на себе горячее дыхание соседа – сигареты, пепел и мята. Божественный коктейль, который он был готов поглощать литрами. — Ты совсем ебанутый?! Ты пошел ночью в лес один?! Ты мог потеряться, идиот! Люди так умирают вообще-то! – Сугуру был зол, но впервые его злость на Сатору была какой-то не такой, как обычно. В ней ощущалось слишком много тепла. “Он что, беспокоился обо мне?..” – голубые глаза открываются все шире, он бегает взглядом по смуглому лицу и не верит, что все это взаправду – он был зол, тонкие брови встретились у переносицы, ноздри были широко раздуты, в омуте карих глаз горел огонь, но за ним был четко виден страх. — А что тут идти, это же детский маршрут – идешь себе вверх по тропе, а потом вниз, и все. Главное, – он поднимает руку с пластиковым розовым яйцом, – я нашел нашего сына. Карие глаза тухнут. — Блять, Сатору… – Гето выпускает его капюшон и садится напротив на один из больших валунов, накрыв кипящую голову руками. – Какой же ты гребаный кретин, как можно быть таким идиотом?! Как же ты меня задрал! Где-то вдалеке было слышно, как каркает ворона. — Я не просил тебя идти за мной, ты мог дальше идти с Сёко и остальными в хостел. Когда хотел, то предложил – ты отказался и я пошел один, – Годжо сжимает в руках Чинмоку и садится на камень напротив. – Можешь возвращаться, – звучало обиженно. — Заткнись, – рыкнул Гето, собираясь с мыслями. Он дышал тяжело и глубоко, в темноте блестели его злые глаза, которые стали точь-в-точь такими же черными, как деревья на горе. Годжо чувствовал что-то странное – вроде бы как он и был рад, но все никак не мог понять, почему такой отстраненный в последнее время сосед вдруг оказался рядом с ним с горящими от ярости и страха глазами. Сатору думал, что не сможет жить без него, без его голоса и издевок, но разве можно жить, когда он то приближался, то отдалялся по никому не известной причине? — Почему ты пошел за мной? – уже без тени улыбки спросил альбинос, но Сугуру молчал, так и не глядя на него, а в карих играло что-то болезненное, но тот не стал делиться. Он молча встал и сделал несколько шагов в сторону спуска. — Пойдем, пока мы тут не сдохли вдвоем. Годжо отчаянно вздохнул. Ему никогда не разгадать эту загадку, этого проклятого Гето Сугуру. Они только успели начать спуск, как вдруг Сатору обернулся назад – на вершину и схватил соседа за рукав. — Знаешь что… – он прицепил тамагочи за карабин на пояс, – там наверху было так красиво днем, представь, как там сейчас! Неужели мы так просто пойдем назад? Тут же до вершины несколько минут! А ночь такая светлая – полная луна! Представь какой там вид! Давай поднимемся! — Сатору, мы спускаемся, – Гето крепко схватился за запястье альбиноса и хотел было потянуть вниз, но парень взялся свободной рукой за смуглые пальцы сверху, отчего брюнет резко выпустил его и отступил на несколько шагов назад, словно бледные руки были раскаленной кочергой и обожгли его. – Мы в гребаном лесу, Годжо! Ночь! Темно! — Брось, Сугуру! Тебя что, в походы никогда не водили? Это же легкий маршрут! Идешь по тропе вверх – выходишь на вершину! Идешь по тропе вниз – спускаешься назад! Тут негде заблудиться! Там же так красиво наверху, а мы почти дошли! Ну давай посмотрим! Хоть на несколько минут! Хотя бы на пять минут! – Сатору так по-детски топнул, но Гето отрицательно качал головой, будучи непреклонным. – Давай поднимемся, Сугуру-у-у! Я обещаю, что больше не буду ныть! И так много говорить! Обещаю! Обещаю! Обещаю! Ну! Сугуру-у-у! Сугуру-у-у! Гето долго слушал свое имя, еще десятки раз, пока оно эхом разносилось по всей горе – в итоге сдался и закатил глаза. Он выглядел раздраженным, измученным, но что-то его остановило от очередного отказа. Возможно взъерошенный вид Годжо, возможно то, как он нервно бормотал его имя снова и снова или как нервно скользил бледным пальцем по высокому камню рядом. — Две минуты, я выкуриваю одну сигарету и мы валим отсюда, – пробурчал Сугуру и альбинос начал прыгать. – И ни одного слова про “сына”. Сложно было сдержать в себе все то, что так хотелось сказать, все то, про что хотелось закричать. Он мимолетно забыл про все обиды: про Сёко, которую он выбрал вместо него, про то, как молчал, как не смотрел на Сатору, как делал вид, что не слышит его, все колкости, все грубости… все меркло на фоне его согласия провести вместе несколько минут. Только Сатору и Сугуру. — Ура! Папа согласился! – альбинос крутился вокруг своей оси и махал руками от счастья. — Я убью тебя и закопаю на вершине, – уже в который раз Годжо услышал угрозу его жизни, связанную со смертью на этой горе. Поднимались они практически молча. Медленно, спотыкаясь о корни, но к их счастью из-за тучи выглянула полная луна и осветила дорогу к вершине не хуже, чем днем. Когда они были вдвоем, то густая лесная тишина уже не казалась Сугуру страшной, а наоборот успокаивала, а вот альбинос был либо очень глупым, либо бесстрашным – хотя одно не исключало другого – он нисколько не боялся. Когда парни дошли до смотровой площадки, там никого не было. Момент стал еще более волшебным. — Я и не думал, что тут так красиво… – Сатору начал осматриваться, разглядывать горные вершины, далекие огни города, бегущие по небу так близко к нему облака. Яркие звезды блестели из далеких галактик. То, что они видели днем, и вполовину не было так прекрасно. Возможно из-за того, что Сугуру снова говорил с ним, а возможно ночь на горе и вправду была какой-то волшебной. — Счастлив? – Гето сел на скользкий камень и закурил. Голубоглазый сел рядом, оставляя между ними небольшую дистанцию – ту самую, которая еще была приличной. Горький сигаретный дым Сугуру уже давно казался ему таким же приятным, как и парфюм, если это исходило от брюнета. — Да, ты меня осчастливил, Сугуру-у-у, – он широко улыбнулся, спрятав руки в карман худи и о чем-то задумался, ненадолго замолчав. – Я не хотел тебя пугать. Прости. Я не думал, что тебе… не все равно. Гето отвернулся, всматриваясь в виды и ненадолго притих: — Ты постоянно мелешь какую-то ерунду, почему не можешь просто заткнуться? — Когда я молчу – мне страшно, – тихо прошептал Сатору и уперся лбом в колени, очевидно краснея. Хотелось сказать куда больше, хотелось сказать, как ему одиноко без Сугру, как он отчаянно влюблен, как ему больно, но… он не смог. Тогда он может потерять даже эти две минуты, а они были необходимы Годжо как воздух. Пауза, они оба молчали, сердца обоих колотились слишком быстро. — А мне – когда ты говоришь, – Гето громко выдохнул, но сказал очень и очень тихо. Возможно даже не рассчитывая на то, что альбинос мог хоть что-то расслышать, но оказался не прав. Сатору еле сдержался, чтобы не прокомментировать. Он хотел оставить в этой фразе тот смысл, который ему хотелось видеть, не хотелось, чтобы Сугуру стер его в порошок. Хотелось верить, что тот был напуган своими собственными чувствами к соседу, но это было… слишком наивно и глупо. Но хотелось оставить себе хотя бы эту глупую фантазию, цепляться за нее каждый день, как за спасательный круг в бездонном океане одиночества и жить этой надеждой, которую сам выдумал. “Как же мне хорошо и плохо рядом с тобой одновременно… Как это вообще возможно?” – стонал он про себя, вдавливая лоб в колени, мечтая, что расколет череп и все навязчивые мысли улетучатся сами собой. — Ты все пропустишь, – Сугуру запускает длинные пальцы в белые волосы, легко сжимает их, от чего у Годжо останавливается сердце и вырывается тихий стон, и поднимает его голову на небо, – звезда падает, загадывай желание. Чувствуя эту легкую, такую приятную боль на скальпе, Сатору тихо замурчал. “Я хочу, чтобы ты был моим, только моим, будь моим, Гето Сугуру!” – повторял он снова и снова, умоляя погасшую навсегда звезду выполнить его самую заветную мечту. Брюнет отпустил альбиноса и распустил волосы, сорвав резинку одной рукой. Черные, как смоль, пряди рассыпались по плечам, спрятав красивую шею и острые скулы. “Какой же ты красивый” – не отрывались от него голубые глаза, так хотелось еще немного побыть рядом без остальных, только они вдвоем. — Пять минут закончились, – Сугуру тушит сигарету о камень и прячет окурок назад в пачку. – Мы идем вниз. Ты идешь рядом молча и без выходок. — Можно еще одну минуту, капитан? – подросток придвинулся к Сугуру чуть ближе, чтобы коснуться бедром его бедра через одежду, от этого бросило в жар. Да и какая уже разница, даже если тот разозлится, даже если ударит, если через полчаса Гето может неожиданно замолчать навсегда – Годжо выжмет из этой последней минуты все, что только можно и нельзя. Но он не отодвинулся, казалось, словно он даже не обратил на это внимание. Хотя разве такое возможно? — Не называй меня так, мы не на тренировке, – Гето, кажется, немного засмущался. Это горы на него так действуют? Или лес? Или уединение с соседом? — А как? Отец моего ребенка? – Сатору засмеялся. — Ты хочешь, чтобы я тебя убил? – голос его был раздраженным, но не по-настоящему. Чувствовалась какая-то мягкость и легкость в его тоне. — Не на глазах у сына! – Годжо задрал худи, продемонстрировав болтающееся на поясе розовое яйцо и радостно боднул Гето плечом. Брюнет скривился, но край его рта немного дрогнул. Это был хороший знак. — Представляешь, если бы где-то тут был дух Рины, она ведь тут в горах и обитает, она бы увидела нас и такая: “О! Снова эти двое!” – блондин нервно засмеялся, пытаясь заполнить пустоту между ними собой. Сугуру достал вторую сигарету – время есть. — Ты бы замучил ее своими шутками и она бы тебя прокляла. — Ой, ну ладно тебе! Признавайся: тебе весело со мной! — Как в аду, – Сугуру втянул горький дым и выпустил его в сторону. Годжо начал нервно перебирать край белого рукава, на губах вертелся тот самый вопрос, который не давал покоя. Тот самый вопрос, который помог бы ему снова спокойно существовать, снова вернул бы навык нормально дышать. — Но ты пошел за мной, – это альбинос сказал с непривычной для него серьезностью. “Давай, давай, скажи что-нибудь! Скажи, что переживал! Скажи, что я важен для тебя! Только не молчи!” – молился про себя Сатору. Сугуру дернулся и на мгновение замер, словно его током ударило, а потом в очередной раз затянулся сигаретой и расслабился, как ни в чем не бывало. Интересно: о чем он думал? — Потому что ты – идиот, – Гето пожал плечами, звучал так, словно озвучил какую-то слишком очевидную вещь. – Кто бы еще поперся в лес один? В темноте? — И ты решил меня спасти? – Сатору не отступал, готовый выдавить ответ из соседа, чего бы ему это не стоило. — Пошел ты, – брюнет снова затянулся. Сатору смеялся, но тише, по-теплому, а не на показ. Это был не тот ответ, который он надеялся услышать, но и отступать он не был готов. — Ты все равно добрый, я знаю, – щеки его горели румянцем, но в этот раз он не стал это скрывать. Может даже хотел, чтобы его Сугуру все увидел. Может даже хотел, чтобы догадался, не в силах сказать все самостоятельно. — Нет. Я просто не хотел, чтобы из-за твоей тупой смерти испортилась поездка. Годжо так тепло стало внутри, словно он залпом выпил кружку кипящего чая. Очевидная ложь была такой сладкой. — Ага, – Сатору мягко улыбнулся, сверкнув белыми зубами, – поэтому пошел сам, молча и не сказал никому. Сугуру не ответил сразу, выпустил дым, глядя на небо, а потом, так же не отрывая карие от далеких галактик, ответил: — Мне показалось… что ты реально мог потеряться или покалечиться. Или… Сердце колотилось, как сумасшедшее. — Или? – Годжо приподнял брови, не готовый еще хоть секунду существовать в этой бесконечной паузе. — Просто... Я не хотел, чтобы с тобой что-то случилось, хорошо? Долбаный эгоист со своим сраным тамагочи! Счастлив?! – недовольный голос разнесся по горе, но Годжо слышал его иначе. Сатору смотрел на него с широко раскрытыми глазами, улыбка исчезла с лица, а на ее место пришло тихое удивление. Он придвинулся еще чуть ближе, чтобы вплотную упираться в ногу Сугуру. Мурашки пробежались по коже. “Это было самое отвратительное признание в любви” – подумал он про себя и после этого что-то болезненно екнуло. От того, что вновь глупо понадеялся, вновь все сам выдумал. — Я тоже не хочу, чтобы с тобой что-то случилось, – альбинос не был уверен, но все равно положил голову Гето на плечо – очевидно, тот ее стряхнул. — Ну вот, два идиота на вершине горы. Гето отвернулся и сделал еще один глоток едкого дыма, но уже не так грубо. Блондин был настроен уверенно и снова положил ему голову на плечо, но в этот раз хмурый сосед ее уже не скинул. Это было приятнее, чем полеты в далекие страны, приятнее, чем дорогие покупки, приятнее, чем поклоны и натянутые улыбки в его адрес – вся жизнь стала ничем по сравнению с этим невинным контактом. Еще какое-то время альбинос позволил себе так лежать на твердом плече Сугуру, но чем дольше это продолжалось – тем сложнее было принять то, что для них обоих этот жест значил слишком разное, а потому он убрал голову первым. Ветра не было, не так давно наступающий туман каким-то дивным образом растворился, словно создавая идеальную атмосферу для посиделок на горе. Было так тихо, только где-то очень далеко шуршали деревья. Сатору подтянул к себе колени и поставил на них подбородок, обняв руками ноги. Было еще несколько вопросов, которые слишком сильно его тревожили, и если он не спросит сейчас, то сам бросится с горы. — Ты… ты стал другой, – сказал он вдруг, не смотря в сторону Гето. Сугуру громко затянулся. — Что за хрень ты несешь? На лбу образовалась нервная испарина, ногти сами собой начали раздирать кутикулу до крови, а правая нога надоедливо постукивала по камню сама собой. — Не притворяйся! Ты знаешь про что я! Мы ведь нормально ладили, а потом в поездке ты отдалился… Меня словно нет. А сейчас, когда мы наедине, ты… нормальный. Или я это выдумал? Мысли путались, он не мог формулировать нормальную речь и это страшно бесило, все было один в один как на сеансах у Хаяси Мио, когда он пытался говорить о своих чувствах. — Выдумал, – резко ответил Гето. Сатору горько улыбнулся, пальцами крепко ухватившись за ноги, он был вынужден спрятать лицо, иначе вообще не сможет говорить. — Мне так страшно, когда ты делаешь вид, что меня нет. Что мы чужие, а я… просто шут. — Ты и есть шут, Сатору, – но это звучало мягко, не обидно. Годжо ничего ему не ответил, после длинной паузы Гето продолжил: - А чего ты хочешь? Мне за руку с тобой ходить?! Может ляжем сегодня на один футон?! — Не делай вид, что тебе плевать на меня. Потому что мне… мне не плевать. Я себя чувствую таким одиноким, как… как раньше, когда ты меня не замечаешь, – щеки Сатору были уже бордовыми, он бодал лбом колени, что было силы, пряча от Гето глаза и лицо. – Мне плохо без тебя. Пожалуйста, Сугуру, если я что-то сделал не так – прости, только скажи и я извинюсь, я… Я изменюсь, если нужно, только не отталкивай меня, прошу… Я не хочу, чтобы ты меня ненавидел… Я не хочу, чтобы ты молчал… Не хочу, чтобы ты делал вид, что меня не существует... Мне становится очень плохо... “Звучу, как идиот! Заткнись! Заткнись! Заткнись!” – приказал он своему проклятому рту, который всегда начинал вещать до того, как мозг даст команду после обработки информации. — Плакать будешь? – хохотнул Гето. — Нет, – тихо прошуршал Сатору, в ответ на что брюнет потрепал его по пушистым белым волосам, и от этого стало снова так тепло, так сладко. — Ладно, кот, идем назад, – он встал и отряхнулся, поставив точку в этом волшебном мгновении. Кот. Кот. Кот. Они спускались молча, каждый думал о своем, но, кажется, каждый думал друг о друге. Голос Яги звучал где-то очень далеко и эхом доносился из-за деревьев. Сугуру остановился, как вкопанный, и нервно забегал глазами по сторонам, когда Сатору споткнулся и заглянул соседу за плечо – из-за поворота на них несся огромный мужчина, глаза его горели, это было видно даже в темноте, а лицо перекосила маска ярости, он надвигался, словно буря, рядом с ним шел нервный проводник Танака, который уже похоронил школьников. Волосы Яги были влажными, олимпийка, в которой он был днем, была завязана на поясе, футболка была насквозь мокрой – очевидно он бежал. Очевидно им конец. — Вот черт, – голубоглазый прошептал и сглотнул слюну. – Мы же договорились, что в случае чего виноват ты, да? — Заткнись, – Сугуру сжал челюсть, – просто молчи, идиот. — Но твой идиот? А? — Вы о чем думали?! – директор уже был практически вплотную, лицо его темно-красное, глаза горят. – Вы прогуляться решили?! Сдохнуть захотелось?! Я сколько раз сказал не отставать от группы?! — Я просто забыл свой тамагочи на горе… – попробовал объясниться Сатору, но сразу же пожалел. — Тамагочи?!! – Масамичи был в ярости. — Это наш общий сын с Сугуру… Гето опустил глаза в землю: он знал, что лучше молчать и, в отличии от Годжо, умел это делать. Мужчине понадобилось несколько мгновений, чтобы прийти в себя, чтобы потушить весь тот огонь, который полыхал, доставая до небес. Яга несколько раз прошелся перед ними туда-сюда, а потом наконец остановился, сжимая пальцы в кулаках, сдерживая все свои незаконные порывы. — Сто кругов вокруг территории хостела. Завтра утром. 5:30. Вы двое. И я вам не советую сдохнуть до пятидесятого. — Сколько? – Годжо не сразу понял. — Сто, – Масамичи глянул на него так, словно мог съесть, в руках у него оказалась сигарета, которую он не сразу смог прикурить дрожащей рукой. – По одному за каждый процент моей седины, которая появилась из-за вас, кретинов. — А если я уже был рожден с белыми волосами – это как-то компенсирует? — Сатору! – Гето толкнул альбиноса в плечо. — Все, все, все, простите!

***

Ноги гудели, словно колокола. Когда парни дошли до хостела в сопровождении директора и проводника, была уже ночь. Сатору шаркал ногами, медленно перебирая длинными конечностями словно умирающий, дышал громко и театрально, все мечтая, чтобы кто-то его пожалел или спросил в чем дело. — Я потерял зрение... Я потерял нюх... Мои легкие остались на вершине... Я больше не могу идти… Мои ноги отказали… – он откинул голову назад и застонал, делая последние шаги по лестнице, удерживаясь двумя руками за поручень. — Кошачье существо, – хохотнул Гето, что придало альбиносу сил. У него что-то заколотилось внутри, словно там образовалось второе сердце, проснулось второе дыхание, а потом сразу же третье и четвертое. “Кошачье существо”. Словно что-то нежное. Ласковое. Но он сделал вид, что не услышал, что это не было чем-то важным, но под маской клоуна все болезненно скрутилось. Нельзя растаять. Нельзя дать ему это увидеть. Или можно? Или нужно? — Да, я белый и грациозный! Можно гладить, но я кусаюсь! Сугуру только лишь выдохнул смешок в ответ и открыл дверь в их комнату. В то же мгновение – рев смеха, свет, карты, которые летят в воздух, голая спина Сукуны, Мэй Мэй с бутылкой саке в руках, Юу Хайбара смеется так, словно у него вот-вот откажут легкие, и Махито почему-то без штанов – все это как пощечина ударило по лицу подростков, которые замерли у двери. — Ну наконец-то! – рыкнул Рёмен, сделав глоток саке прямо из бутылки. У него было румяное лицо и на удивление добрая улыбка. – Давайте сюда! Играем на раздевание! Годжо сегодня пьет со мной! — Прекрасно, – простонал Нанами, но его лицо тоже было мягче обычного, оно было довольным и розовым, – мне уже ничего не страшно в этой жизни. Очевидно, все в комнате были пьяными и счастливыми. Сатору вступил в хаос, а потом повернулся назад к Сугуру и прошептал: — Давай медленно закроем дверь и очень быстро сбежим. — Поздно, тебя уже видели. Иди, кот, покажи шоу. Кот. Кот. Кот. В и без того душной комнате пропал весь воздух.