Я проклял тот день, когда впервые тебя увидел

— Вставай, сильнейший, – Сугуру стоял уже готовый к урокам, в белоснежной рубашке и темно-синем пиджаке с широкими брюками в цвет, черные волосы были идеально уложены, из пучка выбивалась только лишь классическая прядь челки, руки были скрещены на груди, голос – холодный, но в глазах был какой-то живой огонек, – ты живой?! – брюнет пнул ногой кровать, имитируя землетрясение, и бледный сосед приоткрыл один голубой глаз. Это состояние сложно было назвать бодрым, идеальным, но это определенно была жизнь и сейчас хотелось ее продолжать, в отличии от того кошмара, что приключился за прошлые сутки. — Живой… – протянул Годжо, приподнимаясь на одном локте, проверяя работает ли голос. — Я знал, что ты тупой, но не думал, что настолько. Бутылку саке, на голодный желудок – я помешал тебе совершить суицид? – в ореховых глазах была усталость и сдержанный гнев, под глазами лежали темные тени, Сугуру или не спал ночью вообще, или всего кроху. – Чего молчишь, сильнейший? Извиняйся! Живо! Альбинос провел ладонью по лицу, словно проверяя на месте ли еще оно, виновато улыбался, морщась от яркого солнца, которое прожигало роговицу, и нервно засмеялся, теперь проверяя работает ли его главный механизм. Без него – он покойник. — Прости, пожалуйста, – наконец-то выдал, готовый говорить и делать все, о чем его попросит сосед, да хоть на колени встанет. – Это было очень тупо… но я же не умер. — Я не дал, – Гето наконец-то отошел и начал собирать учебники и тетради в рюкзак. – Ты наблевал в мою чашку, купишь мне новую. Теперь ты мой должник, – темная голова недовольно качалась из стороны в сторону, словно в голове он вел какой-то диалог, и тот точно был с матами. – Тупая обезьяна, знай свою меру, когда бухаешь! Мне что, заняться больше нечем?! – Гето нервно бросает в блондина ручку. – Помнишь что-то?! Сатору продолжал нервно смеяться, было слишком очевидно, что ему не стыдно – эту функцию подросток не поддерживал, возможно в будущей прошивке она появится. Годжо отрицательно покачал головой, в знак того, что все воспоминания утопил в пьяном омуте, еще раз извинился и тогда его сосед вышел из 507 без него. Голубоглазый соврал – он очень хорошо все помнил, хоть и обрывками: как Сугуру заставлял его пить воду, как всю ночь сидел у его кровати, как менял полотенце на прохладное, как трогал лоб и запястье, проверяя температуру. Как такое можно забыть? — Ах… – радостно вздохнул он, натянув на голову кошачьи ушки, после чего завалился назад на подушку. – Как все сложно… Тело было вялым, слегка уставшим, воспоминания мутными, но при этом слишком красочными – как глядеть на огни карнавала через запотевшее окно. Подробностей не видишь, но в общих чертах все ясно. “Я люблю его” – поставил он точку, сделав главный вывод, от которого все тело сводило в сильном спазме.

***

Мио уже собиралась идти домой, последний ученик отправился в общежитие, блокнот закрыт, тонкая куртка лежала на спинке стула, за окном был полумрак, как вдруг в двери резко что-то постучал – не уверенно, но настойчиво. Хаяси подошла, открыла, на пороге ее кабинета стоял Сатору – взъерошенный, в помятой футболке, без очков, а голубые глаза выглядели так, словно он несколько часов не моргал. — Можно? – хрипло спросил он, указывая пальцем в глубь кабинета женщины, где уже не горел свет. Сатору нервничал, но старался держать себя в руках. Хотя какой был смысл, если Мио умела читать между строк? — Конечно, – брюнетка мягко улыбнулась и отошла в сторону, для нее это было больше чем работа, более чем пять через два, – заходи. Подросток зашел, сел на пол возле окна, обнял колени, смотря вниз. Он не планировал задерживаться, не хотел, чтобы это было очередным сеансом у психолога, просто хотел… поделиться. А потому не занял привычное место. — Что-то случилось? – мягко спросила Хаяси, присев рядом. Кабинет освещала только неяркая лампа на ее столе, делая обстановку еще более неформальной. Для женщины это была не просто работа. Если бы для нее были важны деньги, репутация, открытия, то она бы точно не оказалась в этой школе. В таком случае она бы попросила Годжо вернуться в рабочее время, а еще лучше – по записи в среду. Это было настоящее участие в жизни каждого своего юного пациента. Ничто так не радовало ее, как мысль о том, что она сможет помочь каждому подростку, который переступал порог ее гавани, изменить жизнь, почувствовать себя нормальным, пройти все сложности не в одиночку. — Случи-и-илось, – протянул альбинос слово, как актер в драме, и резко его лицо переменилось – оно стало счастливым, улыбчивым, но не искренним. Хаяси знала эту эмоцию, четко видела, когда Годжо переодевал свои маски. – Что же могло случиться в жизни такого луча счастья? Любимец всех учеников в школе! Образец социализации и стабильности! Начать разговор было сложно. Он хотел поговорить, планировал выдать все и сразу, но язык сам вел его не в том направлении, уже давным-давно отделившись от мозга и не подчиняясь ему. — Сатору, – тихо начала психолог, зная, когда нужно вернуть парня на землю, но подросток не останавливался. — Ты уже собиралась домой? Прости… Я поздно, я… давай я приду в среду! В свое время, хорошо? Я наверное, пойду! – только хотел он встать, но почему-то не стал доводить задуманное до конца. — Но ты уже здесь, может расскажешь то, ради чего пришел? — Я просто вот подумал… подумал, что может мне завести собаку? Или пони, или тамагочи купить, но теперь только для себя, а то это родительство на двоих – буэ… - его голос задрожал, но он тут же прикрыл это, – или другую душу. Эта уже немного износилась… Годжо поднялся, начал ходить по кабинету, глядя под ноги, а потом снова сел возле окна. И снова встал. Меряя комнату шагами, он примерял на языке слова, которые не мог сказать вслух. Тогда ведь это будет правдой, тогда все будет слишком серьезно. — Я думал… это просто шутка, – быстро начал он тараторить. – Ну знаешь, типа… ну блин, он такой серьезный, злой, но иногда бывает добрым! И когда он… когда делает что-то хорошее, то я такой… “Вау! Он человек!” и… И мне стало хорошо. По-настоящему. Как когда ты маленький и находишь печенье, которого не должно было быть… — Сатору… — Но я не могу… – резко перебил он, остановившись и сев назад возле Мио. Его глаза нервно шатались по темному кабинету, пальцы рвали ворот футболки, который душил. – Я не могу сказать этого вслух. Тогда… Тогда все будет по-настоящему! И тогда он исчезнет или станет таким, как был раньше. Или убьет меня. Какой красивый будет надгробный камень! Его губы задрожали несмотря на шутку, он резко замолчал. Тело сжалось, подросток все готовился произнести это вслух. Впервые сам. Почему так сложно? — Сатору, скажи, – Мио подсела ближе, ее голос был твердым и ласковым одновременно, нежная женская рука коснулась его плеча. – Я тут. Я никуда не уйду. Скажи мне, что ты на самом деле чувствуешь. Годжо сжал кулаки. — Я просто… Я просто… Мне кажется… я влюбился. В него. В Сугуру. И меня это пугает. Я влюбился в Сугуру… Нет, не просто “влюбился”, я… Я люблю его. Тишина. Такая тишина, словно весь мир остановился. Собственные слова словно кнут ударили по спине, рассекая белую кожу под собой. От них не стало легче, только больнее. Только очевиднее, что он будет несчастен в своей романтической истории. Мио ничего не говорила, просто придвинулась поближе и сжала худое подростковое плечо рукой. — Ты не один, – сказала Хаяси тихо, – и даже если тебе кажется, что все падает – ты имеешь право на эти чувства. Не бойся их, не прячься от них. Они не сделают тебя слабым. — Тогда я стану грустным и скучным, хоть я и красавчик, но… — Сатору, – женщина перебила только начинающуюся разгораться очередную шутливую тираду. — Ты обещаешь никому не говорить? – прошептал альбинос, пряча глаза в ладони. — Обещаю. — А Сугуру не расскажешь, что я прибежал сюда, как глупый влюбленный школьник? — Я твой психолог, я – твоя тишина, – твердо ответила Мио. Годжо улыбнулся, но внутри него уже начала расти трещина, раскалывая его тело и душу пополам. — Я люблю его, Мио, я так сильно его люблю, что дышать иногда не могу. В поездке он… он напился и он был таким, о Будда… Мио, он обнял меня, он был таким милым, таким нежным, но я знаю, что это все алкоголь, это не Сугуру! Он бы никогда так со мной не говорил, он бы не смеялся с моих шуток, но я теперь не могу забыть его… Теперь точно не смогу… Мне так страшно, но так хорошо одновременно… Я люблю Гето Сугуру и это меня убивает.

***

Вечер, они тренировались уже пятый час подряд перед завтрашней игрой. Первая серьезная игра в этом сезоне. Они должны дойти как минимум до финала, иначе их тренер и капитан не простят себе этой ошибки. В спортзале стоял гул от мяча, пахло потом и дождем, который мелкими каплями залетал через открытые окна. Сугуру был замученным, потным, капитан был на грани срыва. Эта победа ему была нужна, как воздух, он четко ощущал, что она поможет ему побороть ощущение собственной никчемности и беспомощности. Он докажет себе, что хорош хоть в чем-то. И тогда… возможно все будет ощущаться легче. Сатору же был несерьезный: весь в улыбках, шутит, кажется, что вообще не старается, но каждый его бросок – идеальный. Проклятый Годжо Сатору во всем был идеальным, ему даже не нужно было прикладывать усилия. И именно это Сугуру бесило больше всего (по крайней мере так он думал). Там, где ему нужно было тренироваться каждый день, рыть землю, выгрызать зубами достижения – там уже подоспел его беспечный сосед, даже не вспотев. Тренер свистнул в свисток, объявляя конец тренировки, и каждый в команде мысленно поблагодарил судьбу. — Годжо! Ты можешь играть серьезно?! – Сугуру практически оскалился – каждый раз, глядя на соседа, внутри него бушевал ураган. Годжо остановился, игриво дернув Юджи за волосы, за что получил легкий удар в плечо и серию хохота. — А я что, плохо играю? – альбинос начал крутить баскетбольный мяч на пальце, так же легко и непринужденно. “У него выходит, когда он даже не старается, а я задыхать, весь разваливаюсь, а он… танцует!” – злость Гето трещала по швам, черная зависть залила глаза. — Ты не стараешься! Сатору, продолжая крутить мяч на пальце, подошел к Гето, его шаг был уверенным и легким, как и вся его жизнь: — Я не виноват, что мне даже стараться не нужно, чтобы быть лучшим. Сугуру не выдерживает – выбивает мяч с длинного пальца и тот с громким гулом бьется о паркет, укатываясь прочь. — Кто обвиняет людей в гениальности, капитан? — Мне похрен, насколько ты гений! Команда – это не место для твоего цирка! Сатору на секунду перестает улыбаться, смотрит прямо на Сугуру, думая о чем-то своем. Но Гето был уверен, что тот не способен думать, и в голове у него всегда играет то ли навязчивая песня, то ли несколько голосов одновременно пересказывают друг другу все, что случилось за день. — Окей, тебе важно – я буду серьезным. Давай один на один. — Что? — Один на один. Если я выиграю – ты перестанешь кричать, если ты – я месяц буду молчать на тренировках и буду играть, как пацан на экзамене. Или испугался? Сугуру сцепил зубы.

***

Под шелест дождя, в пустом спортзале они остаются вдвоем. Один на один. Гето играет изо всех сил, Сатору – молчаливый, слишком сосредоточенный, без шуток он выжимает из себя максимум. У него даже глаза были серьезными! Такого брюнет еще не видел. В голубой лагуне обычно сверкали искры, горели радостные факелы, но не в этот раз. В конце – Сатору выиграл. Еле-еле, но выиграл. Они стояли вдвоем, тяжело дыша, пот катится по шее, лица были уставшими. Сугуру тихо матерился, признавая свое поражение, сел на лавку и взял в руки бутылку воды, сжав ее слишком сильно. Его самолюбие было растоптано самым отвратительным персонажем. — Я тебя не подвел, капитан? – Годжо осторожно садится рядом, не понимая до конца, чего ожидать. — Ты бесишь меня, как никто, – он делает несколько жадных глотков воды, а потом смотрит на блондина, который с мольбой глядел на него, но молча. Это был тот самый жалостливый взгляд голодной собаки, что сидела возле обеденного стола, где ужинала вся семья. – Ты опять воду забыл?! — Угу, – альбинос надевает солнцезащитные круглые очки, которые ему когда-то подарил Гето, с которыми никогда не расставался, и обреченно театрально вздыхает, но прямо не просит. “Не буду я ему ничего давать, пусть сам научиться о себе заботиться!” – крикнул он про себя, вдобавок топнув ногой. — Подавись, – вопреки всему, Сугуру грубо ударил блондина бутылкой по груди и встал. – Это последний раз! Что, так сложно брать свою воду на тренировки?! Сатору жадно впивается в бутылку, опустошив ее всего за несколько глотков. Он и вправду паршиво умел о себе позаботиться, ведь всю жизнь этим занимался не один и даже не два человека, а целая команда под руководством самого заботливого человека на земле – его мамы. — Поцеловал тебя. — Что? – Гето скривился. — Ну, через бутылку! — Дебил… Окна запотевшие, на полу следы кроссовок, по углам раскиданные мячи – тренировка прошла на ура, хотелось верить, что у этого пятичасового насилия будет результат и он будет виден уже завтра. Сугуру нервничал перед игрой – никогда бы вслух не признался, но страшно переживал. А еще его злил Годжо, а еще что-то… что он не мог описать. Он поднимает один из мячей и кидает в щит – промах. Годжо смеется, подходит к капитану, тоже поднимает один из мячей и легко попадает в кольцо из центра зала. С такой легкостью, словно он играет в пинг-понг, а не в баскетбол. — Ты вообще стараешься хоть немного, а?! – со злостью. — Я просто талантливый! – широко улыбнувшись. – Не все так стараются, чтобы не быть никчемными, – он сделал невинное лицо, по которому так сильно хотелось ударить. И что вообще Сугуру останавливало от этого? Его слова задели, попали прямо в яблочко, болезненно уколов изрядно побитое самолюбие брюнета. — Пошел ты! – Сугуру бросает еще раз – снова промах, когда злился вообще ничего не выходило, потому навык держать себя в руках, который так активно в нем развивала Хаяси Мио, был до ужаса полезным. – Все у тебя с рождения: талант, деньги! Пока остальные кровью харкали – ты в бассейне с золотом плавал! – звучало слегка обиженно, но уже не на Сатору, а на свою жизнь. На какой бы путь он не ступил – всегда найдется одна, две, десять палок, о которые он обязательно споткнется и полетит лицом о каменную дорожку, пока кто-то спокойно идет в том же направлении, а кого-то несут на руках. — Бассейна с золотом у меня, кстати, не было, – сосед снова бросает мяч и снова попадание. – У меня и тренера были хорошие, маме нравилось, что я занимаюсь баскетболом. Сугуру недовольно прыснул, ощущая тот разрыв, ту пропасть, что была между ними и их жизнями – им явно было не по пути. Будущее Годжо было, вероятнее всего, расписано поминутно – элитный университет, очевидно со стипендией (отрицать его гений было слишком глупо), солидная должность в компании отца, красивая девушка, которая никогда бы в сторону Гето и не глянула, шикарная свадьба, на которую съедется вся элита Японии, загородный особняк или пентхаус в самой высокой многоэтажке в центре столицы… И как они вообще оказались в одной комнате? Как их свело в этом самом спортзале? — Сейчас будет очередная история, как тебя тренировал Майкл Джордан! – Гето снова бросает мяч и на этот раз попадает, закатив глаза он смотрит на альбиноса, который широко улыбается. – Не-е-ет! – брюнет отрицательно качает головой, не готовый верить в то, что его шутка оказалась правдой. – Ты издеваешься? — Он приезжал в Японию уже когда закончил карьеру, мама организовала несколько приватных игр. Я тогда был метр пятьдесят и весь в форме Air Jordan с автографом! Я еще его обыграл! – блондин, гордый собой, выполнил плохонький реверанс. – Мама сказала, что он из вежливости поддался, но я верю в себя! По телу пробежалась дрожь. Между ними была не просто пропасть – они были с разных планет. Сугуру – с планеты Неудачников, а его раздражающий сосед – с планеты Денег. С той планеты, где нет проблем, где все решает один телефонный звонок, где у всех есть свой ценник, и даже у Сугуру он был – двадцать тысяч в неделю. Как гадко. — Проклятый золотой щенок! – Гето швыряет мяч в голубоглазого, а тот его ловит на уровне груди. — Завидуешь, Сугуру-у-у? — Пошел ты, – холодно сказал он и двинулся в сторону раздевалки, ощущая тошноту. – Тренировка окончена! Отдохни, и чтобы завтра нормально играл! Будет цирк – вылетишь из команды! Гарантирую!

***

Пара пустых лавок, шуршание веток за окном, звук капающей воды из протекающего крана в душевой за дверью – никого в раздевалке не было. В воздухе теплый запах мыла, влажности и усталости. Сугуру стоит спиной к Сатору, снимает форму – тело его покрыто потом и напряжением, на спине линии мышц движутся с каждым его новым движением. Годжо сидит на лавке, придерживая чужую пустую бутылку с водой. Его глаза – магнит, который не отпускает тело брюнета даже на мгновение, изучая все его изгибы, каждый мускул, каждый сантиметр смуглой кожи, которую так хотелось потрогать. Он смотрит, как тот бросает майку в сумку, как сгибается, чтобы снять шорты, как напрягаются его икры, когда он встает на носочки, доставая что-то с верхней полки. Нет, потрогать его было бы слишком мало – хотелось мять его тело под своим, грубо впиваться пальцами в нежную смуглую кожу, придавить всем весом к горизонтальной поверхности, впиться зубами в шею, как голодный зверь, вылизать Сугуру, упиваясь чужими вздохами, давясь слюной и возбуждением. — Проклятый белый павлин… – бормотал Гето себе под нос, очевидно не в силах простить соседу историю про Майкла Джордана. Он снял с волос резинку, позволив влажной гриве рассыпаться по плечам, его сильные пальцы массировали уставший скальп. — Идеальный, – вырвалось у Годжо и тот сам себе закрыл рот рукой – это уже слишком. — Что? – Сугуру оборачивается. — Говорю: я – идеальный игрок. Завтра поблагодаришь меня за победу, все очки будут мои, – Годжо достает из шкафчика шоколадную конфету и отправляет ее себе в рот. – Может и капитаном как-то стану… — Ты невыносимый идиот, – Сугуру берет в руки полотенце и идет в душевую, обычно отдавая предпочтение душу в 507 после тренировок, но сейчас он не хотел идти вместе с Сатору. — Но сексуальный, знаю, – альбинос хохочет. – Показать тебе, как выглядит тело бога? – он начинает снимать с себя тренировочную майку. — Заткнись, – Гето переступает порог душевой, – и глаза от меня убери, извращенец. “Попался!” – альбинос ощущает, как слова соседа бьют увесистой пощечиной, Годжо сглатывает и отворачивается. У него что, на спине глаза? Как он заметил? Живот сжимается, пока невидимая рука стискивает горло. — Не могу… – тихо добавляет он, когда Гето уже скрылся за дверью.

***

Стук дождя бил по крыше и окнам, как будто кто-то бросал камни. Гремело громко, гул раскатывался эхом повсюду, каждую финальную низкую ноту оставляя звоном прямо в ушах. Ветер рвался из каждой щели, насвистывая какую-то жуткую отвратительную мелодию, которая эхом разносилась по комнате. Под одеялом Сатору лежал с открытыми глазами. Он глотал воздух ртом, как будто того не хватало, крепко стискивая подушку в руках, словно спасательный круг. А потом гром – бах – снова играет в несколько аккордов, заставляя подскочить на месте, на несколько сантиметров подлететь над кроватью всем телом. Годжо делает рваный вдох, почти незаметно, успевая прикрыть рот рукой, прежде чем это превратится в крик. Но недостаточно незаметно для того, кто уже сорок минут не может заснуть из-за чужих охов. — Ты дышишь так, словно сейчас сдохнешь, Сатору! – крикнул кто-то из другого конца комнаты и раскрылся, резко, одним рывком скинув одеяло. — Я просто… – альбинос хотел ответить как всегда в шуточной форме, но не вышло. Он стянул одеяло с головы и взглянул через темноту на Гето. – Просто… немного… ну, грозы боюсь… Молния на мгновение осветила всю комнату, на секунду настал день – и Сатору накрылся с головой, заткнув уши руками, готовясь к новым раскатам грома, которые били по черепу кувалдой. — Да, я заметил, – устало пробубнил Сугуру и повернулся на другой бок, спиной к соседу, – клоун… Гром заставил дернутся даже Сугуру, громкий бас с треском пробрался к ним в комнату. — А! – вскрикнул блондин, не сдерживаясь, и в очередной раз подскочив на кровати. Пульс зашкаливал, потные ладошки впились в одеяло, а дыхание было куда более тяжелым, чем после бесконечной тренировки. С самого глубокого детства он ненавидел гром, тот приводил его в состояние ужаса. — Ты что, теперь будешь кричать от каждой молнии? – Гето перевернулся назад лицом к соседу. – Завтра игра, нам нужно выспаться! Только попробуй обосраться – я тебя в порошок сотру! Если из-за тебя и я не высплюсь и мы проиграем, то… Его прервала новая молния, за ней последовал не менее громкий раскат грома. — А! – снова вскрикнул альбинос и умолк. Было немного стыдно за свой детский страх и очень, очень страшно. Когда мама была жива и он уже спал отдельно, то всегда приходил к ней. С ней было спокойно, уютно, Годжо Сакура умела накрыть своего ребенка невидимым куполом, под который не могла пробраться ни одна проблема. Но теперь мамы не было. И кровать была чужая. И все вокруг тоже. От этой мысли становилось еще паршивей. — Сюда иди, – устало пробурчал Сугуру. Сатору не поверил. Он точно что-то не так понял. — Что? – он снова стянул с головы одеяло и посмотрел на соседа, который приподнял одной рукой одеяло, приглашая в свою кровать. — Ложись, говорю. Пока я не передумал, – безразлично говорил брюнет, лицо которого закрывали длинные волосы, и Годжо широко улыбнулся. – Не скалься так, это не свидание, – ядовито прыснул Гето, пока сосед перебегал через всю комнату к нему, в обнимку с подушкой. “И что это значит? Неужели Сугуру… тоже что-то… Не-е-ет! Даже в другой вселенной, не существует такого сценария, где он разделил мои чувства… Хватит! Хватит надеяться, идиот! Он просто хочет выспаться!” – от этой мысли было грустно, но факт ночевки возле его Сугуру все перекрывал. Сатору медленно лег возле соседа под одеяло, осторожно, как будто боялся спугнуть, лицом к краю кровати, пока Гето лежал спиной к стене. Длинноволосый скривился, но ничего не сказал, только лишь уперся в него левым плечом, словно так удобней спать. “Так еще меньше шансов заснуть, но мне плевать” – подумал Сатору, не в состоянии сдержать счастливую улыбку – все равно никто не видит. Тишина. И снова молния – и снова гром. Альбинос в очередной раз дернулся, машинально придвинулся ближе к Сугуру, а тот только лишь обреченно вздохнул. Страшно, но уже не так. Сейчас было сладко, до писка, до крика, до слез. Это не может быть правдой! Годжо, вероятнее всего спит! — Ты весь дрожишь, – констатировал факт Гето. – Успокойся уже! — Ну, ну… – пытался шутить Годжо, когда его дыхание было сбито страхом грома и близостью Сугуру. Это было слишком близко. – У тебя тут, кстати теплее, чем у меня… Может это ты, а может энергетика в этом углу лучше… Может потом местами поменяемся?.. Снова молния и снова гром, но только какой-то нереальный, громкий, один удар за другим, а следом еще и еще. — Я знал, что пожалею, – Сугуру кладет свою тяжелую руку поверх Сатору, прямо ему на грудь и притискивает к себе: теперь их бедра соприкасаются, грудь и живот Сугуру упираются в спину альбиносу, а лоб упирается в затылок. – И не мурчи тут, ясно? Его голос был… мягким. Это давало мнимую надежду, за которую блондин отказался цепляться. Мурашки пронеслись по всему телу, а потом еще и еще… Это уже не остановить. — Мур, – прошептал он, когда лицо стало пунцовым, а улыбка чуть не разорвала щеки. Сатору замер, чувствуя спиной, как Сугуру дышит медленно, ровно. Как горячая тяжелая рука лежит у него на груди, придавливая к себе. Как тепло его тела согревает со всех сторон. Сердце колотилось, словно планировало катапультироваться, но пусть так – хотя бы не будет болеть. Альбинос молчал, с широко раскрытыми глазами смотрел в темноту. “Я живой, я живой, я живой” – крутилось у него в голове и было так сладко от этой мысли, что слезы покатились на чужую подушку. Снаружи продолжало греметь, но больше он не боялся. Теперь Гето Сугуру прятал его от всех проблем, согревая своим горячим телом, прижимаясь кожа к коже, футболка к футболке, шорты к шортам. Плевать, что это значило для него – Сатору абсолютно не разбирался. Он не разбирался в людях, точно понятия не имел как ковыряться в их эмоциях, да что там – он и со своими с трудом справлялся, но то, что ему сейчас было хорошо – очевидно. Хотелось замереть в этом мгновении, раствориться в нем, таять под соседом, отдав всю душу этому грозному подростку, и пусть он делает с ним что захочет. Что бы это ни означало – плевать. Сейчас только он и Сугуру. Только узкая кровать, рассчитанная на одного, тонкое летнее одеяло и биение чужого сердца, которое колотилось прямо в спину в унисон его собственному. Минута или час? Может уже скоро будет рассвет? Сколько времени прошло? Оно то ли замедлилось, сползая как кленовый сироп по стенкам банки, то ли скакало галопом – непонятно. Все исчезло, даже ощущение времени, только он и Гето. Сугуру начал ворчать и перевернулся на спину, закинув правую руку Сатору прямо на голову, он перевалился на сторону, на которой лежал его сосед, заняв всю кровать. — Ай, – блондин сел, потирая место удара. За окном уже легко и слишком далеко сверкали молнии, гром казался таким далеким и тихим, что было бы логично вернуться на свою кровать, за неимением места, и выспаться, выжав из последних часов сна все, что только можно, но он скорее в ногах у Сугуру скрутится клубком, как настоящий кот, чем вернется к себе. Только не сегодня, когда у него было официальное приглашение. Каковы вообще шансы, что это хоть еще раз повторится? — И что мне делать? – прошептал альбинос, потянувшись рукой к чужим волосам, которые он аккуратно убрал со смуглого лица. Дождь стихал и теперь капал спокойнее, ровнее. В комнате было темно, только лишь периодические вспышки молний освещали пространство – стол с тетрадями, ушки на тумбочке, пиджак Сатору на спинке стула… и лицо Сугуру, совсем рядом. Спокойное, совсем не такое, как когда он бодрствует. Не было опущенных бровей, не было плотно стиснутых губ, не было напряженных желваков – только умиротворение. “А что, если?..” – мелькнула в голове мысль и он обернулся, боясь, что кто-то может увидеть. Гето лежал на спине, откинув одну руку широко в сторону, словно приглашая в объятия. Как можно ему отказать? Еще немного сомневаясь, Годжо опускает свою голову на широкую грудь, кладет руку на Сугуру в районе живота и замирает. Он не двигался, даже не дышал, пока дыхание Сугуру было таким же спокойным и глубоким. Альбинос легко водил кончиком пальца по тонкой ткани футболки соседа, чувствуя под ней тепло. Глаза Сатору не могли сомкнуться. “Прости меня, Сугуру, я завтра точно буду не в форме” – мысленно извинился он за предстоящую вялую игру в баскетбол. Пусть капитан Гето потом отругает, накричит, назовет тупой обезьяной, но уйти сейчас – это совершить величайшую ошибку в своей жизни. Годжо приподнял голову, переводя взгляд на подбородок Сугуру, на его мягкие губы, которые были немного приоткрыты во сне – к ним так хотелось прикоснуться, на густой ряд черных ресниц, маленький белый след старого шрама на виске. В темноте Сугуру казался спокойным, даже мягким. Как будто весь тот холод, жестокость и агрессия – это часть дня, а ночью в нем пряталось что-то иное. Тихое и мягкое. Что-то, что еще больше привлекало, еще больше тянуло на свою сторону, как бы ты не упирался. Такой Гето Сугуру, которого он увидел ночью на крыльце хостела. “Он такой красивый. Слишком красивый. Я так не могу” – Сатору подносит руку к его лицу, зависает над смуглой скулой, а потом набирается смелости и проводит по ней пальцем. Дыхание снова сбивается. Хотя… а приходило ли оно в норму? Он лежал и смотрел на него. Просто так. На его лицо, на линию шеи, на ключицу, которая немного выглядывала из воротника футболки. Сатору думал, что мог бы смотреть на него целую вечность. Тихо, незаметно, чтобы никто не знал, даже Сугуру. “Я не имею никакого права это чувствовать, он же… мой друг. Это просто друг, который позволил спать рядом из-за грозы. Потому что мне было страшно. Потому что я не давал ему спать, а завтра важная игра, а он капитан, а я в команде. Не потому что я ему нужен. Не потому что ему есть дело. А если и есть, то все точно не так, как у меня, – от этого хотелось кричать. – Я бы с Ютой лег спать, если бы тому было страшно, и с Юджи… Да что там выдумывать: мы уже спали вчетвером с Нанами и Сукуной, так что это точно ничего не означает – подводил он разбивающие сердце итоги, пока грыз губу, добираясь до крови. – Но я так хочу, так хочу чтобы ему было до меня дело… Чтобы он хотя бы другом меня признал. Пусть он никуда не денется – я буду рад чему угодно” Слезы снова покатились, неожиданно и бесшумно. Сатору мельком улыбнулся, чтобы не казаться самому себе жалким. — Спасибо, – прошептал он, когда провел кончиком пальцев по губам Сугуру с той самой нежностью, с которой прикасаются к самому ценному и хрупкому. А Гето не просыпался, только лишь глубже начал дышать, а Сатору так и смотрел на него, пока сам не отключился, с головой на его теле. И с удивительным, страшным и ужасным чувством, что он… влюблен. По-настоящему.

***

Металические лавки были холодными, раздевалка пахла разогретым потом и старой резиной. Из открытых ящиков торчали бутылки с водой и школьная форма. Вся команда уже была на улице и готовилась к предстоящей игре, только лишь Годжо сидел в углу раздевалки, не готовый выйти. В широких шортах и майке в зеленых цветах школы Сатору казался таким мальчукавым и настоящим. Он долго крутил очки в руках, уперевшись подбородком в подтянутые к лицу колени, что-то неразборчиво бормотал себе под нос, вздыхал, улыбался. Его глаза были сегодня каким-то… блеклыми. Там по-прежнему были и лазурные берега изысканных курортов, и нежное утреннее небо, но что-то было не так. Ни маски, ни улыбки, ни клоунады. Просто молчание. Пальцы натирали дужки очков, как-то нервно, мысли все были о Сугуру – точно не об игре. О любви, о взаимности, о том, как действия Гето радовали и дразнили, разбивая все внутри в пух и прах. Скрипнула дверь. — Долго тебя ждать? Разминка через пять минут, – в раздевалку явился капитан, у Сугуру волосы были собраны в тугой высокий пучок, зеленая баскетбольная форма выглядела на нем так же прекрасно, как и что-либо, в глазах Сатору, тот отвел взгляд. – Что? — Отдыхаю перед большим шоу, – блондин надел очки, поднял голову и слабо улыбнулся. – Психологическая разминка. Брюнет молчал, а Годжо опустил взгляд на пол и обреченно выдохнул. Как же все было чертовски сложно. — Ты… ты изменился, – Сатору сглотнул, не понимая, что должен сказать, но что-то сказать был должен. Когда он открыл глаза, будучи в чужой кровати, его сосед, мокрый и счастливый, вышел из душа. Годжо не был уверен, должен ли он как-то комментировать то, что случилось ночью, и можно ли вообще об этом упоминать или это оттолкнет его Сугуру еще дальше, не понимал имеет ли право заговорить первым и о чем, но брюнет развеял тишину первым: “Вставай, кот, сегодня первая игра! Не подведи меня!” – и все. — Плакать сейчас будешь? – Гето медленно подходит к нему и останавливается прямо перед сидящим Годжо. Он смотрел на него сверху вниз через хитрый прищур лисьих глаз и делал это так же красиво, как и что-либо. — Ты… теперь по-другому ко мне относишься, – Сатору не был готов оторвать взгляд от пола и поднять голову. — Может я просто передумал тебя убивать, – брюнет безразлично пожал плечами. – Вставай, Годжо, после игры поплачешь! – он схватил Сатору за руку и поставил на ноги. Прямо перед собой, так близко, что между их лицами были буквально сантиметры. — Ты… ты ведь мой друг? Сугуру нахмурился, продолжая находиться слишком близко, а потом на выдохе впервые согласился: — Да, – его дыхание со вкусом табака защекотало кожу на лице. Годжо почувствовал тепло внутри, но воздух вокруг стал тяжелым, каждая пылинка в раздевалке зависла, выжидая, что же будет дальше. Блондин стоял так близко к своему предмету обожания, его сердце не могло найти себе места, он еле дышал, просто смотрел ему в глаза, в теплые ореховые, которые затягивали на самую глубину, откуда невозможно было выбраться. Он уже давно был в плену, он сдался и отдался. Сатору не выдержал – это был глупый импульс, без плана, без надежд. Его рука нервно дернулась, пальцы заскользили в воздухе, словно хотели притронуться к чужому лицу. Он качнулся ближе, на мгновение, на совсем короткое мгновение Годжо подумал: “А может…” и время остановилось, точно так, как было ночью. Его губы практически коснулись. Вдруг – тишина прорвалась. Крепкая, уверенная рука стиснула ему рот. Сугуру молчал, его ладонь – горячая и грубая, он жестко закрыл Сатору рот, как запрет, как граница, которую не дозволено переступать. Как плевок во все ожидания, как пинок всем его мечтам, как конец фантазиям, как подтверждение тому, что он идиот. Годжо замер от ужаса, от стыда, от беспомощности. Его голубые глаза широко раскрылись, как будто он увидел что-то, что не должен был видеть. Он ожидал удар, крик, что-то резкое, но Сугуру молчал. Его глаза были спокойными, как будто он ожидал что-то подобное, и он просто смотрел. Внимательно, как будто что-то решал в уме. И тогда убрал руку. — Это уже не смешно, – Сугуру отошел на шаг назад, отрицательно качая головой. Все внутри в очередной раз закричало. — Разве? – Сатору резко натянул на себя привычную маску шута и широко улыбнулся, находя выход и спасение для себя только в привычной клоунаде. – А я уже подумал, что ты поцеловать меня хочешь! – он расставил руки в стороны и засмеялся, отходя все дальше. – А то ты добрый такой ко мне стал, думал, что может влюбился, так почему не подыграть соседу? Сначала в кровать себе позвал, а теперь… Гето закатил глаза и заметно расслабился всем телом: — Выйди, – он указывает пальцем на двери и в это мгновение у Годжо сердце сжимается. — Что? – тихо и неуверенно переспросил Сатору, ощущая, как мир рушится. — Идиот, выйди из раздевалки, нас ждут, – и кивнул головой в сторону дверей. — Так точно, капитан! – и снова улыбка, блеск, игривая мимика. Воздух на улице был душным и теплым, всю дорогу до баскетбольного поля они преодолели молча, очевидно переваривая случившееся – говорить никому не хотелось. Все становилось слишком сложным. Вдоль поля трибуны с учениками их школы и школы соперников, кто-то кричал, кто-то молча наблюдал. Это была настоящая сцена, куча народу, и Годжо Сатору – часть представления, все было как он когда-то мечтал, но это уже не радовало. Глупая была эта мечта, у него уже есть другая. Сатору поздоровался с командой, разминая пальцы, то приподнимаясь на носочки, то опускаясь, возвышаясь и без того над головами школьников. Его взгляд метался по трибунам и полю, но не потому что он искал соперников или друзей в толпе – он старался не смотреть на Сугуру. “Играй, Сатору, просто игра, – говорил он себе. – Просто игра. Просто матч. Ты влюблен, а он нет. Это пройдет. Это… пройдет” Разминка была бесконечной, все нервничали, но только Годжо Сатору думал не об игре или победе – плевать ему на это. А потом свисток, мяч в воздухе – и началось. Сатору бегал быстрее, чем обычно. Его движения были резкими, рывки – эмоциональными. Он вел себя с мячом так, словно от этого зависит его жизнь, но сегодня был точно не его лучший день. — Годжо, пас! – крикнул Сукуна. Он на мгновение замер… и кинул мяч не туда. Собрался. Исправился. Снова в игре. Команда набирала очки, Сугуру был жесткий, точный, как истинный лидер. Но каждый раз когда их взгляды встречались – Сатору отводил глаза, не в силах выдержать на себе карие. Его грудь сжималась, а пальцы дрожали, хорошо, что это можно было списать на игру.

***

Когда в последнюю секунду игры мяч залетел в кольцо из рук Гето, то трибуны завопили. Финальный свисток – их команда победила. Кто-то кричал, кто-то кидал мяч, кто-то падал на колени от радости. А Сатору стоял среди хаоса, немного растерянный, как потерянный в супермаркете ребенок, его лицо улыбалось, тело потело, а внутри – тишина. Но нельзя было это показывать. Сатору решил подойти к Сугуру, подбросить его в воздух вместе со всей командой, обнять, как и все, закричать, но только он двинулся к нему, как увидел перед Сугуру женскую фигуру – Сёко. Она целовала его, а тот неловко обнимал ее за плечи, отвечая на поцелуй. Не в шутку, а по-настоящему. Медленно и тихо. Вот кого хотел поцеловать Гето Сугуру. В голубых глазах промчалась всемирная боль, а по самому Сатору по ощущениям проехался поезд. Чувство того, что он слетел с земли и больше не стоит на ногах, было настоящим, реальным. Шум трибун превратился в глухой звон в ушах, что молотком бил по черепу. “А ты на что рассчитывал?” – начало издеваться над альбиносом подсознание и он болезненно сжался. Сердце стиснулось и остановилось, он глотал ртом воздух, готовый лить слезы у всех на виду, как вдруг на него налетел Итадори с криками и объятиями. И Сатору вновь надел свою любимую маску, за которой не было видно ничего кроме притворной радости. Он неловко обнимал друга, сжимая его сильнее, чем следовало, пытаясь заглушить боль чужими прикосновениями – не помогло. Пустота внутри была такой огромной, что одного только Итадори Юджи не хватит, чтобы ее заполнить. — Я отойду! – из последних сил улыбаясь, он похлопал друга по плечу, развернулся и сбежал, пока еще мог. Не хотелось упасть на землю у всех на глазах и разрыдаться: он ведь сильный, он Годжо. Никто не заметил, как он исчез, никто не позвал, он бежал по школьному двору и шум становился все более и более отдаленным. Сатору бежал быстро и не оборачиваясь, пока не скрылся за высоким зданием спортивного зала. Спрятавшись за углом, он прислонился к холодной стене и взорвался. Смех. Громкий, крикливый, похожий на крик, а следом тишина и наконец-то – слезы. Настоящие, горючие, те, что выжигают под собой кожу, растворяют душу, превращая ее в мерзкую жижу. — Идиот, какой же я идиот, правда? – сказал он сам себе и упал на бетон, обняв колени. Боль была тупой и горячей, словно его раскаленным ножом резали из середины, она становилась только сильнее с каждой секундой. А перед глазами все еще был Сугуру и Сёко.

***

Спортзал был пустым. Только клацанье мяча, который отскакивает от паркета, эхом разносилось по большому помещению с затертыми лавочками. На поле было пусто. Всего лишь одна несчастная лампочка освещала кольцо, но и той Сатору было достаточно, чтобы бездумно забрасывать туда мяч снова и снова, снова и снова… Он решил делать так, пока ноги не откажут, пока руки не перестанут подниматься от бессилия и не падут, как плети, а из головы не исчезнут навязчивые мысли и гадкие воспоминания, что резали не хуже ножа. Годжо был один, все еще в форме, в которой играл несколько часов назад, волосы немного прилипли к мокрому лбу, глаза уже давно были сухими, а взгляд пустым. Он кидал мяч в кольцо снова и снова. Стук. Прыжок. Мяч в кольце. Один за одним, без пауз. За спиной скрипнули двери, но он не оборачивался. Плевать на все, на всех. Стук. Прыжок. Мяч в кольце. — Сатору, какого черта? – послышался где-то у входа такой до боли любимый голос, но Годжо не отозвался и сделал вид, что очень сконцентрирован на своем – хватит с него Гето Сугуру, слишком больно. Он не вынесет этого. – Годжо! Но альбинос не переставал бросать мяч в кольцо, снова и снова, далеко не отбегая от кольца, не обращая внимания на брюнета. Стук. Прыжок. Мяч в кольце. — Ты что, игнорируешь меня? – широкоплечий злой капитан неожиданно оказался рядом и отобрал у своего соседа мяч, забросив его куда-то далеко на другой конец зала. Сугуру был таким красивым: сегодня он заплел волосы иначе, половина густой копны лежала на плечах и спине, а вторая была собрала в небрежных высокий пучок, длинные пряди челки непослушно лежали на лице, а Гето то и дело заправлял ее за ухо, раскачивая темно-синий глянцевый плаг. На нем была широкая белая футболка, а сверху черная объемная рубашка с коротким рукавом, на бедрах болтались как всегда широкие джинсы, сегодня серого цвета. Кожа была смуглой, блестящей, прекрасной, как из рекламы, губы были мягкими и сладкими, а его глаза… Нет. Хватит. Альбинос молча стоял и смотрел на соседа, внутри у него все переворачивалось снова и снова, снова и снова, снова и снова… Дышать было чертовски сложно, было так больно, так обидно каждый раз, закрывая глаза, видеть, как Сугуру целует Сёко, а не его. — Годжо! Ты что, не в себе? – Гето легко ударил голубоглазого в плечо и тот быстро-быстро проморгался. – Где ты был после игры? В голове все еще стоял гул трибун, перед глазами был его Сугуру, целующийся с кем-то другим – не с Сатору. Этот момент был вырезан у него на сетчатке и появлялся четкой картинкой каждый раз, когда он моргал. — Я… Решил потренироваться, – сухо выдал Сатору и отправился на поиски мяча, но Гето схватил его за кисть и остановил. — Ты что, идиот? Вся команда отправилась в Токио, Яга отпустил нас на целый день, я пока тебя идиота искал, то все уехали, ты почему трубку не брал? – он хмурился все сильнее и сильнее. – Мы праздновать собрались! — Не знаю, просто… – Годжо сглотнул и уставился в пол. Он бессильный перед ним, сколько бы не мечтал забыть, игнорировать, отпустить – невозможно. И каждый раз, когда он думал отступить – Сугуру делал первый шаг и Годжо сдавался. Невыносимо. Слезы начали накатывать, как же не вовремя! — Что? Кто-то тебя обидел? – брюнет опустил тонкие брови, подошел ближе, чтобы заглянуть в голубые глаза, где увидел слезы, Годжо как только мог уворачивался, но Сугуру снова и снова приближался к нему слишком близко. – Кто это был? Сукуна? Что он сделал? В голове была пустота – не было сил шутить, не было возможности натянуть на себя Годжо Сатору и улыбнуться. Теперь все было по-настоящему, с израненной душой наружу. — Никто, никто ничего не делал, я просто, – блондин невинно прикусывает губу и начинает выдумывать самый очевидный ответ, которым мог бы удовлетвориться Гето. – Представляешь, я после игры хотел маме позвонить рассказать, что мы победили, я телефон взял, а… – он болезненно улыбнулся. – А потом до меня дошло. Брюнет молча, без единого слова положил Сатору руку на затылок и прижал к своей груди, вторую же осторожно положил ему на спину, прижав к себе. — Сатору, что с тобой не так? – буркнул Сугуру и прижал еще сильнее. Годжо замер, руки его повисли, а дыхание перехватило. Он хотел оттолкнуть, закричать, что любит, что его объятия для него как издевка, что внимание – как удары, но не мог, это было бы так глупо. Все было глупо. Прижиматься к нему было одновременно больно и так до одури приятно. В этом не было никакого смысла. И он заплакал, уже не просто проливая слезы, а задыхаясь, хватая ртом воздух, прижимаясь к широкой горячей груди, оставляя влажные следы на белой футболке человека, который даже не догадывался об истинной причине истерики. Он ревел по-настоящему, некрасиво, эмоционально, раздирая легкие глубокими всхлипами и тихим криком. — Сатору, – Сугуру наклонил голову и уперся подбородком в белую пушистую макушку, – хочешь я никуда не поеду и мы останемся в школе? – безэмоционально выдал тот. – Или-и-и, – его голос обрел игривый оттенок, – мы можем поехать в Токио вдвоем и сделать что-то импульсивное и глупое, про что потом будем жалеть. У нас ведь есть пропуск на день, какая разница, с командой мы будем или нет. Годжо сглотнул, не хотелось отстраняться от этих утешительных объятий. — Что? Что, например? – Сатору поднял руку, чтобы вытереть покрасневшие глаза, и тогда сосед отошел на шаг назад, но расстояние между ними как будто осталось сущим ничем. Было в словах Сугуру что-то такое, что делало его слишком близким. — Не знаю… хочешь тату сделаем или с моста в Аракаву спрыгнем? Может в клуб проберемся, что угодно! Чтобы… чтобы отпустило. Пахло заботой, и не нужно было быть парфюмером, чтобы учуять этот тонкий аромат, который Гето Сугуру так усердно прятал изо дня в день за “идиотом”, за “обезьяной” и “щенком”. Но надеждой больше не пахло – кто-то открыл все окна и проветрил все в голове Годжо Сатору. Альбинос молча вытирает глаза, делает глубокий вдох, чтобы привести в порядок легкие, и поворачивает голову к Гето, на лице его уже была обычная маска: широкая улыбка, хриплый смех и блеск в глазах. Но все не настоящее, притворное. — Ну поехали, мой антисоциальный мессия! Спаси меня от горя! — Милостивый Будда… – пробормотал Сугуру, но его лицо было по-прежнему мягким. – Я уже жалею об этом…

***

Первым пунктом назначения стал небольшой магазин недалеко от остановки, на которой подростки вышли из автобуса. Яркая неоновая вывеска, поп-музыка хрипела из колонки под потолком, мигающий свет флуоресцентных ламп сводил с ума вместе с гудением вентилятора. Сатору шел между рядами с абсолютно глупым выражением лица, словно турист в музее дешевых сувениров. Он остановился возле стеллажа с лапшой быстрого приготовления: — Ты знаешь, что я никогда такое не ел? – он указал пальцем на разноцветные упаковки. – Мама была против, наш повар сам делал собу, удон, рамен… Всегда хотел попробовать, – пробормотал он и улыбнулся сам себе, окунаясь в прошлое. — Возьми ее, – спокойно сказал Сугуру и кивнул на рюкзак Сатору, который он нес в руке. — Что? – кажется альбинос уловил намек от соседа, но не сразу был готов поверить в свою интуицию. Слишком грязная мысль. Сугуру ведь не такой… или такой? — Просто возьми. Не плати. Просто… укради ее. Альбинос поднял брови, как будто услышал что-то абсолютно недопустимое. А потом рассмеялся. — Ты уверен, что и камеру хочешь со мной делить? — А ты уверен, что хочешь сдохнуть от жалости к себе? Годжо замолчал. В его глазах что-то заблестело – азарт, адреналин резко брызнул в кровь, заставляя все тело передернуться. Он медленно, практически грациозно взял розовую упаковку лапши и положил в приоткрытый рюкзак с невинным лицом. Белые длинные ресницы летали вверх-вниз, на губах была милая улыбка – настоящий ангел. — Я только что стал преступником, – прошептал он с наигранным ужасом, пока сердце забилось быстрее. – Мое имя теперь будет в черном списке Gucci… — Не парься, – сказал Сугуру и двинулся на выход, брюнет выглядел так спокойно, очевидно проделывая подобное не первый раз, – пойдем. Но продавец, престарелый мужчина в зеленой жилетке, уже шел им навстречу. — Покажи рюкзак! Что ты туда только что положил? Сатору застыл на месте, готовый падать на колени и извиняться, просить не вызывать полицию, когда Гето схватил его за руку и, в обход продавцу, через соседний ряд потянул друга на выход. — Быстрее! – крикнул Сугуру и тогда Сатору наконец-то вышел из режима автопилота и начал бежать, а не просто волочиться за брюнетом, сбивая своим телом товар с полок. Когда они выбежали из магазина, то смех Сатору звучал громче, чем крики сзади. Зеленая форма развевалась, волосы путались на ветру, а лицо светилось каким-то идиотским, но искренним восторгом. В его руке была горячая рука Сугуру, которую он сжимал, что было силы, словно только она помогала ему удерживаться на плаву. Два высоких парня бежали до ближайшего парка, где, задыхаясь, сели на траву под деревом. Сатору лег на землю, пытаясь привести дыхание в порядок и все не переставал хохотать. — Это самая тупая и самая веселая вещь, которую я делал в своей жизни! – говорил он, все еще мучаясь от одышки. Гето молча закурил, пока альбинос смотрел на небо. – Знаешь что? Это было так тупо! Я же могу купить этот магазин! Зачем мне воровать? – в его голосе была не гордость, а отчаяние, на секунду он засомневался в своем поступке, даже услышал голос мамы в своей голове: “Годжо Сатору, я разочарована в тебе!” с той самой интонацией, что используют родители, когда хотят пристыдить свое чадо. Сугуру молча смотрел прямо перед собой, ища ответ на вопрос, а потом пожал плечами и тяжело выдохнул: — Потому что это весело. — Да, это было чертовски весело! – Сатору хлопнул в ладоши и подскочил на ноги, отпустив образ мамы, которой уже давно не было рядом. – Какие еще глупые идеи прячутся от меня в этой голове? – бледная рука потрепала Гето по волосам, отчего тот скривился.

***

После сумерек Токио превратился в калейдоскоп неона, шума и жизни. Они шли как будто без цели – Сатору перепрыгивал, заглядывал в витрины, смеялся над людьми, которых видел впервые в жизни, а Сугуру… просто молча шел рядом, вел его по улице уверенно, не сбавляя темпа. Он не умел быть таким свободным, как Сатору, но рядом с этим психом внутри него словно что-то дышало. Улица становилась все уже, пока они не повернули в маленький проход между зданиями с табличкой “BODY|ART|TOKYO”, красные неоновые огни, стеклянные двери, исписанные граффити стены. Сатору остановился. — Ой, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, – он застыл, как кот перед ванной, полной воды. – Это что, то, куда мы идем? Пирсинг? Тату? Нет, нет, нет, спасибо! Я – произведение искусства, Сикстинская Капелла! А ты предлагаешь сверху творения Микеланджело баллоном член нарисовать? — Я знал про твое самолюбие, но Сикстинская Капелла, – шмыгнул Сугуру и толкнул его легонько в спину. – Я же говорил, что нужно сделать что-то импульсивное. Тебе же нравится быть безумным, кот. Кот. Кот. Кот. Он уже был готов на что угодно. — Мне нравится быть красивым! А проколоть уши, губы, нос, нарисовать на себе навсегда тупой рисунок – это из области самоуничтожения! Я не готов к такому жизненному повороту, – Годжо отрицательно качает головой, но сам понимает, что если Гето Сугуру еще хоть немного надавит – он капитулирует, набьет себе его портрет на всю грудь или сделает двадцать дырок в теле за раз. Гето сел на красную металлическую лавку перед салоном: — Ладно. Я тогда просто зайду поздороваюсь с мастером и может возьму у него иглу потолще, чтобы проткнуть тебе язык, чтобы ты заткнулся на какое-то время, – Сугуру подкурил сигарету и затянулся дымом, после чего заметно расслабился. – Слушай… Может проколем тебе язык? Чисто, чтобы ты хоть раз замолчал! — Язык? – Годжо охнул и представил весь процесс в красках – его насквозь проткнули иглой, алая кровь льется на пол, он теряет сознание и умирает от потери крови. – А если что-то пойдет не так и я больше не смогу говорить?! — Я вижу в этой идее все больше плюсов, – Сугуру затянулся и выпустил несколько колечек. — Нет, я против! — Да ладно тебе, кот, – Гето ухмыльнулся. – Это вообще не больно, – он коснулся плага в ухе указательным пальцем, качнув его в сторону, – разве ты не такой? — Какой это “такой”? — Смелый и немного сумасшедший. Он знал, как на него надавить. А может и не знал, но у него вышло.

***

Салон был чистым, но мрачным, как и подобало подобным местам, мастер был молчаливым и с тату на лице. Он не посмеялся ни с одной шутки Сатору, только лишь коротко кивал головой. Сатору хотел сбежать трижды. Первый раз – когда мастер посадил его в кресло. Второй – когда мастер открыл стерильную иглу. Третий – когда его попросили высунуть язык и закрыть глаза. — Сугуру, я передумал! Он меня убьет! – Годжо показал пальцем на иглу в руках хмурого мужчины и отрицательно покачал головой. — Это игла, а не меч, Сатору. — Меня сейчас стошнит, я… я умру! Что ты скажешь директору Яге, если я умру в салоне для пирсинга? Это будет твоя вина! — Скажу, что ты подавился своим эго. Мастер терпеливо ждал, пока Годжо в четвертый раз вставал из кресла, тогда Гето взял его за руку и дернул назад. Просто и крепло. Не угрожая, не высмеивая. Его пальцы были такими теплыми и сильными, кожа под ними плавилась и уйти означало отпустить его. Сатору послушно сел назад в кресло. — Годжо, просто дыши! Это пирсинг, а не смертельный приговор, – свободной рукой он сжал плечо друга. – Если будет больно, то я тоже сделаю, идет? Сатору плотно зажмурился, вытянул язык и кивнул. Процесс был странным. Подросток почувствовал, как что-то холодное коснулось языка – дезинфекция. Потом что-то металлическое держало его язык и не позволяло им шевелить, словно клешни. Он хотел улыбнуться, чтобы расслабиться, но не мог – лицо было парализовано страхом. А потом… острый укол. Не как от инъекций, куда глубже! Боль была неожиданно короткой, пронизывающей, а потом… онемение. Все это время Сугуру держал его за руку, крепко, молча и напряженно. Мастер просунул штангу из титана, закрутил маленький серебряный шарик – и Сатору уже с широко открытым ртом и распахнутыми глазами пытается что-то сказать: — А? Ггрх? – неразборчиво с высунутым языком. — Не говори пока, – Гето в последний раз сжал его руку и отпустил. Сатору распластался в кресле, а на лбу у него было написано что-то вроде “я победил смерть”. — Мммрг? — Да, ты мой герой. Он подошел к зеркалу с высунутым языком, начал кидать драматичные взгляды на свое отражение, что-то там бормоча о своей силе и в какой-то момент повернулся к соседу со злобным блеском в глазах. Длинная бледная рука хватает Сугуру з шиворот и тянет в кресло, в котором он еще какую-то минуту назад дрожал от страха, как щенок. — Гррхр! – альбинос показывает пальцем на свой язык, а следом на мастера, а потом и на самого Гето. – Терь ты! – невнятно крикнул он. — Что? — Я прошел девять кругов ада! Это справедливо! Так работает дружба: жертва и месть, – слегка неразборчиво бормотал Годжо, но суть уловили все в салоне. — Месть? — Га! Гето обреченно вздохнул и молча умостился в кресле поудобней. Мастер даже не удивился, поняв все без четкой команды: просто сменил одноразовые перчатки, приготовил новую иглу и жестом попросил Сугуру шире открыть рот. Сатору, который все еще был в роли мученика, вдруг подкрался ближе, тихо, словно впервые в жизни пытался сделать какую-то глупость, и взял Сугуру за руку. Просто взял. Пальцы Сатору все еще немного дрожали, язык болел, и непонятно кому эта рука в руке была важнее. Сугуру не сжимал его ладонь в ответ, сидел спокойно, молча, глядя прямо перед собой. Его лицо оставалось ровным, а взгляд сосредоточенным. Мастер зафиксировал язык и попросил клиента закрыть глаза. — Сугуру, Сугуру, Сугуру, – шептал Сатору, растерянный. – Сейчас будет! Сейчас! Мастер кинул на альбиноса короткий недовольный взгляд, но этого не хватило, чтобы тот заткнулся. И тогда – прокол. Очень четкое и отработанное движение. — А-а-а! – вскрикнул Годжо на все помещение и сжал руку Гето что было силы – до хруста суставов. Мастер вздрогнул, но продолжил, как будто ничего не произошло, а Сугуру в свою очередь даже не дернулся. Только лишь на мгновение закрыл глаза, когда украшение прошло через мышцу – и все. – Я больше никогда не смогу смотреть на тебя, как раньше! – продолжал щебетать альбинос сжав руку еще сильнее. – Я видел все! Я видел, как тебя проткнули насквозь! Это было… – он замер. – Ты был такой крутой! – Сугуру сплюнул в салфетку, отпустил руку Сатору и взглянул на него с легкой усталостью. – Вы когда-то такое видели? Чтобы даже не охнул?! – Годжо обратился к мастеру и тот только лишь коротко улыбнулся. – Он крутой! Он очень и очень крутой!

***

Воздух на улице перемешался с запахом жаренной уличной еды, дымом моторов и смехом пешеходов, и новым, еще непривычным, бряцанием металла во рту. Сугуру не мог прекратить касаться титановой штангой кончика зуба, лицо у него было сконцентрированным, словно он решал в уме сложное уравнение. Сатору же шел рядом счастливый, как ребенок, что был горд походом к стоматологу, который наконец-то закончился. Его новый прокол все еще болел, он кривился, морщил нос, а потом снова улыбался. Что мама, что отец – они бы оба осудили за такую выходку, да он и сам не так давно присоединился бы к ним, но теперь, когда он сделал это со своим соседом, когда во рту смешался вкус крови и металла, а в нем бурлил адреналин с эндорфинами – эта идея казалась по меньшей мере гениальной. — Скажи “суши”, давай, Сугуру, скажи “суши”! – хохотал блондин, когда его начало “отпускать” куда быстрее, чем храброго соседа. — Отваи… – невнятно буркнул Гето, что привело Годжо в полный восторг. — Ну давай! Ради меня! Один разочек! — Суси… – смущенно прошептал брюнет и покрылся румянцем, от чего альбинос мысленно получил сердечный приступ. — Ой, ты такой милый, Сугуру! – он достает телефон и включает камеру. – Давай, повтори еще раз! Гето молча прячет раскладушку Сатору себе в карман – еще не хватало, чтобы тот терроризировал его этим видео до конца учебного года. — Я все видел! Ты официально самый милый из всех, кого я знаю! Даже без видеодоказательства! — Я официально стану твоим убийцей, если ты не отстанешь. — Только посмотри на нас! Мы теперь не просто одноклассники, не просто соседи, не просто друзья, а криминальная группировка с пирсингами! Можем украсть директора Ягу и спрятать в 507, пойдем в подполье, устроим в школе переворот! Нас будут бояться все, даже Сукуна! — Да, Сукуна очень боится отчаянных криков из пирсинг-салона, ему несдобровать, – Гето хохотнул, по-настоящему. — Это называется харизма! Я просто слишком чувствительный! – Сатору развел руками. – А ты чувствуешь это? Словно язык тяжелее стал? – он только открыл рот, чтобы сказать какую-то очередную глупость, как вдруг замер, стоило им завернуть за перекресток. Огромное колесо обозрения, тир, американские горки, высоченные опасные качели на длинных цепях и еще десятки развлечений завлекали своими огнями и шумными мелодиями. – Сугуру! – Годжо схватил соседа за локоть. – Парк аттракционов! Парк аттракционов! Парк аттракционов! – кричал он и повторял снова и снова, пока это эхом не начало доноситься в темной голове и на блондина не обернулась вся улица. — Ты что, семилетка? – Гето скривился, но край его губы предательски дрогнул. — Я никогда не был в настоящих парках аттракционов! Только в кино видел! Хотя один раз, когда закатил истерику, что хочу пойти и устроил голодную забастовку, то мама сделала мне сюрприз и у нас во дворе разместили несколько! Может аттракционов десять там было, не помню… Но это не считается! Нужны еще люди, чтобы было весело! Годжо начал с нежностью проматывать свои воспоминания о тех беззаботных днях, но решил не зарываться в них слишком глубоко – не хватало еще по-настоящему сегодня заплакать из-за мамы. Хотя, если это так действует на Сугуру, то, возможно, стоит этим воспользоваться? Может поцелует из жалости? — Что? – Гето остановился и выпучил карие глаза, мысленно подсчитывая транспортировку, монтаж, установку, запуск, демонтаж и транспортировку назад. – Ты серьезно? Во дворе? — Я всю ночь катался на колесе обозрения вместе с мамой! – Годжо широко улыбнулся и снял очки, чтобы рассмотреть старенькие аттракционы, пока они медленно приближались ко входу. — Богатый щенок…

***

Свет мигал вокруг, аттракционы крутились, пищали, надоедливые веселые мелодии играли из хрипящих колонок. Сатору крутился на месте, радовался, как ребенок, запрыгивал в разные очереди, скакал перед Сугуру, подпрыгивал в воздухе с громким: — Смотри! Смотри! Тут есть эти качели, которые продолжают крутиться, когда ты думаешь, что умрешь! Сугуру только лишь бурчал: — Ненавижу все, что крутится. Но все равно шел за ним, и стоял в каждой очереди, и ждал его у выхода из каждого аттракциона, который приводил Сатору в состояние абсолютного восторга, заставляя вилять невидимым хвостом. Несколько раз он даже искренне улыбнулся, пока Годжо не видел, естественно, наблюдая за его детским счастьем на качелях. А когда они обошли практически все аттракционы по два, а некоторые и по три раза, то остановились у тира. Сатору сосредоточился на мишени, высунул язык, прицелился… Мимо. Еще один выстрел и… Снова мимо. А потом еще. И еще. — Это заговор! – хмыкнул он. – Это точно не я! Прицел кривой! Верните мне мои деньги! — Дай сюда, – Сугур закатил карие, забрал оружие и практически без усилий попал во все мишени. Это порадовало – быть хоть в чем-то лучше Годжо помимо стирки, уборки и готовки было приятно. Продавец снял со стеллажа белого пушистого кота, размером с настоящего, только с большими голубыми блестящими глазами, и вручил Сугуру. Тот молча передал его в руки Годжо. Ему эти детские игрушки не нужны – не любил он лишний мусор в комнате. — Это… это что, мне? – Сатору притих, все звуки в парке стихли, было слышно только его дыхание и биение сердца. — Чтобы не ныл, – безразлично буркнул Гето и добавил: – Вы все равно с ним как родственники. Сатору вцепился в игрушку, словно она была из фарфора, и, не стесняясь своей напористости, обнял Сугуру одной рукой, схватил его неожиданно и крепко. — Ты мой герой! — Не переигрывай, принцесса, – слегка улыбнувшись, Сугуру отодвинулся от соседа, продолжая наслаждаться его детским восторгом. Почему-то это нравилось.

***

— Я… Я фильмы ужасов никогда не смотрел, мама говорила, что они плохо влияют на развитие… и на психику, – Годжо сглотнул. — Что-то по твоей вечно мокрой от слез морде не скажешь, что у тебя все в порядке с психикой. Можешь подождать меня на выходе: мне от твоих детских каруселей уже тошно, дай мне развлечься, – Гето указал пальцем на небольшое помещение, где показывали двадцатиминутный фильм ужасов, во время просмотра которого на тебя могла прыснуть вода, подуть ветер, что-то трогало за ноги и подбрасывало на кресле, которое периодически вибрировало и покручивалось для острых ощущений. — Я с тобой пойду! – блондин протянул билет и зашел следом за соседом, не желая с ним разлучаться даже на лишнюю минуту. – Так выглядит кинотеатр? Я никогда не был в настоящем, – признался он, осматривая все вокруг. – Я его как-то иначе представлял. У нас дома был отдельный зал для просмотра фильмов, там экран был побольше... Сугуру глянул на него боком и хохотнул: — Нет, Сатору, настоящий кинотеатр намного больше, это просто аттракцион, садись. Сатору умостился на одном из десяти свободных сидений и Сугуру сел рядом с ним. Свет погас. Годжо без задней мысли положил руку на подлокотник и почувствовал теплую руку Сугуру – в этот момент все в этом зале исчезло, оставался только он и Гето. Не было страшного фильма, не было вибрации кресла и резких звуков. Их мизинцы касались буквально несколькими миллиметрами, но это ощущалось куда интимнее и горячее, чем могло показаться со стороны. “Не убирай, не убирай, не убирай” – крутилось в голове Сатору и тот начал двигать рукой навстречу. Его движения были миллиметровыми, как будто он полз возле мины. Его пальцы слегка коснулись пальцев Сугуру, еще сильнее, теперь соприкасался где-то сантиметр, брюнет не дернулся, не забрал руку, хотя не мог не почувствовать этого. А Сатору не дышал, его глаза были прикованы не к экрану, а к профилю Сугуру. К идеальному лицу, которое он видел каждый день, к тени от ресниц, к углу челюсти, к движениям кадыка, когда тот сглатывал. Слишком близко. Слишком красиво. Было невозможно оторвать взгляд, но нельзя было к этому привыкать. Все, что он делал – глупость, этого не должно быть. Ничего хорошего не выйдет, только будет больнее. Но, возможно, хотя бы сегодня? По непонятной причине, в голове начали разворачиваться сцены из душа. Сугуру, мокрые длинные волосы, прилипшие к спине, капли воды, шрамы на бедрах… Сатору напуганно заерзал, ощущая, как в белье становится мало места. “Нет, нет, нет, только не сейчас!” Свободной рукой он притискивает игрушечного кота к баскетбольным шортам, скрывая слишком очевидный стояк. На лице его был жар, лоб потел, он повсюду потел. Невозможно было думать, только чувствовать – его мозги превращались в кисель, пока он пил взглядом того, кто сидит рядом. Вдруг Сугуру медленно повернулся к нему, посмотрел прямиком в глаза через темноту, пока Сатору так и сидел, онемев, выпучив на него голубые. — Ты меня раздеваешь взглядом, извращенец, – сказал он тихим шепотом. Но голос его был не злой, скорее дразнящий и мягкий – это обнадеживало. Сатору сжал правой рукой кота, как будто это спасет его от стыда, левой по-прежнему слегка прикасаясь к Сугуру, не готовый разорвать этот контакт. — Нет, я просто… Смотрел в темноту и… Твое лицо очень темное… И… Просто там страшное показывали и я решил передохнуть… – Годжо выпустил кота и начал показывать в сторону экрана, нервно бегая взглядом по пустому залу, где были только они вдвоем. Сугуру засмеялся, по-настоящему, прямо где-то из груди. — Ну ты и ссыкло, – хохотнул он и вернулся к просмотру ужастика, Сатору развернулся вместе с ним – и тут на экране резко появляется огромное черное лицо демона, сиденья их вздрогнули, в лица подул ветер и парни хором закричали. Годжо автоматически, совершенно не осознавая этого, схватил Сугуру за руку и крепко сжал, как было в пирсинг-салоне, когда он был на грани. Когда с экрана пропал демон, то руку он так и не отпустил. Пусть Гето делает это первым, но точно не он. Сатору сидел как пепел. Чувствовал, что сгорел, сгорел до тла. Но в сердце пульсировала нежность, а в руке была рука Сугуру, такая широкая, такая горячая. Гето не дергался, тоже сидел спокойно, держа Сатору за руку, словно так и нужно. “Это ничего не значит. Я бы взял Юту и Юджи за руку, если бы испугался, я ведь не влюблен в них. Не нужно ничего выдумывать” – сразу же нашел он оправдание. Последние десять минут он так и сидел – держа его за руку, дергаясь, каждый раз, когда на экране появлялось что-то слишком резкое, когда звуки становились слишком громкими, Годжо горел из середины, с головой, в которой царил хаос… но сердце его точно знало: он влюблен до чертиков.

***

— Вот это да-а-а-а! – закричал Сатору и поднял руки вверх, когда их лавка начала подниматься над землей. — Напомни, почему я тут с тобой? — Потому что я пошел с тобой смотреть твой сраный ужастик! – Годжо подпрыгнул на месте, не скрывая свое недовольство. – Никогда в жизни больше ничего подобного не сделаю! Твои развлечения отвратительные: воровать, дырявить тело насквозь, пугать себя до крика, что с тобой не так? – театрально перечислял Сатору, пока Гето ухмылялся. – Круто, правда? Так красиво… – голубые становились все больше, с каждый метром, пока они поднимались выше. В его глазах блестели уже далекие неоновые вывески и яркие огни парка аттракционов. Сатору поднял очки на голову, с восторгом разглядывая землю, которая была все дальше. — Нормально, – сухо ответил Сугуру, голос его был мягкий, но спокойный. Как будто что-то отпустил, отрываясь от земли. — Знаешь, я как-то жил в пентхаусе на сотом этаже: все из стекла, бассейн на крыше, потолок шесть метров, с видом на залив… – Сатору почему-то засмеялся. – Но там было не так… Я любил сидеть на балконе и смотреть на город, но мне было не так, как сейчас, – он отрицательно покачал головой, в голове путались мысли. – Ветра не было такого легкого, и… и… этих огней, запаха сладкой ваты и попкорна, вида на старые аттракционы, во рту не было привкуса крови после недавней глупости и… и… тебя не было. Сугуру не шевелился, он выглядел внимательно слушающим, а Годжо все продолжал гореть изнутри. Если не признается в любви, то хотя бы должен донести насколько Гето важен для него, чтобы не оттолкнул, чтобы не сделал больно. Он ведь… он ведь не такой, верно? — Я когда впервые приехал в эту школу, то подумал, что это тюрьма. Меня кинули, чтобы забыть, как мусор, оправдываясь глупыми отговорками, и я думал, что я в аду, – Сатору опустил глаза. – Но теперь… Я даже рад. Я впервые в жизни живу по-настоящему. Без стерильности, без молчаливых лиц прислуги, без всего того глянца… И все теперь по-другому благодаря тебе Сугуру. Потому что ты стал… моим лучшим другом. Тишина, глубокая и густая. Сатору смотрел на его профиль, глаза Сугуру были опущены, ресницы отбрасывали длинные тени на его лицо. Уже забытая сигарета тлела в его пальцах, а Годжо понимал, что погибнет, если тот не поддержит его хоть одним словом. — Мне страшно, знаешь? Я… Мне иногда кажется, что я вот-вот все испорчу. Что ты развернешься и уйдешь, а я тогда останусь один, как тогда в поездке… Мне без тебя так паршиво, я даже не представляю, что буду без тебя делать… Я знаю, что часто тебя достаю, но ты… ты можешь быть уверен, что дороже тебя у меня никого нет. Прости, если что-то делаю не так, я… я не со зла. Просто… не знаю как правильно быть… близким. Сугуру медленно затушил сигарету о лавку, на которой они сидели, и сложил окурок в пачку. Он сделал глубокий вдох и решил сказать что-то такое, что означало бы взаимность, что было бы “да, ты тоже мне дорог”, но без этих заезженных слов, которые он не мог произнести: — Я тут из-за того, что один раз хотел ударить маму. Почти ударил. Она плакала, а я кричал, что ненавижу ее. И себя тоже. Я ломал все, что было в комнате, но все равно не ощущал ничего, кроме злости, – он не смотрел на Сатору, просто говорил в темноту, как будто она была единственной, кто сможет это выдержать. – За два года до этого я узнал, что у моего отца была другая семья. Дочь пятилетняя. Все это время. У него была любовь, но… но не к нам. Мама разбилась после его ухода, а я.. я сломался. Я стал злым, я… Я был очень злым, я бил каждого, кто не так на меня посмотрит, я прогуливал школу, ходил туда может пару раз в неделю, даже не вспомню, я и дома не появлялся… Я начал грабить одноклассников, хамить учителям, пить, я у директора был постоянно… Первый раз она заговорила про эту школу, когда ее уволил твой отец – вероятнее всего она бы и так заговорила про нее вечером, но может она еще сомневалась… Думаю, она приняла решение после того, как я избил одноклассника до полусмерти и привлекли полицию... Сказала, что не справляется и отправит меня сюда, я старался, очень старался вести себя нормально, я не хотел жить в школе! Но выходило паршиво, все меня злило, все сводило с ума… А как-то позже ей в очередной раз позвонили из школы и она снова подняла эту тему, повторяла, что мне так будет лучше и я… взорвался. У меня перед глазами все заплыло красной краской, я ничего не видел и не понимал, что делаю – тело двигалось самостоятельно. Я замахнулся на нее и может сантиметров десять кулак не долетел – и я остановился. Тогда стало еще хуже, я испугался сам себя и я… начал все крушить. Вскоре я уже был тут. Она отвезла меня сюда и я с ней так и не говорил. Ученики могут оставаться в общежитии во время каникул, это для тех, кто далеко живет, но я так ни разу и не возвращался домой, после того, как она меня сдала. Она говорила, что в этом нет моей вины, что это она виновата, что не справилась со мной, но мне… мне не легче от этого. Я понял в тот день: меня больше никто не хочет. И понял, что не позволю больше никому сделать мне так больно, потому что чувство того, что тебя предали… самое отвратительное. Сатору молча слушал, глаза его наполнились слезами. Впервые Сугуру ему открылся, впервые он говорил так много. — Я никому этого не рассказывал. Никогда. Потому что не доверял, потому что знал, что если только откроешься – тебя кинут. Продадут, предадут, я отталкивал людей, я не хотел заводить друзей, но… – он повернулся к Сатору, лицо его было полутемным, без маски. – Но с тобой по-другому. Ты раздражаешь меня, ты шумный, постоянно где-то слишко близко, для тебя непонятны и неизвестны нормы человеческих отношений, ты дикий, плаксивый, крикливый, носишь эти дебильные ушки в комнате… Но с тобой я перестаю быть пустым. И… меня это пугает, если честно... Годжо сидел недвижимо. Ветер бил в лицо, а из глаз катились слезы. Он не знал, что сказать, и просто прошептал: — Ты не пустой. Ты никогда не был пустым. И я никогда тебя не брошу и не предам. Я же сказал: ты мой лучший друг, Сугуру, я всегда буду рядом, я обещаю тебе. Я… я никогда не сделаю тебе больно, обещаю, ты можешь мне верить, – Годжо звучал серьезно, редко он был таким и мало кто слышал такую интонацию в обычно звонком голосе, но сейчас он не звенел. Сугуру криво улыбнулся: — Дурак ты, Сатору. — Зато твой дурак, – альбинос положил голову на плечо брюнету, его вороньи прядки от ветра то и дело прилетали ему в лицо, но это нисколько не раздражало. – Правда? Сугуру не ответил. Только лишь толкнул белую голову плечом, на котором тот лежал. В этом толчке было больше нежности, чем в каких-либо словах. Годжо приподнялся чуть выше, чтобы касаться не виском широко плеча, а щекой, просто невинно прикасаться, и Сугуру не оттолкнул его. Они так и катались дальше на своем колесе обозрения, поломанные и целые одновременно. “Будь кем угодно, Гето Сугуру, просто будь” – сделал он самый правильный вывод в своей жизни.

***

Уже на выходе из парка аттракционов, когда город начали накрывать сумерки, Сатору, как всегда гиперактивный, потянул своего соседа по комнате к фото-будке. Он увидел ее, когда они только вошли, и знал, что обязаны вернуться – это была любовь с первого взгляда. Она была старой, фотографии точно будут наполовину размытыми, но альбинос хотел получить это замершее мгновение – счастливые блестящие глаза, искренние улыбки и розовые щеки. — Давай! Давай! Ты что, из каменного века? Садись! – блондин заталкивает Сугуру в маленькую кабинку, которая с трудом вмещает двух подростков-переростков. Гето хмурый, как всегда, но не упирается. Он садится на маленькую лавку, смотрит прямо перед собой, пока Сатору стоит над ним. Годжо быстро закрывает вход шторкой и умащивается рядом – тесно. Места очень мало – их колени прикасаются, их плечи сжимаются, а нога альбиноса торчит из-за шторки, пока Сугуру прижат к металлической стенке. — Так, сейчас будет магия! Вау, смотри, эффекты есть! – голубоглазый с привычным для него восторгом, тыкал пальцем в экран. – Какой фон: с блестками или с кроликами… кролики же круче, да? Сугуру не отвечает. В его взгляде читается классическое: “Я тут только из-за тебя и я все это ненавижу”, но блондину не привыкать. — Ладно, можно и без эффектов… Камера запускается, таймер отсчитывает пять секунд до первого кадра. Сатору, как всегда, пытается что-то придумать, наклоняется ближе к Сугуру, ну очень близко. Плечо к плечу, щека практически касается щеки. Он наклоняется чтобы что-то прошептать на ухо и останавливается, потому что расстояние между их лицами становится смехотворно маленьким, потому что Гето поворачивается к нему. Клац – первый кадр. Годжо завис, прощупывал почву – как далеко он может зайти. Сугуру не отталкивал его, не отводил взгляд, просто сидел, немного нахмурившись. — Ты назвал меня лучшим другом, но даже для лучшего друга – это слишком близко, - тихо говорит он. Спокойно. Но очень четко и тогда отворачивается. Сатору покраснел, сердце забилось так, словно вот-вот пробьет ребра. Но он ведь сам к нему повернулся! — Ой, прости! – Годжо тоже немного отодвигается, потом резко театрально смеется. – А разве мы не больше чем друзья? Мы живем вместе, спим на одной кровати, у нас есть сын, вместе грабим магазины, делаем парные пирсинги, это же официальный брак, нет? Клац – второе фото. Сатору показывает язык в камеру. Но в глазах блестит что-то другое. Он краем глаза смотрит на Сугуру: поймал или нет? Раскусил? Почувствовал? Почему повернулся к нему, когда знал, что тот так близко? Гето молчит. Немного сводит брови, как будто пытается разобраться что произошло. Клац – третье фото. Сатору показывает пальцами сердечко, протягивая руки к объективу. Его рука касается руки Гето, но тот ее не убирает. — Все в порядке, – добавляет Сатору уже тихо, когда напряжение заполняет все пространство. – Расслабься, окей? Клац – последний кадр. Сугуру показывает язык, что приводит Сатору в очередной раз за этот вечер в состояние абсолютно восторга, он быстро включается, прижимается щекой к Гето и тоже показывает язык. Титановые серебрянные шарики блестят в кадре. Они выходят из будки, Сатору первым берет полосочку фото, рассматривает с ощущением абсолютного счастья, улыбается и протягивает соседу копию. — На память о том, как ты лез целоваться, а потом молча осуждал себя, – Годжо пытается все перевести в шутку, когда напряжение становится только сильнее. Сугуру молча берет фото и, не глядя, прячет в карман. — Я не осуждал, просто думал. Сатору весь сжался и не осмелился выпытывать, про что именно думал Сугуру, почему повернулся, почему столько раз не оттолкнул Сатору за вечер – все равно никогда не скажет. А ждать, что тот сам начнет этот разговор было смешно. По дороге в школу, пока они ехали в автобусе назад, то Годжо, неожиданно для себя, решил поднять достаточно весомую тему, которая была способна испортить весь вечер. — Иэйри не будет ревновать, когда ты ей расскажешь? – он натянуто улыбнулся, это была самая притворная и гадкая улыбка за день. — Про что? — Про наше свидание, конечно! — Идиот, – безразлично выдал Гето, и отвернулся в окно. – Прекрати про это шутить, начинает раздражать… Годжо нахмурился. — Вы давно знакомы? — Два года. Горло сжалось, в автобусе перестало хватать воздуха. Кто закрыл все окна? — Вы… вы типа вместе? Вы встречаетесь? – он сперва думал подходить издалека, но не сумел. Сатору одновременно хотел знать правду, но только если она окажется такой, которая была ему угодна. Пусть Сугуру скажет – “нет”. — Что за допрос? — Мы же лучшие друзья, таким же… делятся лучшие друзья. Гето обреченно выдохнул, так и не отводя взгляд от мелькающих за окном остановок и уличных фонарей. – Она давно мне нравится, кажется, я тоже ей нравлюсь… Мы не встречаемся, я не уверен, что знаю, как это делается. Когда мы вместе, то мне просто… нормально. Не хочется ее убить, как остальных. Каждое его слово было ножом в сердце, несчастная мышца была уже вся изрезана, больше походившая на фарш, а не на функционирующий орган. — А как же я?! – не смог промолчать блондин. Хотелось быть особенным, уникальным, хоть в чем-то! — Тебя мне хочется убить больше, чем-кого либо. Сойдет. — Значит, я особенный, – широко улыбнувшись, Сатору отвернулся в проход, чтобы спрятать свое разочарованное лицо на случай, если Гето посмотрит на него. – Я видел, как вы целовались, вы смотритесь… мило. Рад за тебя. Соврал. Он не рад. Он ненавидел ее, ненавидел Сугуру за это. Внутри Сатору взрывались и создавались новые галактики, которые снова и снова самоуничтожались, но он не мог перестать говорить об этом. Если ему расскажет кто-то другой, или он застукает их зажимающимися на кровати в 507, то точно сойдет с ума. Нужно знать, к чему готовиться морально. — Я давно хотел ее поцеловать, но не решался… Не знаю, что нужно делать дальше, я… Я был рад сбежать с тобой со школы, потому что не знаю, как себя с ней вести теперь… Если мы целовались, то мы теперь пара? Она целовала меня тогда в Ногано, но она была пьяная и я был пьян… – он задумчиво приподнял брови, а следом потряс головой. – Забудь, что я сказал. “Как же такое забудешь” – обреченно подумал про себя Сатору и прикусил губу, стараясь переключиться на легкую боль. — Я как-то читал, что с пирсингом в языке круто целоваться, – он и сам не знал почему это сказал. – И минет делать, сделать? – Годжо громко засмеялся. — Прекрати об этом шутить, хочешь, чтобы я тебе врезал?

***

Сатору сидел на полу напротив своей тумбочки, напротив своей святыни, маленького алтаря имени их дружбы и с улыбкой рассматривал содержимое. На ней аккуратно лежала свежая полоска фото, было свободное место для кошачьих ушек, которые были всегда на нем, когда тот был в комнате, розовая пачка лапши, белый игрушечный кот, которого Гето выиграл в тире, упаковка из-под одноразовой иглы, которой то ли Сугуру, то ли Сатору пробили язык, тамагочи, рядом он положил солнцезащитные круглые очки, предварительно протерев их баскетбольной майкой. Каждый раз, садясь на кровать или проходя мимо, он останавливался, чтобы замереть на мгновение и вернуться во все те сладкие моменты. И пусть он просто друг, но разве это важно? Сатору просто будет рядом столько, сколько сможет, пока это не сведет его с ума окончательно. Годжо сидел перед тумбочкой на полу, как перед иконой, и смотрел на фото, улыбаясь. Сугуру был на них живым, смущенным, счастливым, а Сатору был настоящим. В ванной был слышен шум воды – сосед принимает душ. — Спасибо, Сугуру-у-у, – прошептал он и погладил брюнета на фото пальцем. Его счастливую идиллию прервал звук сообщения на чужом телефоне – короткое раздражающее пиканье. А потом еще одно. Кто бы мог писать ему так поздно? “Я не такой, – подумал он, мысленно останавливая себя от того, чтобы влезть в чужое пространство. – Или такой?” Вода по-прежнему шумела, а телефон на кровати Гето выглядел, как приглашение. Все еще ощущая себя преступником, после недавней кражи, он решил, что готов упасть на самое дно своих моральных принципов и заглянуть в телефон Сугуру. Конечно же сообщения были от Сёко. К счастью Сатору, она и подписана была просто как “Сёко”, не было никакой “любимой” или “сладкой”, хотя пусть будет сладкой, Гето же его на дух не переносит! Годжо открывает последние шесть непрочитанных сообщений: “хорошо отпраздновать, капитан Гето! самый красивый из сборной! еще раз поздравляю с победой!” Сатору закатил глаза. “я встретила Нанами и он сказал, что тебя и Сатору с командой не было, ты был в школе? или ты со своим любимым сбежали, чтобы провести вечер вдвоем?” Годжо нахмурился. Ему было приятно читать, как кто-то называл его любимым Сугуру, но это точно была издевка. “когда будешь в школе - напиши мне” “я соскучилась по тебе, может проберешься к нам в общежитие на ночь? я попрошу Мэй Мэй переночевать у Утахиме” “чего молчишь?” “Сугуру, ты злишься на меня?” Сатору злобно захлопнул раскладушку и кинул ее назад на кровать. Как раз в этот момент из ванной вышел Гето, в одних только боксерах, с мокрыми волосами и влажным прекрасный телом. Картина, достойная отдельной выставки с гастролями по всему миру. — Чего стоишь? – кивнул ему сосед. — Нравится аура возле твоей кровати, мое предложение поменяться местами еще в силе, – он начал махать руками в воздухе над чужой подушкой, – да, да, я чувствую эти потоки энергии, она точно лучше, чем у меня! Махнемся? — Иди в душ, кот, от тебя все еще воняет баскетболом, – хохотнул Сугуру и толкнул его плечом, когда проходил мимо. Кот. Кот. Кот. Мокрый Сугуру в одних только трусах. А он его кот. — Так пахнет мой природный шарм! – Годжо забежал в ванную и закрылся в ней, спрятав покрасневшее лицо и стояк, с которым он точно знал, что будет делать. — Потом и слезами?! – крикнул ему вдогонку Сугуру, но альбинос его уже не слушал.

***

Когда Сатору вышел из душа, то улыбки его уже не было. Он выглядел уставшим, не утомленным активным и прекрасным вечером, а именно уставшим. Все было так прекрасно, до Сёко. Это выбило всю почву из-под ног. Зря он спросил о ней, зря заглянул в телефон. Лучше бы не знал так долго, как мог. И пусть однажды он вошел бы в 507, а Сугуру голый лежал на Иэйри, но хотя бы не сегодня. Гето лежал на кровати, закинув одну ногу на стену и что-то активно печатал, держа телефон одной рукой. — У меня болит, – Сатору вытянул изо рта язык и коснулся украшения, но Сугуру на него не реагировал, продолжая что-то печатать и улыбаться. – Ух ты, что это? Мой сосед умеет улыбаться? – но ему не ответили, а улыбались не ему. Годжо выключил свет, а потом несколько раз включил его, но Сугуру не среагировал. Ему пришлось сделать это еще раз десять, прежде чем он получил хоть какую-то реакцию: — Бесишь, кот, – заворчал Сугуру, даже не подняв свой взгляд на соседа, но Сатору хватило хотя бы одного “кот”, чтобы радостно улечься в кровать. Ну и плевать на него. И на нее. Зато он кот. Свет от экрана разблокированного телефона Гето еще где-то два часа не давал ему спать. Он что-то тихо нашептывал, трижды тихо засмеялся, прежде чем отложить гаджет в сторону и заснуть.

***

— Куда ты так рано? Сегодня же нет уроков, в школе травят плесень, – зевая, спросил Сатору, разглядывая Гето, который поправлял на себе воротник голубой рубашки с коротким рукавом. Он выглядел серьезным, сосредоточенным и… смущенным? — Не твое дело, – Сугуру дважды перевязал пучок на голове. “Нервничает” – сделал вывод Годжо, а потом укол болезненно проткнул его где-то в районе груди, это было куда хуже, чем огромная игла пирсера вчера – настоящая боль, от которой не спасет ни одно обезболивающее. — Что, на свидание со своей девушкой? — Она не моя девушка. Сатору встал, медленно подошел к Сугуру. Такой заспанный, помятый после ночи, с прилипшими к лицу волосами он выглядел комично, но Гето сегодня не было до него дела. К тому же он лицезрел эту картину каждый день и что-то не был пойман на разглядывании. — И правда: как у тебя может быть девушка, если у тебя уже есть парень, – пошутил Сатору и приподнял брови, широко улыбнувшись. Хотя бы смотреть на то, как он бесится, было радостно. — Я же просил тебя не шутить на эту тему, заткнись, – быстро приструнил его Гето и отправился обуваться, продолжая выглядеть напряженным. — Ладно, ладно, все равно язык болит, – Годжо снял футболку и зевнул, подняв руки вверх, все мышцы под бледной кожей натянулись, а следом расслабились. – Смотри инфекцию не подцепи, когда будешь ей язык в рот пихать! Вообще-то у тебя во рту открытая рана! – он перевел взгляд на кровать Сугуру, где лежал его телефон. Гениальная идея пришла сама собой – и Сатору бросает на него свою футболку, а следом снимает шорты и кидает на пол. — Я сделаю вид, что этого не видел, быстро убрал, – в приказном тоне сказал Сугуру, и Годжо был вынужден повиноваться, ухватив с собой вместе с шортами и футболкой телефон соседа в ванную. – Я буду вечером, – дверь захлопнулась, но вскоре снова открылась. Какой-то шум, шуршание, а следом вопрос: – В ванной нет моего телефона? — Не-е-ет! – протянул Сатору и включил воду в душе, но сам при этом даже шорты не снял. — Ладно, потом, – тихо выдал Гето и за ним снова закрылась дверь. “Я такой плохой, ты такой плохой, Годжо Сатору!” – думал про себя подросток, открывая телефон друга, мечтая узнать, о чем же таком полночи переписывался с Сёко его сосед, но до их переписки он так и не дошел. Свежее сообщение, еще не прочитанное: “Господин Годжо” Сатору сначала улыбнулся, подумав, что он так у него записан, но потом вскинул брови и понял, что ничего ему не писал. Сердце пропустило удар, лицо побелело, взгляд был как у ребенка, который только что выпал из сказки в жестокую реальность. В руках – телефон Сугуру, рука эта дрожит, но семь одинаковых сообщения подряд прочитать можно: “Надеюсь мой сын не слишком тебе докучает. Конверт на том же месте.” Он перечитал сообщения несколько раз, сначала с удивлением, а потом с медленным нарастанием ужаса. Страшные мысли лезли на пьедестал одна за одной, сталкивая друг друга в бездну его дрожащего от ужаса сознания. — Конверт… какой еще конверт… какой еще “мой сын”... – медленно мямлил он, стараясь собрать весь пазл воедино. Переходит в телефонную книгу, ищет “Господин Годжо”, смотрит на номер, сверяет с номером в его телефонной книге – его отца. Не однофамилец, а настоящий Годжо Ютака, а его сын, который не должен ему докучать… Годжо Сатору? Альбинос глотает воздух, мир начинает крутиться, ноги становятся ватными, он опускает телефон и смотрит вокруг, пока ванная комната крутится вокруг него. Нужно что-то найти. Что-то, что подтвердит или, наоборот, опровергнет. — Нет, нет, нет, не может быть… – завыл он, борясь со страшной фантазией, затыкая своему внутреннему “я” рот. – Он не такой… он не может… Сатору входит в комнату, начинает рыться в тумбочке Сугуру. Сперва он делает это осторожно, аккуратно перемещая вещи в сторону, но когда страх уже не просто лижет пятки, а откусывает куски тела и не глотая поглощает, то Годжо не церемонясь вышвыривает все содержимое на кровать соседа: зарядное устройство, книгу, беруши, таблетки от головы, наушники, резинки для волос… Ничего не нашел, но все еще страшно. Плохое предчувствие. Слишком плохое. Как смотреть на черную тяжелую тучу на небе – конечно будет дождь. Его руки дрожат, грудина ходит ходуном, а в голове слышится противный смех. Он переходит к полке Сугуру над кроватью, в стороны летит все: книги, тетради, журналы, он перетряхивает их, держась за корешки, но там ничего не было. Ничего не нашел, но почему-то спокойней не становилось. “Не нашел”, а не “ничего не было”. Трясущиеся ноги приводят его к шкафу с одеждой и снова все хаотично летит в стороны: футболки, джинсы, рубашки, свитера, носки, трусы – он выкинул буквально все его вещи на пол, искал, как сумасшедший в каждом кармане, но – пусто. Рюкзак? Он вывернул все наизнанку, пробрался в каждый карман, разорвал молнию в скрытом кармане внутри, но ничего так и не нашел. Было плевать, какой втык он получит от Гето за разгром, он не мог себя контролировать, тело двигалось самостоятельно, на автопилоте, стараясь уберечь тонкую душу, которая вот-вот была готова разорваться пополам. Годжо подходит к кровати, стоит над ней, даже не дышит. — Под матрасом? Дрожащие руки поднимают матрас – там конверты. Семь штук, прямо как и сообщений. Белые, из толстой бумаги, с четким серебряным гербом семьи Годжо. Тем самым, который был на маминых письмах, на документах отца, на кованных воротах – повсюду. Они подписаны: “За ваше гостеприимство”, каждый подписан от руки черной ручкой. Сатору замирает. Внутри него все переворачивается снова и снова, снова и снова… В ушах появляется какой-то надоедливый глухой шум, на виски кто-то давит изо всех сил, стараясь лопнуть его голову, как воздушный шар. Он садится на край кровати, кладет семь конвертов на колени и смотрит на них так, словно там бомба. Открывает – деньги. Много. — Нет, нет, нет… – он сжимает конверты в руках и наклоняет голову к коленям. Его глаза наполняются слезами, но он все еще держится. Сознание начинает придумывать оправдания, не готовое поверить в плохой сценарий, понимая, что не выдержит этого: – Может… может он не взял… Может он просто спрятал, чтобы отдать… А в голове вспышка за вспышкой: его кошачьи ушки, полоска фото из фотобудки, силуэт в душе, объятия в Ногано, горячая грудь, к которой он прижимается щекой, Чинмоку, вкус крови во рту после свежего прокола языка, “кот”, откровения на колесе обозрения…Все это – фальшивка? Это все ему купил отец? Конечно, конечно, это… очевидно. Он ведь – ошибка, тепличное растение, не настоящий человек, шут, клоун, золотой щенок, идиот, кому он нужен? Когда даже родной отец избавился от него, как от мешка с дерьмом, чего ожидать от остальных? Сатору начинает задыхаться. Руки сжимают конверты, он наклоняется еще ниже, изо всех сил врезавшись лбом в колени. — Меня просто купили? – хрипит блондин. – Он все это время… Слезы капают на пол, пальцы рук и ног стиснуты в болезненном спазме, а в грудной клетке не хватает места, чтобы сделать вдох. Все рухнуло, весь мир был выдумкой и самоуничтожился. Он ненужный, он пустой, он так и не научился быть человеком. — А я думал… – он резко встает, конверты падают на пол, деньги разлетаются в стороны. Его начинает трясти, паника накрывает с головой, даже один проклятый вдох сделать невозможно. Внутри все печет, хочется прополоскать себя, смыть эту горечь, но вода точно не поможет. Годжо опускается на колени и хватает себя за голову, как будто хочет вырвать эти мысли, вырвать этот эпизод, забыть все и вернуться к тому, что было, к своей глупой влюбленности, но это было невозможно. В голове все кричит, там было несколько голосов и все высмеивали Сатору, называли идиотом, доверчивым куском дерьма, который был никому не нужен. — Предатель… Предатель… Годжо начинает кричать, но беззвучно, как ребенок, который задыхается от плача. От шока, боли и унижения. Сердце бьется все сильнее, от этого становится больно и тяжело дышать – Годжо морщится, прижав руки к груди – эта боль уже была настоящей. Сердце словно хочет выпрыгнуть из груди, в голове появляется странная легкость, граничащая с потерей сознания. Именно в этот момент он был меньше всего похож на самовлюбленного Сатору. Он был как оголенный нерв, который не знал куда себя деть. Преданный, сломленный и напуганный.