Я проклял тот день, когда впервые тебя увидел

— Кажется, ты бледнее обычного, – Сугуру осматривает альбиноса, выглядящего на фоне своей красной баскетбольной формы еще светлее. — Еще ни разу в жизни не слышал комплиментов своему загару, – Годжо осматривает себя и ухмыляется. – Я – мраморное произведение искусства! Давида видел? Гето недовольно прыснул. — Сатору, как ты это вообще ешь? – он с отвращением наблюдал за тем, как его парень поглощал что-то липкое, зеленое и облепленное сахаром. Как и каждый день – утром, в обед, вечером, прямо перед тем, как закрыть глаза и сказать последние пять тысяч слов. Годжо бесконечно ел какую-то отвратительную разноцветную химию или что-то, что оставляло за собой колючие крошки, что, вероятнее всего, тоже было с лошадинной дозой сахара. — Ты что, все что Haribo – это самое вкусное! – Сатору засунул себе в рот еще две конфеты. — Ты вообще ешь нормальную еду? – брюнет загадочно хмыкнул, стараясь вспомнить хоть один раз, когда бы он видел, как альбинос употреблял еду, а не сахар – не смог вспомнить. — Ем, но сейчас испытываю новую диету только на конфетах, – гордо заявил Сатору и захлопнул свой шкафчик, напоследок бросив в рот еще одну желейку. – А что? Гето отвернулся: — Забей, ничего. Он не хотел выглядеть странным и навязчивым, но по какой-то совершенно неизвестной ему причине ему так сильно хотелось убедиться в том, что Сатору нормально питается, что он хорошо спит, что его никто не обижает, хотя еще не так давно сам не стеснялся заниматься последним. Его искренняя улыбка приносила странное ощущение щекотки в животе, и это пугало. Что же будет, если Годжо начнет грустить? Что будет с Сугуру, если один его счастливый вид вынуждал тоже почувствовать счастье? Боль тоже передается невербально? Когда вся команда покинула раздевалку, альбинос близко-близко подошел к Сугуру сзади, но так и не коснулся. Иногда эти непреодолимые сантиметры ощущались интимнее тесных объятий перед сном. — Зато какое дыхание, – блондин подул парню прямо в лицо, – пахнет мной. — Пахнет диабетом, – Гето коротко посмотрел на двери – закрыто. – Пойдем, – он слегка приподнял голову и быстро-быстро чмокнул альбиноса в губы. Так невинно и так приятно. По всему телу расползся невероятный экстаз в перемешку с адреналином. Даже представить было страшно, что с ними будет, если кто-то узнает. — Я помешан на сладком! – Сатору повторил жест своего парня еще несколько раз, а следом отстранился. – Все хорошо? – уточнил он, как и делал всякий раз, когда пытался применить свои экстрасенсорные возможности и поцеловать и потрогать только в нужный момент. — Угу… – тихо промямлил Сугуру, покрываясь невинными мурашками и румянцем. Как долго он еще будет привыкать к этому? Брюнет, как и бывало всегда, отходит первым. — Слушай, Сугуру-у-у, – Годжо прокашлялся, – а ты… Можно я кое-что спрошу? — Ты уже спрашиваешь. — В общем... Я знаю, что ты не хочешь это слышать, но может стоит поговорить с мамой? Щекотка закончилась – все бабочки сдохли. Один вопрос, всего одно упоминание – и такой прекрасный день испорчен. Брюнет застыл. Глаза сузились, голос стал глухим, как гром за горизонтом. — Почему ты об этом вспомнил? — Я видел, что она тебе утром звонила, и вчера вечером, – неуверенно промямлил блондин. – Я каждый день вижу, как она тебе звонит, – голубоглазый сделал шаг к парню, но тот отступил назад, уже отращивая колючки. – Может время… дать ей шанс? Пока он у тебя есть. Предательницу? Не нужны ему ее шансы, не нужна она ему. Мама уже проиграла, она давно все испортила, оставив за собой огромную дыру. Ей никогда не отмыться от клейма предательницы. Стало горячо, но не хотелось задеть своим огнем невинного придурка – нужно уходить. Сугуру стискивает челюсть, потом резко идет к двери, что ведет в спортзал, но Сатору его останавливает, схватив за руку железной хваткой, которая означала – ты никуда от меня не уйдешь, пока мы не поговорим. — Ты не имеешь права мне это говорить. Ты, у кого мама была божеством и сдувала пылинки изо дня в день – ты мне это говоришь? — Именно я, – отвечает он тихо, но уверенно. — Потому что у меня она есть, а у тебя нет? И ты веришь в то, что я должен держаться за то, что меня предало? Ты представления не имеешь, как это… Мысленно Сугуру вернулся на два с половиной года назад, когда стоял на коленях перед своей мамой в кабинете директора Яги и умолял не оставлять его. Сперва его бросил отец, а следом мать. Вот так и становятся ненужными, сломанными, брошенными и пустыми. Вот так и перестают доверять людям и носят свою черноту внутри годами, затягивая под свою тень остальных. — А ты не имеешь представления, как это – потерять маму навсегда, – блондин смотрел прямо и слишком серьезно. – Я бы отдал все, чтобы иметь такой шанс, как ты. Гето сжимает руки в кулаки. Да какое он вообще право имел говорить об этом? — Она меня сдала, как преступника в тюрьму. — Ты же знаешь, почему она так сделала. Она боялась, потому что не знала как иначе. Ты был страшный, Сугуру, я тебя видел тогда, – альбинос отпускает смуглую руку. Что-то новое внутри зашевелилось после этих слов – это было неприятно, гадко, скользко. Парень не мог дать какое-то более четкое описание этому чувству, несмотря на долгие часы терапии у Хаяси, которая интенсивно работала над тем, чтобы давать имена своим эмоциям, но и не хотел. Лучше сразу обрубить все на корню. — Мне не нужна твоя жалость. И не нужны ее шансы, – Сугуру сцепил челюсть. – Отвали от меня. Подростковое тело было на грани того, чтобы разорваться на кусочки от несправедливости, от растерянности, которая застала его врасплох. — Я и не думал, что ты такой идиот. Гето перекосило, услышав такое – последний гвоздь в крышку его спокойствия. Он-то сам слишком часто называл соседа идиотом, чтобы хоть кто-то обратил на это внимание, но в обратную сторону это не работало. “Идиот” из уст Годжо Сатору звучало обидно, звучало резко и болезненно, по-настоящему. — Прости, что мне не плевать, что ты гниешь в своей обиде, – фыркнул блондин, – кусаешь руку, которая к тебе тянется, как бешеная собака. — А знаешь, когда мне плевать?! Плевать, когда ко мне с советами лезет тупая обезьяна с серебряной ложкой в заднице! – тон его был злым, а лицо перекошенным от гнева – педаль была вжата в пол и остановиться было невозможно, нужно было бежать, когда были шансы. – Ты не понимаешь ничего! Ты и человек-то не настоящий, а сраная кукла в упаковке! Всю жизнь прожил в аквариуме и тут решил, что можешь меня спасать?! Что знаешь, как нужно поступить?! Решил раздавать мне советы?! – Гето скривился. И от боли, и от горечи слов, которые вылетали из его рта без команды. – Не лезь ко мне, это не твое дело! Их взгляды упираются друг в дружку, Сатору стоит еще несколько секунд, а потом просто отходит на шаг назад и идет на выход, задев намеренно брюнета плечом. — Ладно, обезьяна больше не лезет. Парни завалились в спортзал, где уже вовсю началась разминка, они присоединились, незаметно проскользнув за спиной ворчливого тренера, который точно не упустил бы из виду опоздание даже на жалкую минуту. Внутри было жарко, пахло резиной и потом, а еще злостью Сугуру и обидой Сатору. Голос тренера звучал где-то на фоне, кажется, никто его и вовсе не слышал, особенно эти двое. Все в команде по очереди отрабатывали броски в кольцо. Когда Сатору пять раз подряд попадает с трехочковой линии, то гладит сам себя по голове и оглашает королем площадки. Но улыбка его резко пропала, когда он передал мяч следующему игроку. Сатору молча отходит в сторону, опирается плечом о стену и нахмуренно смотрит куда-то себе под ноги, рука его медленно поднимается и сжимает майку в районе груди. Сугуру не упускает этого, старается не подавать виду, что обратил на альбиноса внимание, но следит. Обезьяна выглядела подозрительно серьезно. Так сильно обиделся? — Белобрысый, ты играть будешь сегодня?! – Сукуна со всей силы швыряет мяч в Годжо и тот его ловит, но Сугуру показалось, что он это сделал не так ловко как обычно. Все равно быстрее, чем все в команде, но недостаточно как для Годжо Сатору. — Не всем нужна максимальная концентрация, чтобы не быть ничтожеством, – блондин швырнул мяч в розоволосого и широко улыбнулся, оставляя ту каплю напряжения на лице. Рёмен поймал, но не с такой ловкостью, как Сатору. Куда ему до него. Сукуна снова кидает мяч в альбиноса, и тогда тот ловит его как обычно – ловко, резко, с такой непринужденной легкостью, словно для него это было то же самое, что и дышать. – Сейчас покажу тебе прием, который как-то отрабатывал на курорте в Женеве, неудачник, – он делает несколько шагов на площадку и замирает на месте. Морщится, словно над ухом летит комар, в голове была легкость, но не приятная, а тревожная, как перед падением в сон. Гето стоит возле трибун, крутит мяч на пальце и молча наблюдает за своим парнем, но уже не скрывает своего беспокойства. Хоть сегодня все и было запутано: Сатору обидел Сугуру своей наглостью, Сугуру обидел Сатору своей резкостью, но это не отменяло всего того, что было до этого сложного разговора. У них и так было все сложно. Годжо успевает сделать шаг назад, прежде чем его тело “отключается”. Мяч выпадает из рук, колени подкашиваются, все перед глазами становится черно-белым. Сердце бьется быстро и рывками. Глухой звук – и подросток уже на паркете. — Сатору! – первым с места срывается Итадори, у него нет в планах делать вид, что ему все равно, как это делал Гето, боясь быть пойманным в особенном отношении к соседу. Страшнее того, чтобы быть раскрытым, для него было только умереть. Блондин лежит на боку, глаза полуоткрытые, зрачки расширены, дыхание глубокое. Лицо его и вправду было бледнее обычного, Сугуру не показалось, а губы уже успели слегка посинеть. Сукуна делает несколько шагов к телу одноклассника и громко смеется: — Вот это прием! – Рёмен практически складывается вдвое со смеху, его бас заполняет весь зал от пола до потолка. Гето изо всех сил прятал тревогу за пустым выражением лица, но внутри все было иначе. Тревога поглощает шоколадную радужку, превращая в темную пропасть, мышцы каменеют, а сердце забывает про свой привычный ритм. Вот и нашелся ответ на его вопрос: когда Сатору плохо – Сугуру ощутит это, будучи зеркалом, как и ощущал его радость. Он сначала идет медленно, а потом начинает бежать. За считанные секунды брюнет уже сидел на коленях возле альбиноса и нащупывал пульс на его руке – словно точно знал, как это делается. Удалось нащупать, но далеко не с первого раза. Жив. От этого стало возможно дышать, но страх так сильно щекотал пятки, что хотелось закричать. — Я… – Годжо медленно приходит в себя, переворачивается на спину, старается снова что-то сказать, но не выходит. Его глаза мутные, взгляд расфокусирован. – Я… — Замолчи! – сосед приподнимает его за спину, чтобы усадить, оперев о себя, ему был необходим этот физический контакт, и тут рядом оказывается Юджи (оказывается он куда-то отходил) и резко выливает на Сатору и Сугуру бутылку с водой. – Итадори, какого хуя?! – завопил Гето, но у Годжо наконец-то глаза распахнулись шире. Сукуна засмеялся еще громче, подошел поближе и потрепал младшего брата по розовым пушистым волосам. — Прости, Гето-сан, – младшеклассник почесал затылок, – я целился в Сатору… — Спа… спа… сибо… – бормотал альбинос, промаргиваясь и стараясь прийти в себя. Голубые были в тумане, но веки наконец-то открыты. — В медпункт его, – оказывается за всей картиной со стороны наблюдал тренер, он свистнул в свисток и кивнул. – Рёмен, смотрю тебе весело, так что веди, – и указывает на Годжо. Теперь начинает смеяться Итадори, за что получает от старшего брата подзатыльник, но хоть он-то его не боялся. Интересно, Юджи когда-то займет место в пищевой цепи так же высоко, как его единокровный братец? Сугуру так хотелось крикнуть: “Нет! Я!”, но приложив все силы, он сдержался. Брюнету так хотелось не отходить от своего альбиноса, услышать все то, что скажет ему доктор Аканава, убедиться своими глазами, что ему окажут помощь, но он промолчал. Слишком боялся, что кто-то что-то поймет. И это давление, которое было повсюду, этот ежедневный страх не давали ему спокойно дышать. Постоянные мысли "а если кто-то", "а что, когда" – раз за разом разбивали в пух и прах все то хорошее, что он так тяжело принял в себе, что так сложно строил. Но стоило всего дольше чем на секунду заглянуть на два сверкающих лазурных берега в глазах Сатору, услышать "я люблю тебя", увидеть счастливую улыбку – и Сугуру тонул в омуте влюбленности, снова забыв обо всем плохом. “А Сатору бы пошел!” – крикнуло что-то у него в голове, и Сугуру поморщился от противного собственного голоса. Он не Годжо, он боится себя, боится, что кто-то узнает. Трус. — Ебаное цирковое шоу, – Сукуна хватает альбиноса за плечо и ставит на ноги так, словно тот ничего не весил, Рёмен подпирает его собой и забрасывает длинную бледную руку себе за шею. – Ногами перебирай, посмешище, я тебя нести не буду! — Ух ты, а твои мышцы настоящие? – Годжо проводит пальцами по широкому мускулистому плечу и хохочет. “Жить будет” – подумал Сугуру в этот момент и выдохнул. Смех – хороший признак. Ведь Сатору не стал бы смеяться, если бы происходило что-то плохое, правда?

***

До медпункта по бесконечным коридорам Рёмен волочил Годжо молча, только иногда были слышны маты и непонятные ругательства, которые для Сатору проходили где-то фоном. В голове все еще гудело, сердце тяжело стучало, а тело ощущалось вялым. — Дальше сам, – Сукуна бросает альбиноса на кушетку, напоследок осматривает его, недовольно качает головой и уходит. — Постоянный клиент! Снова живот? – доктор Аканава осмотрела своего постоянного пациента. – Опять дряни своей переел? — Нет, на этот раз что-то новенькое, – Годжо наконец-то начал приходить в себя, он несколько раз проморгался, потер рукой по влажному лицу и выровнял спину. Даже пошутить не сразу вышло. – Приземлился не очень грациозно, баскетбольное фиаско. У меня такое впервые. — Потерял сознание? – женщина берет со стола аппарат для измерения давления и надевает манжету на худую руку подростка. — Ну… С самого утра сердце билось как-то странно, я обычно не ощущаю, как оно бьется, а тут, – он приставляет свободную руку к груди, – ба-бам, ба-бам, – и демонстрирует биение сердце, Аканава загадочно смотрит на школьника. – А потом на тренировке стало еще сильнее и… кто-то сменил гравитацию, все закрутилось. И я упал. Врач уже слушает его сердце, приложив стетоскоп к груди через мокрую красную майку. — У тебя есть проблемы с сердцем? Сатору нахмурился и задумался. — С Днем рождения! – длинноволосая блондинка, с идеальным лицом, в изысканной одежде, с огромной коробкой с бантом на ней, заходит в детскую, полную игрушек. — А? – смышленый малыш подходит к своему столу и глядит на отрывной календарь, недолго считает в уме. – Мама, еще, – он задумался, перепроверяя себя, – сто сорок пять дней до моего Дня рождения. Мы играем в День рождения? – на его лице появляется довольная улыбка, отчего блондинка тает. — Сатору, день, когда нам сказали, что твое сердце здоровое – это твой второй День Рождения, наверное и мой, – она ставит коробку на пол и садится рядом. – Ну что? Будешь открывать или ждем еще сто сорок пять дней? — Нет! Нет! Нет! – завопил мальчишка и впился короткими пальцами в упаковочную блестящую бумагу. — Нет, – Сатору отрицательно качает головой, – никогда не было. “Я здоров, четырнадцать лет назад подтвердили, что сердце в порядке. Мама каждые пару месяцев таскала меня на обследования – не хочу снова в больницу, не хочу чтобы что-то нашли, все хорошо” – Годжо сам себе кивнул, закрыв эту мысль настолько глубоко внутри, что забыл о ней, стоило ему всего разок улыбнуться. Его жизнь здесь и сейчас намного важнее лишних переживаний о здоровье, крепкость которого больше сотни раз подтвердили сотни врачей. Аканава смотрит на подростка еще несколько секунд, но молчит, словно ждет чего-то еще, но не дожидается. — Хорошо, – она снимает с альбиноса аппарат и отходит к своему письменному столу, – немного давление пониженное и сердцебиение ускоренное, что ты ел сегодня? Сатору снова пытается улыбнуться, шутки – это его рефлекс, как у кошки выгребать лапой песок. — Я на экспериментальной диете уже шестой день. Сладкой. Кажется, если есть только сахар, то я могу меньше спать и думаю быстрее. На завтрак было четыре шоколадки, на обед две пачки зефира, леденцы и желейки в качестве перекусов, шоколадные чипсы и карамельный попкорн. А на ужин я планировал… мармеладного медведя в форме моего соседа. Но не успел! Доктор Аканава садится за стол, обреченно вздыхает и начинает что-то писать в его карточке. — Ты два раза в неделю приходишь ко мне с болью в животе, я сколько раз тебе говорила меньше есть этого дерьма? – она явно не скромничала в выражениях. – И теперь ты говоришь мне, что шесть дней ел только сладости? – она закатывает глаза. – Продолжай в том же духе и питаться будешь через капельницу, – холодный взгляд возвращается к Годжо. – Пить много воды, и немедленно – нормальную еду. Сатору кладет руку на грудь, сердце билось глухо, но уже не так сильно, это не отдавало в голову. Все хорошо. А потом снова улыбка. — Да ладно, я же говорю, я от сладкого становлюсь умнее! — Незаметно, – женщина скрестила руки на груди и откинулась на стуле. – Знаешь что такое гипогликемия? — Кажется сейчас узнаю. — Когда ты ешь много сладкого, то у тебя резко растет уровень сахара в крови и организм отвечает выбросом инсулина, чтобы опустить этот уровень. Если таких скачков много, то инсулин может “переборщить” и глюкоза упадет ниже нормы – гипогликемия. Тут тебе и слабость и потеря сознания. — Ну вот, теперь знаю, – Годжо встает с кушетки, придерживаясь за нее одной рукой и показывает большой палец вверх, – спасибо, доктор Аканава, вы как всегда солнце в этой серости! — До встречи, Сатору, – женщина возвращается к возне с бумагами, не обращая внимания на очередной комплимент от альбиноса, которыми он осыпал ее всякий раз как видел.

***

Сугуру старался войти в комнату так, чтобы не показать соседу, как сильно он переживает. Еще только дойдя до двери он знал, что Годжо там – из-под толстой фанеры в коридор пробивалось тонкая полоса света, а еще были слышны шуршания упаковок. Теперь так звучал дом, а дом – это там, где его Сатору. Когда Сугуру зашел в 507, то его парень сидел на кровати, со всех сторон обложенный фантиками и сладостями, с наушником в одном ухе он делал домашку, скривившись в самой непригодной для сидения позе. — Твои любимые, – Гето подходит к подростку и кладет карамельки из автомата возле Сатору. Стыдно. Годжо нехотя поднимает на него свой взгляд, продолжая чувствовать себя обиженным. Навык гордости пришел к нему сразу же после находки конвертов от его отца или же после того, как он вступил с ним в отношения? Раньше с ним было намного проще… делай что хочешь, а Сатору все равно радостно виляет хвостом. — У меня уже есть, – взгляд голубых прилип к такой же упаковке возле его левой ноги. — Просто… Просто взял, думал, что ты захочешь, – Гето не знал, что говорить. — Забыл, как ты меня унизил? Пауза, Сугуру опускает голову, на секунду сжимает кулак, а потом разжимает: — Я… я не умею это. Сатору молчит, достает наушник из уха и пожимает плечами. Он и сам много чего не умеет. — Прости… – Сугуру смотрит себе под ноги, перебирая край спортивной майки пальцами. — Это все? После тупой обезьяны и ложки в заднице? Куклы в упаковке? После аквариума? Пачка конфет и “прости”? Сугуру молчал. Он не знал, как объясниться, как извиниться и что делать. Стыд пробивал каждую клеточку его тела, покалывая иголками верхние слои кожи. А осознание того, что стыд он ощущает перед Годжо Сатору, тем самым дуралеем и повесой, добивало. — Мне жаль, что так вышло, – брюнет виновато кусает губу. – Прости меня, Сатору. Я вел себя, как идиот… — Да, ты идиот, – спокойно говорит блондин, без капли юмора в голосе. Очередная пощечина. Нужно будет попросить никогда не называть его так – это просто невыносимо. Возможно, стоит и самому начать следить за языком... но это не точно. — Что? — Мама. Ты делаешь ошибку, – светлая голова качается из стороны в сторону, а голубые буравят смуглое лицо серией недовольных вглядов. — Мы уже прошли это, можно… не сейчас? Он не знал, как об этом говорить. Он и с Мио то еле-еле обсуждал тему примирения с мамой, осторожно, женщина вытягивала обиду подростка слово за словом, но перед Хаяси можно было не сдерживаться, можно было не подбирать слова и не бояться сделать ей больно. А если слишком больно станет ему самому, то психолог обязательно его "починит". С Годжо же все обстояло иначе. — А когда, Сугуру? Когда будет поздно? — Это не твое дело, Сатору. — Ты – мое дело, и все что касается тебя – мое дело! – у Гето сердце сжалось от таких громких заявлений. – Твоя мама – жива, а ты ведешь себя с ней, как испорченный идиот, и после этого ты говоришь, что я обезьяна с ложкой в заднице? И вообще, знаешь что? Если ты сам не понимаешь, то я тебе скажу это: она не сдала тебя, Сугуру! Она тебя не кинула! Она отдала тебя в руки тех, кто мог тебя спасти и поступила правильно, потому что не знала, что с тобой делать! Потому что боялась за твое будущее! И тебе стало лучше – значит она была права! Это мой отец меня кинул, но что-то ты не слушаешь тираду про то, какой он козел, хотя он по-настоящему козел! Сугуру стало еще более стыдно. И страшно. И когда этот придурок вдруг стал таким умным? “Ты – мое дело” – как что-то настолько невозможное, что хотелось ущипнуть себя, чтобы проверить: не сон ли это. Когда ты один, когда ты никому не нужен, то ты – это только твое дело. Так Сугуру себя ощущал уже много лет, но теперь все было иначе. Значит и Сатору чувствовал глубоко, значит брюнет не был влюбленным придурком – они оба такими были. Годжо протягивает длинную руку, берет с тумбочки свой телефон, ищет кого-то в контактах и прижимает гаджет к уху. — Алло? Харука, привет! Это Годжо Сатору, – только лишь начал он, как Гето резко потянулся к альбиносу, но тот уже стоял на своих двух и шел к кровати Сугуру. Брюнет не знал почему, но его страшно взбесило то, как его парень обратился к его маме по имени. “Годжо-сама?!” – послышалось из динамика и внутри брюнета все перевернулось, услышав ее голос. Давно он ее не слышал: еще с того дня, когда его привезли в школу из кризисного центра, когда он накинулся на нее, как сумасшедший. — Где ты взял ее номер?! – паникует Сугуру, подходит ближе и пытается вырвать телефон из рук, но Годжо игриво уворачивается, отворачивается и держит телефон как можно дальше от него. — Харука, прошу тебя, не издевайся! Просто Сатору, окей? – альбинос широко улыбается, продолжая уворачиваться от хватких рук соседа. – Я друг твоего сына, ну как друг… сложное слово, но и он у тебя сложный. Мы учимся в одном классе, живем в одной комнате – практически семья! Сатору отпрыгивает от Сугуру и забирается с ногами на стол, безжалостно топчется по тетрадкам соседа и коварно улыбается, наслаждаясь его страданиями. — Отдай телефон, блять! Что ты делаешь, придурок?! – понимая, что стол не выдержит двоих, брюнет встает на кровать и пытается дотянуться до мобильника – тщетно. — Не обращай на него внимания, он всегда бурчит, это у него любовная форма протеста. Мы хотим скоро прийти к тебе в гости, можно? – зажимает одно ухо и говорит громче. – Ну ладно, пока не “мы”, а “я”, но я притяну его за шкирку, если понадобится, – пауза, Сугуру ничего не слышит, что доносится из динамика. – Он тоже, просто не умеет в этом признаваться. Гето сталкивает соседа со стола, но тот с балетной элегантностью приземляется на пол и поднимает телефон высоко, как в детском саду. — Может скажешь ей что-то? – блондин опускает гаджет и протягивает его Сугуру. — Нет, не сегодня, – скрестив руки на груди, он отворачивается и садится на кровать. Почему-то в этот момент вырвать телефон уже не хотелось. Определенно нужно спросить у Хаяси, почему. Что такого особенного сделал и сказал Годжо, что многолетний пожар, который не удалось затушить одиннадцати специалистам, вдруг превратился в стремительно тлеющий уголек. — Прости, Харука, сегодня не выйдет, но скоро, я обещаю! Пока-а-а! – протянул он и, захлопнув раскладушку, кинул на кровать к фантикам. – Твоя мама назвала меня лучиком солнца! Но она меня плохо знает! Лучик? Я – буквально солнце! – он улыбается, глядя на насупленного Сугуру, подходит и пытается расправить большим пальцем складку у того между бровей. – В следующий раз надену костюм супергероя! Гето молчал, и Сатору, чмокнув его в затылок и, как же он это любил, сорвав у брюнета резинку с волос, чтобы те рассыпались по его плечам, вернулся к домашке. Злости не было, то, что обжигало все внутри, когда блондин впервые заговорил о его маме, сменилось чем-то иным. Благодарность за заботу? Что-то такое, что аннулировало одиночество, что аннулировало это гаденькое чувство никому не нужности. Проклятый Годжо Сатору решил, что он имеет право вершить его судьбу, что имеет право решать, когда ему простить свою маму? Такие сложные, такие неоднозначные – нужно было бежать от этих мыслей сломя голову, пока не стало еще хуже. — Что сказала врач? — Ничего такого, – Сатору запихивается печеньем, отряхивая с себя крошки на пол, – слабость, переутомление, жара, давление, что-то там про питание… “Значит жить будет” – подумал про себя Гето, и облегчение наполнило все его естество. — В следующий раз, если решишь падать, то делай это не у меня на глазах, – он бросает сумку с грязной формой на пол, слишком резко как для того, кому все равно. – Что ты ел сегодня? — Все по протоколу: лосось, салат, тост с авокадо, витамин D, – Годжо начинает расчесывать щеки, на который уже успели выступить красные пятна. — Авокадо? – Сугуру закатывает глаза, он еще ни одного раза не видел, чтобы Сатору готовил, а такими блюдами в их столовой отроду не промышляли. Он врет, и Сугуру это знает. Годжо широко улыбается и запихивается шоколадным печеньем до треска в щеках – классическое завершение любого вечера. — Ты безмозглый… — Красавчик, продолжай, – перебивает его Сатору с набитым ртом. — Идиот, – тихо пробормотал Гето, вспомнив, как было неприятно, когда его самого так назвали. Снова стыдно. — Это уже звучит как признание в симпатии, не останавливайся, – легко заявляет Годжо, не отрываясь от тетради. Он хотел сказать: “Я испугался, мне было страшно смотреть, как ты лежишь на паркете”, но не смог. И сам не понимал, почему не может. Возможно, это звучало бы слишком навязчиво? Слишком по-настоящему? Или жалко?

***

Сугуру лежал в своей кровати спиной к Сатору, обиженный или уже нет – сам не понял, свет был выключен, настало время отбоя. Ситуация с мамой и неожиданным звонком обретала все больше и больше вопросов, а еще вызывала все меньше и меньше злости. А еще, по непонятной причине, очень хотелось услышать, как мама называет его тигренком – как в детстве. — Сугуру-у-у… – тихо позвали его из противоположного края комнаты. — Нет, – резко ответил тот. — Я же еще ничего не сказал! — Ты собирался. Тишина. Потом легкий скрип – и альбинос крадется через комнату, падает в кровать Сугуру, театрально вздохнув. — Я не могу спать без тебя! Это биология! Я же тепличное растение – мне нужно тепло! Гето не поворачивался, обиженно глядя, как пальцы Сатору обвивают его за грудную клетку. Такие жадные и ненасытные. — Иди в свою кровать, растение, пока я не обработал тебя гербицидами. — Это угроза? Мне аж жарко стало… Сугуру резко и грубо скидывает с себя одеяло и разворачивается лицом к Годжо. — В свою кровать. Сейчас. Блондин тянется к смуглому лицу, но тот отворачивается и ему приходится отступить. Он медленно возвращается в свою кровать на минуту. Две. Три. Но надолго его не хватает. — Тут та-а-ак одиноко! И страшно! И холодно! – громко, словно ни к кому не обращаясь. – Я слышу голоса! – замолкает. – А, Сугуру, это ты говоришь мне “вернись”? Я иду! – начинает снова вставать. — Нет, – Сугуру резко поворачивается к Годжо, – сиди. — Может я перепутал и это говорил какой-то монстр под моей кроватью… Надеюсь доживу до утра! – альбинос укладывается и обреченно вздыхает. – Кажется, он рычит... или это ты, Сугуру? Нет, все-таки монстр… Снова скрип кровати, но на этот раз это был не Сатору. Гето встает сам, молча пересекает комнату и ложится возле своего парня. Все-таки и ему без него спать было паршиво. Было холодно и пусто, а еще руки было нечем занять. — О, как мило! Ты сдался! – Годжо прижимается к однокласснику, обвивая его всеми конечностями, заставляя краснеть. Его нос упирается в густую черную копну волос, а губы легко касаются плеча. — Нет, я нейтрализую источник шума, – наконец-то Гето расслабляется и позволяет себе улыбнуться. – Ты меня сейчас задушишь, кот. Ты невозможно раздражающий. По светлой коже пробегает орда мурашек, заставляя Сатору мурчать от удовольствия. Настоящий нежный и пушистый кот. — Скажи еще раз, – блондин зарывается носом глубже в темные волосы. — Ты невозможно раздражающий, – довольный собой повторил Сугуру. — Не это! – Сатору засмеялся. – Скажи, что я – кот. И скажи, что я – твой кот. Я же твой кот? Он развернулся лицом к голубоглазому, заглянув в его чистую, такую невинную и добрую душу и улыбнулся: — Ты – кот, – его палец скользнул по тонким розовым губам. Хотелось сказать дальше, но не вышло. Не сказал, но точно подумал – его кот. Они лежали лицом к лицу, дыхание было теплым, тишина зависает между ними, как электрический разряд. — Можно тебя поцеловать? – тихо, серьезно, совсем не так, как обычно со всеми говорил Годжо. Со своим парнем он научился иногда прикручивать режим клоуна до минимума, не часто, но этого хватало. Сугуру молчит несколько секунд, собираясь с мыслями, стараясь понять, чего ему сейчас хочется больше всего на свете – и ответ был очевидным. Сатору. Он еле заметно кивает. Годжо осторожно касается его губ, словно боится, что те могут рассыпаться от прикосновения. Потом второй поцелуй – уже глубже, Сугуру отвечает на него неуверенно, сжав кулак на одеяле, но потом разжимает его и прикасается к шее Сатору – такой горячей, так же неуверенно. Проходит не так много времени, прежде чем все становится интенсивнее, дыхание смешивается, движения становятся более резкими – и вот уже руки Гето исследуют и выглаживают светлокожую спину, горячие пальцы Сатору водят узоры по чужой пояснице – он уже давно понял, что это сводит его парня с ума, особенно если пощекотать ямочки внизу спины. Еще немного – и Сугуру замурчит, его вдохи уже стали такими глубокими и больше походили на стоны. Паника смешивается с желанием, а потом где-то в голове: “стой” – и он отрывается от сладких губ Годжо, хоть тело и просит большего, хоть в белье и стало до ужаса тесно, а шаговый шов упирался прямо в налитую кровью головку. — Хватит, – он сглатывает, пока альбинос поднимает руки и отодвигается к стенке. — Прости, – Сатору нахмурился. – Я… Слишком быстро? Я тебя напугал? – Сатору упирается белой головой в стену, чтобы отодвинуться, как можно дальше от парня, который потерянным взглядом ищет что-то на подушке. – Прости, я просто забылся… Я не хотел, – голос его дрожал. – Прости. Сугуру упал на подушку и тяжело выдохнул. Его и самого это начало раздражать – его непонятный страх, эта неуверенность. — Прости, что со мной так сложно, – он разворачивается лицом в наволочку. — Все в порядке, – рука Годжо нависает над темной головой и он долго думает, прежде чем ее туда положить. – Просто поспим вместе, идет? Мне и так хорошо, Сугуру, не закрывайся, прошу. Так ты делаешь только хуже. У нас ведь все хорошо! Гето резко переворачивается на спину, взгляд в потолок, не на Сатору. Щеки, как обычно, красные, нижняя губа прижата рядом зубов. Когда он перестал давить, когда он начал понимать, когда он научился быть нежным, когда он снова начал говорить с ним, то этот проклятый “стоп” в голове звучал как самая глупая в мире шутка, настоящее издевательство. Сугуру хотел Сатору, хотел до дрожи в коленках, но мозг оказался не готов отпустить тело. — Мы когда-то дойдем до конца, я обещаю, – неуверенно пробормотал брюнет, растеряв ту уверенность, с которой он обычно разговаривал. Когда дело доходило до их отношений или секса, он становился другим человеком – нежным, чувствительным, а Сатору становился мудрым. Две противоположности их личности всплывали на поверхность. — Не нужно мне ничего обещать, глупый, – Годжо подпирает голову рукой и приподнимает ее, согнув локоть. – Это не важно, сейчас вообще не важно. Мне хорошо с тобой, зачем торопить события, да? Я ведь люблю тебя: а любить – это уметь ждать. У нас с тобой вся жизнь впереди, Сугуру-у-у! И он снова ничего не ответил на его сладкие фантазии, а хотелось. Хотелось согласиться.

***

Ночь, темная комната в общежитии. Сугуру сидит на полу, упершись спиной в кровать. Свет выключен, за спиной сопит Сатору, в руках – телефон. Экран – горит. Он не звонит, просто держит. Просто смотрит на ее контакт. Много часов работы с Хаяси Мио не смогли привести его чувства к тому, что сделал Сатору. Какая глупость, психолог с дипломом не справилась с тем, что с всего с третьей попытки сделал самый легкомысленный юноша во всем мире. Тот, кто и слова-то подбирать не умел. — Ты – мое дело, – попробовал он на вкус эти сладкие слова и следом облизал губы. И вправду сладко. Было так приятно быть чьим-то делом, но Сатору был прав: разве у него не было еще одного человека, который искренне любил его? Почему-то раньше, когда он вспоминал тот страшный день, когда сердце колотилось от страха, а слезы катились по щекам, в кабинете Масамичи, то помнил только себя – дрожащего, подавленного, напуганного, преданного. Образ Гето Харуки был словно цензурированный, а сегодня картинка стала шире – мама плакала, мама сидела на коленях на полу рядом, мама держала за руку, маме было больно. “Я плохая мама, Сугуру, ты ни в чем не виноват… Это моя вина” – сказала она тогда, но разве она была виновата в том, что пыталась спасти своего сына? Была ли ее вина в том, что она не могла быть рядом тогда, когда была ему нужно после того, как их бросил отец Сугуру? Была ли ее вина в том, что пахала, словно она и не человек-то, на нескольких работах, чтобы прокормить сына, чтобы платить за лечение родителей, пока ее бывший муж наслаждался новой жизнью? Она старалась, она пыталась все сделать правильно и… сделала все, что могла. Конечно, ошибки были, но его мама, по крайней мере, делала все только потому, что любила сына. “Какой же я неблагодарный…” – сделал короткий вывод Сугуру и сжал телефон сильнее. Где-то на другом конце города точно так сидит Гето Харука. Остатки ужина не убраны, она крутит в руках старую фотографию, на которой счастливый смуглый мальчишка так искренне улыбается. Зеленые глаза пустые, как недоспаные ночи. Телефон молчит. Она уже давно не ждет звонка и знает, что он не возьмет трубку, если позвонит первая. “Спокойной ночи, сынок, я люблю тебя” – отправляет она сообщение и обреченно вздыхает.

***

Сугуру входит в комнату после ужина, на котором он не нашел Годжо – это его взбесило. Особенно, когда он представил то, что увидит в 507 – и увидел. В комнате горит свет, первое, что бросается в глаза – кровать Сатору, усеянная пустыми обертками из-под шоколада, мармелада и леденцов, вперемешку с книгами и тетрадями. На полу – пустая упаковка из-под пирожных. Скрутившись в нечеловеческой позе, подросток что-то активно записывал в тетрадь, свободной рукой расчесывая то шею, то щеки попеременно. — Мне страшно спрашивать… Тебя ограбили и остались только фантики? – он пытается подсчитать количество съеденного, но это было выше его сил. — Нет, – Сатору резко поднимает голову и широко улыбается, – я устроил романтический ужин со своей первой любовью – его зовут “вишневая карамель”, – альбинос достает из-за спины пустую стеклянную банку. – Прости, я тебе изменил. — Ты что, выпил ее? – Гето морщится, представив этот вкус во рту: вязкая приторная жижа, растворяющая рецепторы. — Я же не варвар! Я поливал ею печенье, – Годжо откладывает тетрадь и достает из упаковки кусок сахарной ваты. — Ты вообще что-то ешь, кроме разноцветной химии? – Сугуру подходит и поднимает пустую упаковку из-под пирожных с пола и отправляет в мусорное ведро. Отвратительно. Его привычки были отвратительными. — Ну… – Сатору задумался, начал куда интенсивнее чесать шею, обычно светло-розовые пятна сегодня были красными. – Я открыл йогурт, сделал один глоток и… вспомнил, что ириски вкуснее. — Я живу с феей диабета, – закатывает глаза, но не говорит то, что хочет. Хочет попросить заботится о здоровье, питаться нормально, но молчит. — Но моя диета работает! – Годжо задрал майку, демонстрируя идеальный подтянутый живот со всеми кубиками пресса. – Я проверяю, работают ли лучше мозги, если есть только сладкое… Седьмой день, и мне кажется, что я начал думать в два раза быстрее и мне не нужно теперь спать больше пяти часов! Я решал задачи по математике и химии по очереди, – он кивает головой на тетради и книги на кровати, которые спрятались за горой фантиков, – по двадцать секунд каждую и… Он обязательно скажет ему, просто... нужно собраться с мыслями. — Ты такой идиот, – Сугуру подходит к окну и открывает его, впустив в комнату свежий воздух. На улице перед отбоем уже почти никого не осталось. – Пойдем прогуляемся. Ненадолго. У тебя сахар должен хоть как-то усвоиться. — Вперед, – Сатору встает и хватает с пола рюкзак, энергично начинает запихивать в него фантики и конфеты, которые остались лежать на кровати. – Это дорожный паек. Сугуру улыбается краем губ. Его парень был настоящим придурком. — Тебе нужен не паек, а психолог. — У меня уже один есть! Строгая, с черными волосами и постоянно ворчит… – хитро смотрит на Гето. – Твоя копия, только женщина и с дипломом! — Рад, что у тебя есть типаж, – Сугуру закатывает глаза и идет обуваться. – Оставь свою сахарную аптечку тут. — Еще чего! Мне нужно зарядить мозг, я планирую завтра решать задачи по физике на скорость, а учебник нашел на французском! – Годжо гордовито подходит к парню и замирает над ним, пока тот не выравнивается, и тогда коротко чмокает в губы. – Мне нужно сладкое, – Сатору осторожно кладет одну руку брюнету на щеку, внимательно следя за его реакцией, – а ты самый сладкий в моей диете, хочу еще, – и снова короткий поцелуй, – ну и на десерт, – чмок, – обычно я ем три десерта, – еще парочка. — Придурок, – Гето краснеет и резко отворачивается. Школьный двор был на удивление пустым, под ногами был теплый асфальт, а где-то вдалеке трещали цикады, как сумасшедшие, перебивая мысли, заполняя своим жужжанием все пространство. Свет от фонарей мягкий, теплый, идеальная атмосфера для ночных разговоров и легкого идиотизма. Сатору идет не торопясь, периодически почесывая щеки и клацая конфетой на палочке о идеальные белые зубы. И как он оставался таким идеальным с таким питанием? Сугуру идет рядом, спрятав руки в карманы, чтобы Годжо не удалось взять его за одну из них, боковым зрением следит за ним, тихо восхищается его грациозностью и красотой, но про себя. Они подходят к старому дереву и садятся просто на траву, оперевшись о него спиной. Их плечи соприкасаются, Сатору слегка отставляет ногу в сторону, чтобы прикасаться к бедру парня – идеально, невинно, то что нужно. — Тут спокойно, не помню, чтобы тут было так тихо! А знаешь… – Годжо резко разорвал тишину. — У тебя в голове всегда так шумно? – брюнет осматривается, никого не заметив, он позволяет себе закурить. Очень нагло, очень опасно, но только сигарета могла сделать этот момент еще более идеальным. Сатору кладет голову на плечо брюнета, тот сперва дергает им, но потом еще раз осматривается – никого, и не убирает. Было приятно, слишком приятно. Фонари кидают тень деревьев на асфальт, Сатору полулежа сидит, оперевшись головой о Сугуру, похрустывая леденцом во рту – он тоже чувствовал, что все идеально. — Скажи, – Годжо начал шепотом, не поднимая головы, – как ты думаешь: я красивый? Сугуру не шевелится, внутренне сжимается. — Что? Он удивленно приподнял брови. Человек, который не прожил еще такого дня, чтобы самостоятельно не упомянуть о своей красоте, спрашивал о таком. Человек, на которого каждый день кто-то смотрел с обожанием и открытым ртом. Как глупо. Как странно. Он нуждается в подтверждении собственных слов? А мало того, что Сугуру пялился на него по несколько часов каждую ночь и чуть ли то было не плакал от счастья? — Ты так смотришь иногда, – улыбается, словно играет с ним, – но никогда ничего не говоришь. Сугуру молчит, в голове тысяча мыслей. Значит, он замечал его взгляды полные обожания – как неловко. — Ты же сам знаешь, что ты… – он хмыкнул. – Выглядишь как катастрофа, от которой невозможно отвести глаз. Годжо поднимает голову, светлые волосы играют на его лице, он поворачивается к Гето и смотрит на него так близко-близко. — Это был комплимент? В твоем стиле? Брюнет опускает глаза, краснеет и этим сдает позиции: — Просто сказал, как есть, – он намеренно выпускает облачко дыма в светлое лицо, чтобы тот убрался подальше, пока Сугуру не превратился в розовую нежную фею, которую терпеть в себе не мог. — Спасибо, – альбинос отползает на несколько метров, укладывается на траву и смотрит на небо, – брось свою сигарету и иди посмотри! Тут так красиво, Сугуру-у-у! Он не любил кого-то слушаться, но послушался – тушит сигарету, встает, подходит к соседу и садится рядом. Долго смотрит, прежде чем лечь: растрепанные белые волосы, тонкая длинная шея, следы конфет на футболке, светлые красные пятна на щеках, взгляд – мягкий, невинный, теплый, абсолютно незащищенный. Сатору был прекрасным, назвать его просто красивым было бы пошлостью. Он был вышедшим из-под руки Микеланджело богом, которому хотелось поклоняться. Брюнет ложится рядом, рука его скользит по траве в поисках руки Сатору, и он хватается мизинцем за его палец, сжав что было силы. Так невинно и ласково, так, чтобы не быть пойманным. — Ты… не просто красивый, – заговорил он тихо, практически незаметно. — Что? – Сатору поворачивает голову. — Забей, – Сугуру качает головой не глядя. — Нет! Нет! – альбинос наклоняется над Гето, уже совсем близко и весело. – Что я? Скажи! Ну скажи! Сугуру-у-у, скажи! — Ты шумное существо, – он отталкивает его за грудь и тот падает назад на траву, – замолчи и лежи тихо. — Шумное красивое существо? — Катастрофически красивое, – Сугуру снова берется за мизинец Сатору. Уже увереннее. — Я тебя услышал, – тихо и счастливо. – Ты тоже очень красивый, Сугуру, я иногда смотрю на тебя и не верю, что бывают настолько идеальные лица. И как мне посчастливилось отхватить самого красивого парня в Японии? Даже не верится, что ты мой... Гето почувствовал лошадиную дозу эндорфинов, которая разносилась по его организму. Себя он считал не таким, каким был в голубых глазах. Они лежали под звездным небом, вокруг было тихо, слышно было только шум листвы. Сатору лежал, закинув одну руку под голову, а второй переплелся пальцами со смуглыми пальцами брюнета. Он периодически шуршал обертками в своем рюкзаке, забрасывая в рот конфеты, как топливо. Гето не смотрел на звезды, он смотрел на прекрасный профиль альбиноса, разглядывал его черты лица, чтобы навсегда отпечатать их в сознании, а потом его вид загородили липкие пальцы, которые расчесывали то шею, то щеки по очереди. Внутри все снова загорелось – нужно сказать. — Ты вообще что-то ел кроме этого дерьма? Или ты серьезно неделю ешь только сладкое? – слегка раздраженно, но слишком заботливо. Больше не было сил терпеть это. – Ты похож на долматинца! — Ты же не кинешь меня из-за моих пищевых привычек? – Сатору повернул голову на Сугуру и улыбнулся. – Я вот не против твоего курения, хоть от тебя и воняет, но… этот запах уже даже ассоциируется с тобой. Когда прохожу мимо валяющегося на земле окурка – вспоминаю своего Сугуру. — Из-за твоих пищевых привычек тебя кинет твоя поджелудочная, – он старался звучать сурово, но его губы предательски дрогнули. — Мы с ней просто не подходим друг другу! – недолго думая ответил он. Сугуру долго размышлял как стоит поступить, не перейдет ли он черту, но потом вспомнил слова альбиноса: “Ты – мое дело” – и твердо решил действовать. Сатору тоже его дело. — Я завтра сделаю тебе завтрак, и вообще… – он отпускает руку Годжо и накрывает лицо руками, делает вид, что трет его, но на самом деле прячет смущение. – Ты будешь есть нормально, ясно?.. Сатору улыбается еще шире. — А что в меню, шеф? – он забрасывает в рот сразу три карамельки. — Что-то нормальное: рис, яйца, суп, рыба, мясо, овощи, что-то вареное. Не сахарная вата. — Сахарная вата – это душа кулинарии! Еда из столовой – наказание от духов еды, я ее боюсь. Но твое есть я буду, – он достает пачку желеек и высыпает всю себе в рот, щеки надуваются как у хомяка. Раздражение. — Ты только что съел всю пачку? Сатору удовлетворенно жует, а следом глотает вязкую жижу. — Я всю жизнь мечтал о том дне, когда сам буду выбирать сколько будет сахара. Без мамы, без слуг, без “нельзя есть столько сладкого, Годжо Сатору”, – он широко улыбнулся, а потом улыбка спала. — Ты весь в пятнах, – Сугуру невольно протягивает руку и проводит по одному на бледной щеке, очерчивая контуры самым кончиком. – Это самоубийство. — На утро пройдет, всегда проходит – я же идеальный, – Годжо снова улыбается. – Сладкое самоубийство – даже звучит круто! – альбинос переворачивается набок и внимательно смотрит на своего парня. – Сугуру-у-у, а ты что, переживаешь? Гето скрещивает руки на груди и откровенно раздраженно выдает: — Нет, просто если ты сдохнешь, то мне снова подселят кого-то нового в комнату, а я уже научился тебя терпеть, – звучало как ложь и все это поняли. Сатору достает из рюкзака пирожное, медленно распаковывает его, после чего Гето безжалостно хватает десерт рукой и швыряет в кусты. — Ты только что убил моего друга, это была ванильная булочка с душой чистой, как у ангела, она кричит в кустах, слышишь? Страдает! – театрально вздохнув, Годжо падает на траву. — Так они еще и разговаривают с тобой? — Но ты кое-что забыл! – голубоглазый достает из рюкзака такое же пирожное. – Я всегда ношу запасное. — Ты невозможный. — Но твой, да? – Годжо широко улыбнулся, улыбка светилась под холодным светом луны. Тот самый вопрос, который он задавал уже так давно, но так ни единого раза не услышал того самого ответа. — Да, – впервые ответил Гето так, как хотел Сатору – вслух, а не про себя. – Мой. И Сугуру утонул в море своей влюбленности, теплые волны которого ласкали израненную душу, залечивая раны.

***

Годжо выходит из душа пританцовывая, подпевая что-то себе под нос – его тело просто не переносило статику и тишину. Он подходит к шкафу, где лежали его вещи на одной полке и запас сладкого на другой и… резко останавливается. Закрывает шкаф и открывает снова. Потом резко подходит к тумбочке у кровати и проверят там. Под кроватью. Снова в шкафу. Под подушкой. В рюкзаке. В столе. Ничего. — Нет, нет, нет, нет! – дрожащими руками блондин поднимает подушку еще раз. – Кто?! Кто?! – он резко разворачивается на соседнюю кровать, где с кривой улыбкой сидел брюнет и еле сдерживал смех. При этом глаза его были темными, а взгляд серьезным. – Ты… Это ты! Это ты украл мои сокровища! — Это не кража, – Гето звучал спокойно, словно врач, который говорит пациенту его диагноз, – это лечение. С тебя хватит. Ломка началась? Хорошо. Все наркоманы проходят через это. — Ты уничтожил их?! – Сатору широко распахивает глаза. – Маршмеллоу… и шоколадные грибы… мои крамольные рыбки… – сладкий привкус ноющей ностальгией заставляет застонать. Сугуру скрещивает руки на груди и распрямляет плечи, ощущая себя единственным взрослым в этих стенах. — Теперь эта комната – зона без сахара. Начинается твой детокс, сухой и радикальный метод, но точно действенный. Через три дня посмотришь на конфету – и у тебя будет дергаться глаз, – Сугуру, довольный собой, ухмыляется. — Ты не можешь! – Годжо начал подавать признаки истерики. – Это нарушения прав человека! Я почти совершеннолетний! — Не тогда, когда ведешь себя как семилетний. — Я не выживу! Мой организм работает на глюкозе! — Ты будешь меня благодарить, но сначала возненавидишь. Но после будешь благодарить. Следующие три дня ты без сладкого, пока из тебя не выйдет глюкозный демон. Я буду ходить за тобой, как привидение, и я знаю куда ты прячешь все свои “экстренные запасы”, я все проверил. Потом начинаем его постепенно вводить в твой рацион небольшими порциями, адекватными. То, как ты питаешься – это катастрофа. — Ради чего тогда жить? – Сатору театрально опускается на пол, но его сцена нисколько не задевает заботливого соседа. Блондин театрально вздыхает, но все равно уверен, что сможет обойти эти безвкусные законы. — Ради моего омурайсу. Завтра утром без сахара, и без твоих концертов, – Сугуру скрывается за дверью ванной. Почему-то это не раздражало. Сладкое Годжо Сатору любил больше всего на свете, но Гето Сугуру точно любил в десятки раз больше. А так ведь он проявлял заботу? Значит приятно, значит пусть переживает и заботится, а блондин завтра обязательно придумает тысячу способов как найти лазейку в новой системе питания и порадовать себя глюкозой. Сатору подходит к окну, широко его открывает и нюхает воздух – цветы уже отцветали на пять этажей ниже, запах ощущался отдаленно сладким, может хотя бы так сможет дотянуть до утра? Взгляд Сугуру он ощущает на спине сразу же, как тот возвращается в комнату. — Тебе психологически комфортно наблюдать за человеком, который, возможно, собирается прыгнуть из окна? — Если этот человек – это ты, и из-за конфет, то да. — Ты жестокий! – альбинос разворачивается к парню и неожиданно замечает его прямо у себя за спиной, Гето счастливо улыбается. Если Годжо может порадовать его мыслью о том, что он контролирует его питание, то пусть так и будет. Счастливого Сугуру он любил слишком сильно. – У тебя, кстати, очень неприятная улыбка, когда ты победил. — А у тебя зависимость. — А можно хоть сладкий поцелуй получить? Или сдохну до утра, – блондин наклоняется к своему парню и ждет дозволения, тот кивает. Поцелуй, ожидаемо, был еще слаще, чем килограммы конфет. Но, в отличии от дешевых разноцветных леденцов, вкус Сугуру ощущался дорогим и изысканным.

***

На часах уже было далеко после двенадцати, в комнате было темно, только лунный свет пробирался через шторы, разрисовывая комнату в серебряные полосы. Гето спал на спине, дыхание его было ровным, а Сатору – как торнадо в постели: то на один бок ляжет, то на другой, то на живот, то на спину, то назад. Его подушка упала, простыня под ним закрутилась. Брюнет открывает глаза и сердито смотрит на соседа по кровати: — Сатору, что с тобой? — Я не могу спать, я чувствую… как мое тело умирает… Я перед сном ем конфету, перед тем, как лечь на подушку… – альбинос театрально стонет, схватившись за живот. – Дай хоть одну... — Снова драма? — Легко тебе говорить, – он поворачивается к Сугуру, глаза у него блестят в темноте, как у котенка, который попал под дождь, – у тебя вены не помнят сахарный кайф. Я так не могу… Гето тяжело вздыхает, тянет руку через Сатору и берет со своей тумбочки зеленое яблоко, которое кладет блондину на живот. — Что это? – Годжо с опаской рассматривает фрукт на вытянутой руке, словно это был камень греха. — Это фрукт, они растут на деревьях. — Оно твердое, оно… зеленое… – обнюхивает, – оно не пахнет счастьем. — Максимум, который ты получишь. Или яблоко или ничего. Сатору отгрызает маленький кусочек, жует с лицом мученика, а когда не ощущает и намека на бурю вкуса, то имитирует рвотные позывы: — Яблоко не спасает, – он откладывает фрукт назад на тумбочку, – буду спать, может мне приснится, как ты голый в фартуке печешь мне печенье, – обиженно отворачивается от Сугуру и тогда тот неловко обнимает его за живот. Так бледный хотя бы перестал крутиться.