Я проклял тот день, когда впервые тебя увидел

Сугуру лежал на кровати в своей спальне, телефон был в руке, а на экране неотвеченные сообщения, которые он успел отправить за неделю: “Просто скажи, что добрался до дома” “Возьми трубку” “Прости меня, кот, давай еще раз поговорим, я очень виноват перед тобой. Я все объясню” “Возьми трубку” “Дай мне шанс все исправить” “Я не знаю, что мне делать, ты же не можешь игнорировать меня вечно?” “Прошу тебя, возьми трубку, Сатору” “Прекрати меня игнорировать, я так больше не могу” “Я не знаю, что мне делать” “На этом что, все? Ты бросаешь меня?” “Мог бы хотя бы сказать мне это в лицо” “Я скучаю” Никакой реакции в ответ. Просто игнор, сплошной, глухой игнор. Прямо как тот, которым он одаривал Годжо в начале их знакомства – возможно это карма? Сугуру не разбирался в том, как это работало, но если он и должен был понести наказание за содеянное ранее практически идентичное издевательство – это было справедливо. Первые два дня он думал: “Обиделся, даст мне повариться – и напишет”, но не написал. Сугуру начал звонить, но так ни разу никто и не взял трубку. Без Сатору даже родной дом, в котором он вырос, ощущался чужим и пустым. И почему только тогда, когда он полностью теряет его, то начинает понимать всю ту ценность? Тишина не была приятной, она давила на уши похуже криков. Пространство в кровати заставляло чувствовать себя одиноким, и даже в жаркие летние ночи этот холод ощущался как что-то неправильное. Телевизор с приставкой служил напоминанием о том, что было и как, а игры без Годжо уже не казались и близко такими веселыми. Гето посмотрел на время – было за полночь, значит можно позволить себе наглость. Он взял пачку со стола и вышел на улицу, чтобы покурить – все равно мама на смене. Он набрал новое сообщение, пока свинцовые ноги плелись по полу: “Я не сплю, если ты читаешь, то отправь хотя бы точку”. Отправил. Но в ответ ничего. Сугуру уже не боялся того, что Сатору был злым, теперь он боялся, что его альбинос стал безразличным, перестал быть его, и это было куда страшнее. Еще хуже этого была одна только мысль о том, что Годжо мог не вернуться к началу семестра. Кто знает, на какие уловки он пойдет, как сильно будет умолять отца перевестись в другую школу или продолжить домашнее обучение. “Мама, ты помнишь адрес поместья Годжо? Скинешь мне?” – набрал он сообщение и спрятал телефон в карман, заполнив легкие густым едким дымом, который не принес того облегчения, на которое Гето рассчитывал. Если Сатору перестал идти к Сугуру, то он сам к нему пойдет.

***

Ворота высокие – кованый металл, украшенный семейным гербом, тем самым, что был на конвертах от отца Сатору. За ними – аллея, на которой он когда-то собирал листья, ровно такая, какой ее помнил Сугуру: с высокими туями, фонтанами, каменными статуями животных, прудом, идеальным газоном и тишиной, в которой даже ветер шевелился осторожно. Все до дрожи в коленках безупречное, глянцевое, неживое – картинка. Охранник высунулся из будки, глядя на подростка из-под кепки: — Чем могу помочь? Сугуру был немного растерян. В джинсовых шортах, с потрепанным временем школьным рюкзаком за плечами, в старой синей футболке, он чувствовал себя лишним, даже будучи за ограждением. Он еще раз глянул на камеры по краям ворот, на аккуратный аскетичный двор и собрался с духом, хоть богатство и душило его: — Я… к господину Годжо. Охранник сурово посмотрел на подростка и после паузы: — Господин Годжо отсутствует, – сердце пропускает удар, – он в командировке. — Я к Сатору, мы вместе учимся, меня зовут Гето Сугуру. Он не хотел говорить “друг” – этого мало, но точно не смог бы сказать – “парень”, язык бы просто не повернулся. Хоть это и была правда, хоть это и была трусость из-за которой Сатору сбежал, но он все равно не мог. Не сейчас. Не тут. Страшно. Охранник что-то быстро записал, следом начал кому-то звонить, бегло взглянул на экран и уже через какие-то считанные минуты он улыбался. Мягко. Тогда мужчина нажал на кнопку: — Юный господин ожидает, – он кивнул и ворота мягко раздвинулись. — Ожидает?.. – медленно повторил брюнет, не веря собственным ушам. Сугуру был готов караулить альбиноса под воротами, услышать очередное “нет”, “он говорит, что не знает вас”, но точно не думал, что его так просто пустят. — Вас проведут, – говорит охранник и рядом вырастает мужчина лет пятидесяти в идеально выглаженной белой рубашке и черных брюках с острыми стрелками. Казалось, что тот телепортировался – как можно было так незаметно и бесшумно подойти? У Сугуру под ногами – каменная дорожка, которая приведет его в самое сердце того, чего он больше всего боится – Сатору, в его настоящем мире. Там, где не было места Гето. Дом был не просто большим, поместье Годжо было другой планетой, маленьким городом. Фасад в классическом минималистичном стиле, растянутый на сотни квадратов, цвет дома точно поменялся с того момента, когда Сугуру был тут последний раз – белоснежный, что аж глаза болят. Пруд с карпами, огромная терраса, блестящие стеклянные стены, прислуга в идеальной форме без складок, которая молча расступалась перед Сугуру и учтиво кланялась. Он посмотрел на свое отражение в окне – какой же он чужой здесь. Его вели запутанными каменными дорожками в самую глубь двора, где на кресле-мешке под туей расположился юный господин. На небольшой стеклянном столике возле Годжо стоял чай со льдом, на альбиносе голубое кимоно, босая бледная нога выставлена на солнце, пока сам Сатору был в тени. Гето сразу заметил, что на нем другие очки – не те, что он дарил. Это отличие резало глаз, словно важная черта лица изменилась. Сатору. Живой. Целый. Красивый. С растрепанными непослушными волосами, свежим лицом с уже пожелтевшими синяками. Такой спокойный, такой красивый. Он даже не смотрел на гостя сразу, что заставило брюнета нахмуриться. Он много раз представлял их встречу, но сценарий неожиданно растворился, оставив за собой только тревогу. — Ты приехал, – сказал блондин, не поворачиваясь, линии его лица спокойные, идеальные, слишком статичные как для Годжо Сатору. Хотелось снова видеть гримасы, слышать странные интонации, услышать громкость сопрано на полную. Но на кресле-мешке была тень того, кого он так сильно любил. Затянулась тишина, только птицы иногда покрикивали где-то в саду. В горле – ком, на шее – невидимая рука, губы – слиплись. Опять нужно говорить, а он не может. “Не молчи! Не молчи! Не молчи!” – вопило подсознание, и Сугуру прокашлялся. — Это все? — Я… прости. Я был не прав. Я повел себя как мудак. Я сказал ужасные вещи и теперь жалею об этом. Я так не думаю, я просто… – и вновь голос пропал. Сугуру хотел ударить себя, встряхнуть, облить ведром ледяной воды, чтобы прийти в чувства, но слова закончились. Осталась только вина за содеянное, только страх перед будущим, который был до дрожи в коленках пугающим. Он не знал, что будет, если они с Сатору останутся вместе: как сложится их жизнь? У них никогда не будет детей, о которых Сугуру так мечтал, у него не будет свадьбы, о которой так мечтала мама, он не сможет рассказать друзьям с кем встречается, для всех навсегда останется холостяком, который делит жилплощадь с другом, не сможет взять любимого человека за руку тогда, когда захочет, будет вынужден оглядываться и бояться остаток жизни... Но Сугуру был готов на это, он был готов пойти против всего мира, жить в вечном страхе и стыде, только остаться с Сатору. Слова глухо падали на каменную дорожку, отдаваясь эхом в пустом саду. Альбинос затянул с паузой, сделал глоток чая, так медленно, никуда не торопясь, находясь в своей стихии, и только после этого повернул голову к гостю: — Тебе же было стыдно за нас. Что изменилось? — Было, но я больше не стесняюсь… того, кто я. Сугуру соврал. Не стал уничтожать остатки того, что уже и так было пылью под ногами, в ничто. Да, ему было стыдно за то, кто он, но Сатору он любил намного больше, чем себя, поэтому был готов жить в этом стыде всю жизнь. Годжо не улыбался, не комментировал, просто смотрел – его глаза не режут, как было в отеле, не палят, как было после избиения, они пустые. И это страшнее всего. Он поднялся и сделал к брюнету шаг, потом еще один и еще, когда Годжо оказался практически вплотную к гостю, то наклонился не пойми зачем – и Гето отшатнулся назад. Автоматически, даже не успев подумать. Так же механически он обернулся, чтобы проверить, нет ли лишних глаз. — Серьезно? Даже у меня дома? – Годжо наблюдал за ним с болью в глазах, в ответ на что Гето стыдливо опустил взгляд. – Зачем ты тогда пришел? — Я просто… – и слова снова закончились. — Да, да, ты боишься, ты не готов, тебе стыдно, у тебя свой темп, а я слишком тороплю, я грязный, ты грязный, неправильный, не такой как все – я уже слышал это тысячу раз, Сугуру, это стало моей мантрой, – перебивает его Годжо и начинает двигаться в сторону дома. – Иди. — Что? – Сугуру вздрогнул, он его выгоняет? — Иди за мной, в мою комнату, – Годжо останавливается на секунду и всего на мгновение его лицо снова становится привычным нежным, но это длилось всего ничего. – Ты же этого хочешь? Чтобы никто не видел, как ты говоришь со мной. А то еще что-то додумают... Тебе ведь так важно, что о тебе подумают незнакомцы. Годжо выглядел раздраженным, определенно был зол, он кидался и кусался, как маленький напуганный звереныш, но не выгнал. Хотя мог. А Сугуру не стал кричать, что его слова неправда. Гето шел за бледным парнем в голубом кимоно по огромному особняку, но смотрел исключительно себе под ноги – не было сил рассматривать роскошь и красоту, не было желания сравнивать свое никчемное существование с тем, что было частью жизни Годжо, все мысли были только лишь о Сатору и прощении, которое он так сильно хотел. Комната его парня (или уже бывшего) была ровно такой, какой он себе ее представлял. Огромные панорамные окна с двумя рядами штор – одними полупрозрачными и вторыми темно-синими бархатными, за которыми, вероятнее всего, можно было укрыться от всего мира и даже самый солнечный день превратить в темную ночь. Пол из черного дерева, отполированный до блеска – не хотелось запятнать его своими ногами. Тихо играла музыка, где-то точно была спрятана встроенная аудиосистема, но Гето так и не понял где. На стене огромная плазма, точь-в-точь такая же, как теперь была у него дома, только тут она выглядела уместной. Открытые полки с артбуками, редкими мангами в защитных пленках, грамоты и кубки – и где он смог столько добыть, если никогда не появлялся в обществе? Участвовал в конкурсах в приватной комнате? Письменный стол с глянцевым покрытием, а на нем ручка Montblanc в футляре – Сугуру не знал, что это, но был уверен, что стоит очень дорого. За открытой дверью просматривалась гардеробная, которая утопала в вешалках с брендовой одеждой в пастельной гамме – и это он видел только одну сторону комнаты. Кровать–остров. Широкая, низкая, с белым постельным бельем и тонким серым пледом. Сугуру стоял, не зная куда поставить ноги, пока Годжо спокойно сложил кимоно (с не присущей ему аккуратностью) на кресло, под ним была лаконичная черная майка и льняные штаны. Альбинос выглядел по-домашнему, свободно и недостижимо. Он сел на край кровати, взял в руки стакан с водой и пожал плечами, словно в голове вел свои собственные диалоги. Гето медленно шаркал за ним, сел на другой стороне кровати напряженный, как вызванный к директору школьник, но нужно было говорить. Нужно было выработать в себе навык – говорить. — Мне очень стыдно. Ты был прав – я испугался. И вместо того, чтобы держать тебя за руку – я оттолкнул. Я… не могу вернуться назад и не говорить этого, но хочу. А еще я не хочу потерять тебя. Мне страшно от одной мысли, что… на этом все. Сатору смотрел на пол, потом на стакан, но не на Сугуру. — Я знал, что веду себя как идиот, но не думал, что ты настолько… ненавидишь меня. — Я не ненавижу тебя. Хотел сказать больше, но язык обмяк. Сугуру любил его, он обожал его, он жил им, он питался энергией от Сатору, ничего ему не было так важно, как этот болтливый подросток. — Тогда почему так больно?! – только стоило голубым глазам подняться, как карие тотчас опустились. Стыдно. — Я… я привык все прятать – эмоции, страх, даже… нежность. Я привык считать себя дерьмом еще до того, как познакомился с тобой, но ты не такой. Ты не тот, кого можно спрятать, ты же… Ты же всегда блестишь. И я… я всегда чувствую себя лишним, всегда чувствую себя идиотом, я просто… боюсь. Я хотел быть осторожным, но я… жестокий, – речи давались Сугуру тяжело, он чувствовал больше, чем мог сказать, но не понимал, как сломать этот противный механизм. – Я чувствовал вину за то, что согласился пойти в этот клуб. Я чувствовал себя виноватым из-за того, что не смог тебя защитить – тебя побили, а меня не было рядом. Я испугался. Очень сильно. Годжо тяжело вздохнул, но не потому что простил, а потому что устал не прощать. — Я не хочу, чтобы ты стеснялся, когда прикасаешься ко мне. Никогда. Сугуру поднял голову, его глаза красные, но такие честные. — Можно… я попробую сейчас? Блондин долго глядел на него, возможно это несколько секунд так долго тянулись, но ощущалось, что прошли столетия. Как итог, Годжо согласно кивнул – еле-еле, но кивнул. Сугуру осторожно положил свою руку поверх бледных пальцев, сразу же стало так тепло и хорошо, так правильно. По телу пронесся электрический разряд. Сатору не отталкивал, но не брал его руку в ответ. — Я простил, – тихо, четко, только без тепла и той нежности, с которой он обычно говорил. Но этого Сугуру было достаточно – как снова вдохнуть после семи дней без кислорода, который заполнил каждую клеточку его тела собой. Без Годжо Сатору в его жизни была только дыра, и от этой зависимости было страшно. – Посмотрим что-то? – вдруг заговорил альбинос и за долю секунды уже улегся на гору подушек. – Только не боевик. И не мелодраму. И не что-то депрессивное, потому что я не готов слушать про чужую боль. И не комедию, потому что мне не весело. Это было не то, что было раньше, но было уже что-то. Это был первый шаг со стороны альбиноса и этого было достаточно, чтобы расслабиться. Сугуру легко улыбнулся, услышав классическую годжовскую тарабарщину, хоть еще и без того огня – это было уже что-то. — Выбирай. Сатору выбрал что-то легкое, абсурдное, старый японский фильм с бессвязным сюжетом, звуки наполняли комнату, но у Гето внимания к фильму было минимум. Он только думал, как ему лечь рядом – спросить или просто сделать? Как бы поступил Сатору на его месте? Брюнет начал медленно, колеблясь от нерешительности, двигаться ближе. Сначала положил руку возле Сатору, следом закинул на кровать две ноги, через несколько минут молчания решился лечь, так же медленно и тихо. Он лежал боком, спиной к краю кровати и лицом к альбиносу – остались какие-то полметра между ними. Хотелось прижаться, втискиваться в любимое тело, вернуть все, как было. А вот Сатору не двигался, что заставило Гето нервно сглотнуть. Тихо, медленно он протянул руку и положил ее на широкую грудь парня. Осторожно, легкие пальцы едва коснулись тонкой ткани. Годжо не отталкивал, и тогда Сугуру придвинулся ближе – голова уже была на плече, дыхание наконец-то начало успокаиваться и равняться с чужим дыханием. И только тогда Сатору положил свою руку поверх руки Сугуру. Без присущей ему нежности, а с осторожностью. Но главное, что без отвращения – этого было достаточно. Было ощущение, что он боялся снова довериться, но просто не выдержал одиночества. Неужели Сугуру был просто тем, кто первый попался на глаза, к кому Сатору привязался, как утенок, и в этом не было магии, не было правды? Фильм шел, экран светился, а в кровати было двое. Было тихо. Но наконец-то они были вместе и никто не убегал.

***

Телевизор давно выключился сам, из-за штор вливалось легкое свечение от садовых фонарей – мягкое и желтое. Оно падало на кровать, на плечи, на темные и светлые волосы. Сатору проснулся первым, открывал свои глаза медленно, тяжело – голова еще была мягкой после сна. Он несколько секунд не мог понять где он и что происходит, но когда ощутил тяжесть на груди, кого-то живого и теплого, то понял, что все в порядке. Это был его Сугуру – его голова у Годжо на колючей ключице, дыхание ровное, тяжелая рука перекинута через его живот. Блондин не шевелился. Лежал, слушал, как бьется сердце – свое и чужое. Его глаза медленно вылизывали парня: распатланные прилипшие к лицу черные волосы, припухшие веки, стиснутые губы, он точно даже во сне боролся с чем-то. Годжо еле-еле улыбнулся, так по-настоящему, впервые за неделю, которая была угнетающе тяжелой. Наконец-то его парень был на месте, наконец-то он был рядом. Сатору осторожно зарылся острым носом в черные волосы и прижал подростка поближе. Комната тихо дышала в темноте, под пледом лежали двое, такие теплые и живые. Гето начал ворочаться, крутить головой и морщиться, словно выплывал из-под толщи воды. Он медленно и осторожно распахнул глаза, как бывает после прекрасного сна – не хочется возвращаться в мерзкую реальность, но его правда оказалось сказкой. Он медленно поднял голову – лицо Сатору совсем близко, глаза открыты, голубоглазый тоже не спал. Они молчали, несколько секунд длинною в часы, Гето все ждал, когда же его балабол вновь начнет балаболить, но этого не произошло. — Ты все еще злишься на меня? – голос сиплый, Сугуру говорил шепотом. Сатору не сразу ответил, он смотрел в темноту, в какую-то точку за Сугуру, а потом повернул взгляд на него: — Нет. Простое чистое “нет”, но Сатору так не разговаривал. Это был не он, Годжо никогда не использовал предложения из одного слова. Казалось, что что-то в нем сломалось. Сугуру сглотнул воздух, впервые за последние дни от этого не больно, но пока все еще страшно. — Я хочу, чтобы ты запомнил одну вещь, – по-прежнему сверля взглядом черные глаза. – Мы – нормальные. И любить – нормально. И никому не должно быть дела до того, кого мы любим. Никто не будет нас судить за то, кого мы любим. — Сат… — Слушай, – перебил он сурово, – мир может быть гнилым и грязным, но если мы сами начнем считать себя грязью – они победили. А я не собираюсь проигрывать. Я же сильнейший, – последнее он сказал с легкой полуулыбкой. Сугуру закрыл глаза, слезы были где-то на грани, но он не дал им прорваться. Только лишь плотнее придвинулся к Сатору, касаясь губами его ключицы. Каким же он был мудрым, взрослым не по годам и глупым ребенком одновременно. Невероятный, многогранный, добрый, открытый и… все еще его. Полный сюрпризов, несмотря на всю свою открытость, ранимый, несмотря на всю свою самовлюбленность. Так сильно и искренне влюбленный в скромного парня, несмотря на всю свою волшебность. — Я люблю тебя, – тихо прошептал Сугуру в белую идеальную кожу и услышал, как сердце Годжо Сатору забилось сильнее. Эти слова вылетели сами, брюнет не планировал, не искал "подходящий момент", а просто сказал. Блондин хотел бы высечь у себя на груди эти слова, он бы хотел слышать это каждый день, но слаще всего этого было лишь то, что Сатору верил, что это была правда. Теперь он не просто чувствовал себя любимым, он знал, что был любим. — Я так давно мечтал это услышать, – по телу Годжо промчалась заразная вереница мурашек, которые уже были и на смуглой коже. — Я хочу поцеловать тебя, – неуверенно пробормотал Гето, как будто был хоть минимальный шанс услышать отказ. — Ну так целуй, – на выдохе выдал альбинос, и последняя стена пала. Сугуру поднял глаза, долго смотрел на Сатору, долго решался пошевелиться и потом собрался с силами, протянул руку и коснулся кончиками пальцев фарфоровой кожи на щеке. — Я люблю тебя, Сатору. — А я люблю тебя. Гето привстал, медленно наклонился и очень осторожно поцеловал Сатору. Так нежно и тепло. Так долго. Годжо ответил, в этом поцелуе было прикосновение душ – слишком долго они были друг без друга, слишком изголодались их души и… тела. Смуглые руки находят тело, скользят по голым плечам, впиваются короткими ногтями в кожу, заставляя стонать в губы. Он прикасался так осторожно, словно боялся испортить магию. Сатору же придерживал парня за спину, так нежно и аккуратно, не переходя границ. — Я хочу, – Гето дрожал от стыда, переживаний и чего-то нового, ранее ему неизвестного. Такого большого и уверенного “да”. — Уверен? Сугуру смотрел ему прямо в глаза, голубые светились даже в полумраке, особенно после услышанного. — Да. Я хочу тебя. Хочу… нас. — Хо… хорошо, – Сатору выдохнул, кажется с его плеч свалился огромный камень и он наконец-то смог свободно дышать. Блондин поцеловал его снова, но на этот раз глубже, увереннее, а между поцелуями мягкие слова: – Все хорошо, мы никуда не торопимся. Только то, что ты хочешь. Нас никто не видит. Комната закрыта. Тут только ты и я. Только мы. Ночью в доме никого нет. Сугуру краснел, задыхаясь от страха и неуверенности, но он не хотел, чтобы это в очередной раз стало препятствием. — Я ничего не знаю. Я… боюсь что-то сделать не так. Пока кто-то краснел и стеснялся, кто-то счастливо улыбался. — Ты уже делаешь все так, – Сатору медленно снял с брюнета футболку, дыхание его сбилось, когда он отчетливо увидел перед собой играющие при слабом свете мышцы, когда под пальцами почувствовал их тепло. Он освободил себя от майки, сорвал одним махом штаны с трусами и ждал следующий шаг от Сугуру. Напряжение в комнате росло, карие глаза скользнули в сторону – прямо было слишком страшно. Брюнет сглотнул и освободил себя от шорт, Годжо прихватил его за резинку от трусов и потянул вниз. – Я уже все видел. Не бойся, я… Я не эксперт, но я постараюсь сделать все правильно. Если… Если ты почувствуешь, что что-то не так – говори. Ладно? Мы в любой момент можем остановиться. Они сидели друг перед другом на коленях, голые не только телом, но и душой, глубоко дышали, стараясь подготовиться к тому, к чему невозможно подготовиться. Сугуру долго смотрел на парня, в голове у него точно было слишком много мыслей, но, не способный больше бороться со своим возбуждением, он избавился от белья, откинув все страхи: — Ты идеальный. — Я знаю, – Годжо навис над брюнетом, прижав его всей тяжестью своего тела к матрасу и снова поцеловал. Поцеловал жадно, поцеловал так, как в последний раз. Он опустился влажной дорожкой по подбородку, очертив линию челюсти языком, долго и жадно вылизывал смуглую шею, все боясь услышать то самое – “стоп” или “хватит”, но этого не было. Их тела прикасались, вдавливались друг в друга, дыхания сбивались. Он чувствовал, как нервничает Сугуру, ощущал напряжение во всем его теле и он точно был готов остановиться в любой момент – не соврал. Смуглые руки скользили по бледной спине, вырисовывая там узоры, а потом впивались в нежную кожу, они дрожали, ладони были мокрыми. Сатору же пытался выглядеть уверенно за двоих, но его руки дрожали не меньше. И тогда первое прикосновение – серьезное, прямое, горячее. Сатору сжал член Сугуру в своей руке, скользнул по всей длине, нежно приласкав взмокшую головку большим пальцем. — Сато… – начал брюнет, но оборвался, так и не договорив имя до конца, отчего Годжо пробил электрический разряд – зрачки расширились, пальцы сжались. — Назови меня так еще, – альбинос опустился поцелуями по груди, зависнув у левого соска, пока его рука так неуверенно ласкала чужой член. – Пожалуйста… — Сато… – Гето покраснел, руки сами собой поднялись, чтобы закрыть лицо, но Сатору не позволил. — Не закрывайся, пожалуйста, – он звучал нежно и встревожено. Сугуру послушался, руки упали на матрас. Когда светло-розовые губы наконец-то коснулись члена, то Сугуру закатил глаза, подавившись собственными чувствами, и с его губ сорвался тихий стон. Язык Годжо был ловкий, а рот оказался… глубоким и горячим. — Ты правда этого хочешь? – всего на секунду оторвавшись от минета, он так и держал его член в руке, а приоткрытый рот навис над розовой головкой. Сугуру смог только лишь сухо кивнуть, не способный говорить. – Ладно, я… продолжу. И он снова прильнул губами к его члену. Это было не про идеальную технику, это было не про то, как сделать все правильно, это было про настоящую близость. Про то, как они впервые решили быть вместе по-настоящему, по-взрослому. Когда Сугуру уже был на пике, Сатору резко оторвался, приподнявшись на вытянутых руках над голым брюнетом. — Я “поведу”? – альбинос неуверенно облизнулся, продолжая выглядеть как павший с небес ангел, с настоящим дьявольским огнем в глазах. – Мы просто никогда не обсуждали техническую сторону… — Сатору, – брюнет сглотнул и отвернулся, щеки его раскрасневшиеся, дыхание сбитое, – просто… сделай все. Ладно? Сугуру никогда не думал о том, как это должно происходить. Никогда не представлял и не фантазировал, не видел влажные сны, всегда было слишком стыдно, всегда боялся даже думать об этом, а потому, если кто-то и должен был руководить всем процессом, то только Годжо. — У меня есть смазка, – альбинос привстал, потянулся к тумбочке, но сперва словил на себе недовольный и встревоженный взгляд. – Я ни с кем не спал, и не собирался ни с кем кроме тебя это делать! – ощутив проблему без комментариев. – Просто… для дрочки! Мне было без тебя одиноко! Это мой первый раз! Честное слово! – оправдания звучали смешно, но Сугуру было слишком тревожно, чтобы улыбаться. — Умолкни, – Гето перевернулся на живот, упершись лицом в подушку. Спрятался. Так лучше. — Сначала… сначала нужно… нужно чтобы ты расслабился… – впервые в жизни Сатору было так сложно говорить, – но… может быть больно… я… я постараюсь, чтобы не было больно… – Годжо ткнул указательным пальцем в смуглое бедро и Гето заметно вздрогнул. – Можешь… немного расставить ноги? Брюнет тихо послушался. Годжо пробрался между мускулистых бедер партнера и замер, как у него часто бывало перед витриной со сладким. Слюна выделяется все активней, хочется схватиться за все и сразу, но здравый смысл намекает, что нужно держать себя в руках. — Мне нужно растянуть тебя, чтобы… – он сглатывает, нервничает, хоть и мечтает выглядеть уверенным, – чтобы тебе не было больно… чтобы… чтобы тебя не травмировать… А Сугуру все молчал, не шевелился, даже не дышал. — Ладно, я тогда… сначала один палец, хорошо? А ты скажешь, если что-то не так, я… – и альбинос замолчал. Нервишки пошаливали, он так много раз в деталях представлял этот момент, но когда дело дошло до процесса, то растерялся. Голова кружилась – там была вата, пока сердце колотилось, как сумасшедшее. Он начал забывать все то, что видел в порно, все то, что читал в литературе, которую попросил у Мио, все, что читал в интернете – нельзя было медлить, пока от вида задницы Гето Сугуру он не забыл, как его зовут. Годжо обильно смазал длинный указательный палец смазкой, начал выливать ее между сжатых смуглых ягодиц и тогда провел между влажным пальцем. – Я… вхожу, хорошо? – и делает это, делает медленно, не торопясь, стараясь дать возможность мышцам привыкнуть, но партнер никак не реагировал – молчал как рыба, только лишь периодически дрожал и выдавал какие-то тихие стоны в подушку. Но и этого было достаточно, чтобы пятьдесят процентов крови из тела Годжо Сатору прилило в член, тот начал болезненно пульсировать от перевозбуждения и стресса. Альбинос медленно вводил палец все глубже, периодически останавливаясь и стараясь уловить хоть какую-то реакцию, но когда не дождался ответа, то заговорил: – Тебе хорошо? Все хорошо? Больно? Тебе не нравится? Остановиться? — Нормально… – тихо пискнул Гето, по-прежнему пряча свое лицо в подушке. Сатору дрожал от нетерпения и страха, одновременно пуская слюну от удовольствия и желания. Его движения были плавными и медленными, четкими, практически механическими. Когда палец входил все легче, то захотелось накинуться на Сугуру, вставить ему член до основания, пока не услышит криков, но Сатору держался. Сегодня он не алкоголик в пивнушке, а изысканный дегустатор вин: смочил рот, насладился букетом вкуса – сплюнул, чтобы не потерять голову. — Теперь второй, – блондин сглотнул, добавил еще лубриканта и осторожно начал вводить средний палец в Сугуру, брюнет подпрыгнул на месте, а для Сатору это по-прежнему было загадкой – что это значит? Ему хорошо? Или плохо? Или страшно? – Как тебе? Больно? – Годжо то замирал, то медленно двигался снова, в голове у него был какой-то шум, а к пальцам добавилась природная вибрация из-за дрожащих рук. — Все нормально, – и снова тихий уставший вдох. Альбинос уже давно покрылся горячим потом, тот обильно стекал по его спине, увлажняя простыни на идеальной кровати. Движения по-прежнему были медленными, осторожными, он был готов не спешить и продлить это хоть на всю ночь – столько, сколько будет нужно. В любой момент готовый услышать отказ и остановиться, он старался запомнить каждое мгновение, намотать на пленку своей памяти все – горячее влажное тело, с полным комплектом идеальных мышц, копну черных волос, что водопадом падала с головы, в которой было слишком много мыслей, на подушку, то, какой Сугуру был внутри – податливый, мягкий, горячий. Сатору медленно опустил голову, кончики его мягких волос щекотали поясницу молодого мужчины, он продолжал постепенно двигаться пальцами, пока его губы осторожно целовали спину Сугуру, он хотел почувствовать, как его мышцы расслабляются, ощутить, как он тает под ним, стонет, удовлетворенно шепчет “Сато”, но Гето был нем, а тело его было напряжено, словно каждая мышца окаменела в болезненном спазме. Сатору много раз представлял себе этот момент – не меньше трех раз в день, со всеми деталями и мельчайшими подробностями, с того самого дня, как понял, что влюблен – но ни в одном варианте не было гнетущей тишины. — Давай в другой раз… – Годжо только начал медленно вытягивать пальцы, оставив последний поцелуй на копчике, но за его кисть быстро схватилась потная ладонь, сжав ее до хруста. Ничего не объяснив, ничего не попросив вслух, просто не дал выйти. — Третий, я тогда ввожу три, ты готов? Да? – Сатору замер, свободной рукой массируя ягодицу парня, который, по всей видимости, втайне от него дал обет молчания. Его разрывала страсть, интерес, похоть, ему так хотелось наброситься на Сугуру, как на игрушку, но он изо всех сил сдерживал все свои порывы и старался поступить правильно. Он добавил еще смазки, не понимая сколько ее нужно, переживая, что то ли ему не хватит позже, то ли ее слишком мало сейчас, он обильно добавил еще, размазывая скользкую жидкость между пальцами. Идеальные пальцы поглаживали сжатый сфинктер, мечтая, чтобы Сугуру сказал что-то, выдал стон, чтобы он понимал, что делать дальше, но – ничего. Годжо плавно ввел три пальца, замирая каждые пройденные несколько миллиметров, чтобы дать мышцам привыкнуть. — Я хочу видеть тебя, Сугуру, – тихо и смущенно прошептал блондин, неуверенный, может ли он что-либо просить в этой ситуации, когда уже и так получал все, о чем только мог мечтать. В момент их первого секса Сатору боялся все испортить еще больше, чем в обычной жизни. – Давай поменяем позу… — Нет, – резко отрезал брюнет, голос его был холодным, без эмоций, без какого-либо намека на удовольствие и страсть. Это было неправильно. — Сугуру, пожалуйста… — Продолжай, – приказал он таким тоном, словно Годжо убирал листья у него во дворе и отлынивал от работы – недовольно, немного агрессивно. Альбинос продолжал медленно двигаться, свободной рукой поглаживая смуглые бедра, те были каменными, пальцы старались запомнить каждый сантиметр идеального тела его идеального парня. — Давай уже, – послышался невнятный бубнеж из подушки. Было ощущение, что Сугуру хотел как можно скорее покончить с этим. Как пластырь – резко и грубо. — Если ты не хочешь… — Заткнись. — Хорошо, – медленно достав пальцы из Гето, он вытер пот со лба и дрожащей рукой взялся за возбужденный член, от одного прикосновения к которому бросило в еще более сильный жар. Сатору был уверен, что может кончить в любую секунду после проделанного. Все еще не успеет начаться, как сразу же закончится. Лубрикант выливается, руки дрожат, сердце стучит где-то в глотке, а перед глазами все плывет. Неуверенный и смущенный, он упирается чувствительной головкой в сжатое колечко мышц, старается протиснуться глубже – постепенно и медленно, мечтая не нанести вред, а принести удовольствие, но слышит только тихое шипение. — Скажи – и я остановлюсь. В ответ – ничего. Он представлял этот момент много раз: представлял стоны, горячие вдохи, слышал свое имя из любимых уст, ощущал, как под его пальцами плавится горячая плоть, но на деле у него было что-то типа секса с очень дорогой реалистичной секс-куклой. Он двигался мягко, медленно, постоянно останавливаясь, чтобы Гето привык. Чем глубже он входил в Сугуру, тем сильнее кружилась голова, тем сложнее было соображать. Хотелось быстро протолкнуться вперед, сделать несколько резких фрикций, после которых он сможет так сладко и бурно кончить, хотелось схватиться за длинные черные волосы и дернуть парня на себя, заставить прогнуться в спине и подать хоть какие-то признаки жизни. Годжо машинально шлепнул брюнета по ягодице, так неумело, и мягко, но это движение выбило у Сугуру остаток воздуха из легких, заставив его впервые громко вскрикнуть, после чего он прикусил зубами подушку. — Нравится? – альбинос еле боролся с одышкой, почувствовав, как мышцы Гето во время столкновения ладони с его горячей кожей сначала сильно напряглись, а следом расслабились. – Не молчи, я хочу знать, – Годжо наклонился, поцеловал шею, обдавая своим горячим дыханием кожу. — Угу… – только лишь смог буркнуть Гето. — Тебе больно? — Все нормально, – Сугуру сглотнул. – Ты можешь прижаться сильнее?.. Брюнет говорил тихо, казалось, боясь, что даже Сатору сможет его услышать. — Слушаюсь, – Годжо входит глубже в смуглое тело, упирается тазом что было силы в его твердые ягодицы, брюнет начал дергаться под его весом. – Так? Тебе хорошо? Нравится? Так тебе нравится? — Угу, не двигайся… – Сугуру громко дышал. – А… – и снова тихий стон лицом в подушку, но Годжо так и не понял, что это означает. — Пожалуйста, Сугуру, я так хочу тебя видеть, давай поменяем позу? Я хочу тебя видеть, Сугуру, ну пожалуйста, – Годжо вжимался в брюнета изо всех сил, целовал его шею, нервно подрагивал от страха и симфонии новых ощущений. – Если ты продолжишь меня сжимать, то я прямо сейчас кончу, пока все еще даже толком не началось… А я хочу, чтобы ты кончил первым... Ты же хочешь, да? Нужно же чтобы оба кончили? Но Гето не ответил, продолжил выдавать какие-то непонятные булькающие звуки в подушку – смесь стонов и мычания. — Тебе хорошо? – бледные руки аккуратно развернули голову подростка, чтобы хотя бы видеть его лицо, пусть профиль, край глаза – хоть что-то, с него уже хватит темного затылка. – Не больно? Можно двигаться? Я продолжаю? Так и не дождавшись ответа, он приподнялся, просунул руку под живот молчаливого парня и поставил его на колени, продолжая прижиматься сзади. Бледная рука скользнула ниже по животу, уже более уверенно ухватившись за член Сугуру он провел по нему несколько раз вверх и вниз. — Так хорошо? Может так лучше? Тебе так нравится? Как тебе раком? Так лучше? – Годжо целовал спину брюнета, не двигая ничем кроме руки, даже дышать боялся, чтобы не навредить. Он был на пределе, еще один глубокий вдох, еще одно движение – и он кончит. — Сатор-р-ру… – практически промурчал брюнет и Годжо накрыла очередная волна экстаза, сродни той, что накрывала каждый раз, когда он коротко думал о том, что все происходящее правда, – ты можешь заткнуться хоть ненадолго?.. Идеальная не идеальная картинка резко треснула и осколками разлетелась по полу. — Эй! – альбинос нахмурился, вытер каплю пота со лба. – Как ты мог испортить такой момент?! – Сатору медленно вышел из парня, убрав от него руки, а тот только удивленно вскинул брови. – Переворачивайся! Раз не нужно быть нежным, то я буду грубияном как ты! – ухватившись за широкое плечо, слегка обиженно, Годжо резко развернул его на спину, и тогда наконец-то смог рассмотреть все, что так хотел, но точно не то, что ожидал увидеть – напуганные, смущенные, но такие счастливые глаза, полные слез. – Сугуру, настолько больно? – Годжо наклонился поближе, начал осматривать парня, он вытер рукой мокрые дорожки на щеках, готовый убить себя сотню раз за каждую слезинку. – Прости! Прости! Очень больно? Я что-то сделал не так? Давай не будем, я… — Нет, просто… – Гето сглотнул и улыбнулся: оголив зубы, он редко так улыбался. – Все в порядке, ты все делаешь… Правильно… Карие глаза блестели не только от слез, в них было что-то такое счастливое и теплое, что раньше никогда не появлялось в ответ на обожание в голубых, что-то такое, чего Годжо раньше не видел по отношению к кому-либо и чему-либо в жизни Сугуру. На смуглых щеках был виден румянец, грудная клетка вздымалась от глубоких вдохов и выдохов, тело периодически подрагивало. Нет, все происходящее было для него не сухим "нормально", которым он все описал. Там было волшебство, там был тот самый "момент", который чувствовал и он. — Почему ты плачешь? — Мне просто хорошо, – он обвивает альбиноса длинными сильными руками и прижимает к себе. Такой простой ответ, но такой правильный. — Пожалуйста, не молчи, я так… Я так волнуюсь… – Годжо прикусил губу, уже порядком уставший быть сильным за двоих. — Хорошо, хорошо, Сатору, – Сугуру поцеловал бледную щеку, и у парня по телу скачет табун мурашек в ответ. Нежная дорожка поцелуев повела от щеки к губам, на которых он оставил не меньше десятка таких сладких. – Не буду, обещаю. Я тоже волнуюсь. Очень волнуюсь. — Тогда я вхожу назад? – Годжо был весь мокрый, по бледному лицу катились соленые капли пота, собираясь у острого подбородка. — Угу, – так смущенно, раскрасневшись еще сильнее. — Ты что, стесняешься меня, Сугуру? – с легкой издевкой, но теплее обычного. Гето пытается отвернуться, но ловкие длинные пальцы не дают, тогда он отводит взгляд, но настойчивый блондин наклоняется настолько низко, чтобы был виден только он. В этом жесте был весь Сатору – заполнял собою все пространство любой ценой. — Да, очень, – честно признался брюнет. — Все хорошо, не стесняйся меня... Все хорошо... Немного поднимись, – альбинос затягивает под поясницу парня объемную подушку, согнув его ноги в коленях, – сейчас, секунду… Если что, ты говори, ладно? Годжо берет в руки свое возбуждение, его глаза мечутся от сжавшегося влажного колечка ануса до колом стоящего члена Сугуру, и он тихо постанывает. “Хоть бы не кончить сразу как вставлю” – думал он, вспоминая то, как Гето нравилось подкалывать его словом “скорострел”. Не хватало еще остаться в истории под таким прозвищем. Упершись головкой в смуглого парня, Годжо начал медленно проталкивать внутрь, стараясь не отводить взгляда от омута карих, которые в полутемной комнате выглядели практически черными. — Что ты чувствуешь? – еле-еле выдал из себя блондин, то и дело облизывая губы. Сам Годжо чувствовал, как кровать под его телом превращается в теплую морскую гладь, чувствовал, как воздух в комнате сменили крылья бабочек, которые щекотали кожу и душу. — Печет, – длинноволосый закинул голову, зажмурив глаза и поджав губы, – давление и… Остановись на секунду. — Я уже вошел наполовину, – Сатору скользит длинными пальцами по смуглому бедру, касаясь периодически подрагивающего чужого члена, ощущая пульсацию внутри Гето. Он схватил член парня в кулак, проскользил по нему вверх-вниз, поглядывая то на его хозяина, то на зрелище, которое перед ним открывалось. Когда он почувствовал, как Сугуру расслабился, то без лишних слов двинулся вперед. Если Сугуру не научился говорить, то Годжо научился читать его мысли. Годжо вел мягко, не торопясь, слушая каждый вздох, обращая внимание на каждое вздрагивание партнера, на изменения в мимике лица, на интенсивность дыхания – он так хотел сделать ему приятно. — Сато… Сато… – только лишь невнятно повторял Сугуру, ощущая, как сильные бедра вжимаются в его тело. Небо было спокойным, за окном была мертвая тишина, но внутри комнаты Сатору взрывались звезды. Сугуру то и дело закатывал глаза, утопая в новых ощущениях, пытаясь привыкнуть и выудить из них сладость, ощущая всю интимность и волшебство момента. Момента единения, когда больше не было никаких “ты и я”, теперь только “мы”.

***

Первые солнечные лучи пробивались через окна в комнату, осторожно выстеляясь по простыням, по полу, по голому плечу Сугуру, который был наполовину завернут в одеяло. Сатору уже давно не спал, не мог вспомнить, спал ли вообще или всю ночь смотрел на то, как его любимый мирно, с красными щеками и довольной улыбкой сопел рядом. Альбинос лежал на боку, подперев голову рукой, и наблюдал, пока вторая лежала где-то в районе сердца. Его глаза – растворившееся небо, они блестели, но за ними была нотка тревоги, которую он скрыл, когда карие распахнулись. — Давно не спишь? – Сугуру начал медленно моргать, постепенно просыпаясь, почувствовав как кто-то смотрит. — Ты… очень красивый, когда еще не успел решить, жить тебе с этим стыдом или убегать, – альбинос резко убрал руку, которой держал себя за грудь – слишком дерганно, чтобы не привлечь к этому лишнее внимание. Гето хмурится. — Замолчи, кот. А Сатору только шире улыбнулся, приподнялся на локтях, провел пальцем по смуглой скуле и хитро сощурился. — Не-е-ет… – начал тот дразниться. – Ну давай все вспомним! Первое – ты так трясся, что я думал, что началось землетрясение! — Сатору. — А потом… О-о-о… Мое любимое! Когда ты кончил, то ты издал звук, как PlayStation, когда включается… — Годжо, замолчи! – бурчит Сугуру и резко натягивает одеяло на голову. Бежать было некуда, оставалось только умереть от стыда. А Сатору смеялся – он счастлив, по-настоящему, радостно. Тыкая пальцами в пушистое одеяло он продолжал: — А еще когда ты сказал “ты мой”, то сжался, как кот, который услышал, как открывается консерва. — Я тебя убью, – слышно приглушенное из-под одеяла. Годжо придвигается ближе, ложится сверху одеяла и обнимает парня что было силы, так, что косточки хрустят, дышать становится чем-то невозможным, а перед глазами начинают плыть краски. Он его обожал, как живое произведение искусства, Сугуру был ему необходим не просто как его человек, а как божество, которому можно поклоняться. — Убей, но после завтрака, скоро будет готово, – Годжо не мог прекратить хихикать, – мой первый раз был с самым горячим парнем в Японии! Я… Я еще никогда не был так счастлив, – его голос звучал все серьезнее и тише, пару раз прокашлялся и снова – глупая улыбка. Сугуру медленно выглянул из-под одеяла, его щеки – темно-розовые, а в глазах какое-то свечение. Он тоже был счастлив. Не умел показывать это так, как умел Годжо, но чувствовал не менее красочно. — Я люблю тебя, Сугуру. Давай позавтракаем, а потом – еще раз повторим все. Хочу трахнуть тебя при дневном свете. Карие распахнулись шире. — Ты болен, Сатору... — Кажется, я подсел, – он срывает с Гето одеяло и впивается в него горячим поцелуем. Таким, каким обычно не целуют по утрам. – Я не дотерплю до завтрака, я хочу войти в тебя еще раз, прямо сейчас... Сугуру, внутри тебя так тепло и уютно… Хочу, чтобы ты кончил для меня... — Ты был создан, чтобы издеваться надо мной? – Гето отворачивается и немного хмурится. Бежать некуда, теперь ему придется жить, слушая подобное. — Я был создан, чтобы сводить тебя с ума, – он нежно целует смуглую шею, следом плечо, в которое впивается зубами так, чтобы оставить отметину. — Сатору, сейчас утро… На белых простынях – они, тела прижаты, дыхание все учащалось, Годжо целовал так, словно Сугуру – самое желанное в его жизни и еще немного – он загорится от этого желания. Помешанный, влюбленный, счастливый. — Ага, лучшее время для утренней практики! Подкрепить теорию, – он все еще целует, то нежно, то с ноткой своих похотливых намерений. – Разве ты не хочешь? – его рука скользит по торсу брюнета, очертив идеальный твердый живот, он проводит ею по члену, обрадовавшись, что на парне нет белья, и довольно хмыкает, обнаружив стояк. Его движения уверенные, игривые, а пальцы на удивление холодные. – Хочешь... Хоть и краснеешь. Я чувствую, что хочешь, твое тело меня не обманет! — Просто сейчас так светло… – Сугуру краснеет еще сильнее, отворачивается на секунду, но альбинос тянет его за подбородок назад, наслаждаясь смущением. Он целует горячо еще раз, а потом еще и еще, пока его рука дразнит Гето, то проводя по члену, то играясь с кожей на внутренней стороне бедра. — Привыкай, что тебя будут каждый день любить с наглостью бога, – Годжо целует губы, следом шею, то кусает, то всасывает нежную кожу, а потом резко отрывается и выравнивается, поморщившись. Это лицо Сугуру уже видел – рассредоточенный взгляд, губы сиреневого оттенка, лицо вытянутое, желваки напряжены. В голове у Годжо послышался звон, а потом резкий хлопок где-то под ухом. — Что? – Сугуру все никак не мог привести дыхание в норму, он сел рядом, заправив длинные пряди за уши, но альбинос молчал. Уровень тревоги резко подскочил до максимума. Рот Годжо слегка приоткрылся, он пытался что-то сказать, но вышел только рваный вдох, бледная рука вжалась в тело где-то в районе груди, она вдавливается растопыренными пальцами все сильнее, а следом его глаза становятся туманными. Тяжелое тело обмякает и валится на бок, плотно прикрыв глаза. — Сатору, не смешно! – недовольно хмыкнул брюнет и повел бровью, но когда парень не отреагировал, то сердце в груди заколотилось чуточку быстрее. – Сатору? Сатору?! Воздух был еще горячим, тело было уставшим и сонным, но уже не было так сладко. На место штиля пришла огромная буря, разрушив все то чистое и прекрасное, что было до нее. — Сатору! – Сугуру перевернул спокойное обмякшее тело на спину. – Сатору! Сатору! Я сейчас кого-то позову! – он тряс его за плечи, испугавшись, только начал вставать, как вдруг его слабо схватили за руку. — Погоди… – еле-еле пробубнил Годжо, стараясь разлепить склеенные веки, но ничего толком не выходило. На это шло слишком много сил. — Сатору? Что с тобой? Я кого-то позову! — Не… не… надо, – он качал тяжелой головой из стороны в сторону и сделал глубокий вдох, хрип от которого отдавал у Гето в ушах еще очень и очень долго. – Давай… полежим… Сугуру медленно укладывается рядом, прижимает бледное тело к себе слишком сильно, словно мог упустить его, как будто Годжо мог выскользнуть в любую минуту и только руки его парня держали его тут. Он обнимал его напуганно и крепко, чтобы не потерять, пока дыхание альбиноса не стабилизировалось.

***

— Да что ты так хмуришься! Просто перенервничал! – Годжо отломил себе кусочек тоста и отправил в рот. Его лицо снова спокойное, движения как всегда медленные и размеренные, улыбка широкая. Но Сугуру кусок в горло не лез. — Ты за сердце схватился перед тем как упасть, – брюнет наклонил голову, пряча напуганное лицо за черной завесой волос. Но сейчас он не боялся выглядеть навязчивым и глупым. — Да я каждый раз когда тебя вижу, то сердце останавливается! А тут ты… такой голый и горячий… и мой! – Сатору легко рассмеялся, этот смех помогает расслабиться, но ненадолго. В голове начали прокручиваться детальные картинки, всплывать услышанные в детстве истории, и вывод появился сам собой: — Сатору, у тебя что-то с сердцем? — Что? У меня? – Годжо напустил удивление, такое искусственное, но Сугуру почти поверил. – Проблема есть: оно уже давно не принадлежит мне! Оно твое! – и рассмеялся, отпивая горячий чай. Чем больше он играл роль клоуна, тем больше обычно нервничал. — Ты утром тоже держался за сердце. — Я? — Когда я проснулся, теперь вспоминаю. — Что? Да не неси бред, все у меня в порядке с сердцем, – Сатору отрицательно машет головой и хищно смотрит на Сугуру, – просто вся кровь отлила в член, для мозга ничего не осталось – и он выключился. У меня же огромный, Сугуру! Представь сколько крови нужно! – Годжо ущипнул Гето за щеку, но тот и не думал улыбаться. — И ты бледный. — Сугуру, а когда я был не бледным? Я родился альбиносом, тон моей кожи по пантону где-то между оттенком “призрак” и “вечеринка в морге”, не накручивай себя! – Годжо толкнул смуглого парня в плечо. – Ну… я серьезно. Все хорошо. — Почему тогда ты держался за сердце? — Я не держался за сердце! Просто руку положил, – Годжо ударил себя рукой по груди, – голова сильно закружилась и все! Я за эту неделю практически не ел и не спал, я был в депрессии! Мое тело было истощено, моя душа была разорвана – и тут мне пришлось удовлетворять самого красивого парня в Японии! Это большая нагрузка и серьезная ответственность! – альбинос все шутил, но когда не увидел даже намека на ответную реакцию, то опустил плечи и придвинул свой стул поближе. – Ну чего ты, Сугуру? Со мной все в порядке, зачем ты себя накручиваешь? Карие глаза испуганно бегали по тарелкам с едой, но она не казалась аппетитной. Желудок был полон страха, для еды там места не было. — Я волнуюсь за тебя, я не хочу, чтобы ты… – Гето запнулся и посмотрел в голубые, – чтобы с тобой что-то случилось. — А почему должно? Я же сильнейший, ты разве забыл? – Годжо недовольно закатил глаза и вернулся к завтраку. — Мне мама в детстве рассказывала про твое сердце, не так как ты говорил: “был болезненный в детстве”, ты… ты не помнишь этого? Или ты не знал? Она говорила, что тебя таскали по кардиохирургам по всему миру и никто даже браться за тебя не хотел… – говорить это вслух было страшно, но Годжо только рассмеялся в ответ. — Серьезно? Такие обо мне ходят слухи? Надеюсь после этой ночи пойдут новые, – Годжо легкомысленно махнул рукой и надпил свой сладкий чай. – Ой, Сугуру, эти сплетни во дворце – десерт для прислуги, не бери в голову! Нормальное у меня сердце! – он улыбнулся, так как только он мог бы улыбаться после подобного. – Я же любимый сын вселенной! Гето тихо дышал, схватившись за бледную руку, как за якорь, который не позволял утонуть в бесконечных тревожных мыслях. — Пообещай мне, что если у тебя что-то болит, то ты обратишься к врачу. И не будешь это от меня скрывать. Обещай. Годжо снова закатил глаза. — А почему должно быть наоборот? — Я сказал: пообещай. — Если тебе так нужно это услышать: обещаю! У меня ничего не болит! Просто перенервничал и плохо спал! – Годжо тяжело застонал. – Ну я же сказа-а-ал! Сугуру-у-у! Я что, врал тебе когда-то?! Еще несколько молчаливых секунд карие сканируют голубые, опустив чужие темные очки пальцем на самый кончик носа. — Предположим, что я тебе поверил, – он откинулся на спинку идеально мягкого стула и наконец-то расслабился. – Если узнаю, что ты мне соврал – тебе конец. За воротами, где-то там далеко, был весь мир, проблемы, общежитие, страхи, но здесь и сейчас только они. И этого было достаточно.