С чистого листа

Мороз пробегал по коже, сковывая мышцы. Ни двинуться, ни моргнуть. Впереди — темное дуло глушителя, направленное точно между глаз. — Идеальных свидетелей не бывает, — крикнул голос из воспоминаний возмущенным присяжным. — Да кому он нужен, — вторил в голове грубым шепотом обвиняемый. Тогда его не было видно за плотной, непроницаемой шторой, но все в зале суда знали о чем дело. Тогда его включили в программу защиты свидетелей: перевезли в другой штат и сказали, что он в безопасности. Через три недели после этого ему ткнули ледяным дулом в мокрый и холодный лоб. Ведь, оказывается, он все же был нужен этим людям. И желательно мертвым. От смерти его отделял лишь один выстрел.

Бах!

— Учитель Пак! Учитель Пак! Тоненький детский голосок звал его уже в который раз, а за рукав мягко, но настойчиво дергали. Чимин проморгался, сбрасывая наваждение, и наконец-то увидел перед собой темные глаза-бусинки, полные любопытства. Он сидел в середине небольшого хореографического зала в окружении детей и, кажется, на мгновение слишком глубоко погрузился в собственные воспоминания. — Учитель Пак влюбился, — зашептались дети за спиной. — Смотри как подвисает! — Замолчи, Донсун-а! Он просто задумался. — Ничего подобного, моя нуна точно так же ни на что не реагирует, когда мечтает о Хаджун-хёне. Чимин улыбнулся и вскочил на ноги, совершив кувырок через себя, чтобы вызвать восхищенные возгласы маленькой публики. Эти детки, его ученики, легко могли поднять настроение или отвлечь от ненужных мыслей. Разучивать с ними танцевальные па, ставить им правильные позиции рук или ног было увлекательно, а их непосредственность всегда веселила Чимина. Поэтому он никак не ожидал, что звук взорвавшейся под окном петарды молниеносно унесет его в темное прошлое, откуда он возродился, как феникс, дважды. — Хэй, хэй, конец занятия, встали быстренько на заминку. Дети кинулись наперегонки на свои места, образуя два нестройных ряда. Чимин повернулся к ним спиной, наблюдая через зеркало, кто как старается двигаться под музыку. Это успокаивало. Наблюдать за тем, как с каждым занятием ребята понемногу становились более гибкими, а мышцы — более мягкими и податливыми. Он работал здесь уже полгода, и легко мог заметить изменения. Время летело слишком быстро. Всего восемь месяцев назад он начал свою новую жизнь как Пак Чимин. Учитель Пак Чимин — молодой и харизматичный танцор, приехавший после обучения из штатов. У него никогда не было старшего брата, и он ничего не понимал в финансах и аналитике, был далек от жестокого мира цифр, как человек искусства с тонкой и душевной организацией. Его жизнь плыла свои чередом без интриг и больших денег. Из всего этого набора, который Чимин заучивал два месяца, работая с психологами и штатными агентами министерства юстиций, была всего лишь одна правда — переезд в Корею из США. Все остальное — выдумка, безопасная и немного скучная новая реальность, в которой Чимин должен был учиться жить. Работа, дом, работа — и снова путь домой. Последнее хореографическое занятие заканчивалось поздно. За кем-то из учеников приезжали родители, за кем-то приходили бабушки, а кто-то убегал в элитные жилые комплексы через дорогу. Чимин всегда уходил только когда все его дети покидали школу, и, как это часто происходило, на парковке его уже ждали за рулем ослепительно красного автомобиля. Пожалуй, это было единственное яркое пятно в его нынешней жизни. — Приезжай за мной почаще, и в школе пойдут слухи, что ты мой богатенький любовник, — Чимин мягко хлопнул дверью, погружаясь в тонкий аромат цитруса, заполняющий пространство салона, и утопая в кожаном сидении. Если бы он знал ранее, сколько зарабатывают агенты из министерства юстиций Кореи и сколько государство вливает бюджета в эту отрасль, он бы торговался на более мощную финансовую поддержку для первого года программы. — Учитель Пак, Вы слишком себя недооцениваете! Они скорее всего уже так думают. Искренняя улыбка Хосока заставила улыбнуться в ответ. Несколько месяцев назад Чимин и подумать не мог, что с агентом, которого приставили к нему по программе защиты, могут сложиться теплые и практически дружеские отношения. Но вечерами, когда Чимин вспоминал о друзьях, оставшихся в штатах, и погружался в тоску, Чон Хосок оставался тем человеком, кто неизменно оказывался рядом и находил нужные слова поддержки. Это не входило в его профессиональные обязанности, он вообще мог не возиться с подопечным, но… сложилось так, как сложилось. Пожалуй, одной из ключевых деталей их совместимости оказался юмор. Они могли развеселить друг друга по щелчку пальцев, и Чимин это очень ценил. А еще Хосок приносил ему письма из прошлого. От брата, от друга детства, от матери, и, конечно же, извещения из суда о следствии. Он был той ниточкой, за которую было одинаково больно и необходимо дергать, чтобы не потерять себя. И каждая первая встреча в новом месяце сопровождалась: — Посмотри на заднем сиденье. Там лежал конверт. Беленький, хрустящий, с помятой бумагой внутри. Значит от брата. Только от него приходили такие безликие письма без каких-либо пометок. Чимин прислушался. Внутри ничем не отдавалось. Видимо, он уже привык к тому, что теперь их общение складывалось именно так, через синие чернила по желтоватой бумаге. Он убрал конверт в сумку: прочитает дома, когда будет один. Перед Хосоком это было делать некомфортно, слишком личное. Достаточно того, что содержание всех писем, которые Чон передавал подопечному, проверялось. Возможно, уже не так тщательно, как в первые недели, но все равно этот факт все еще был неприятной занозой. — Спасибо. Они доехали до квартиры Чимина, после того как пообедали в небольшой кафешке на углу улицы. Хосок решил не злоупотреблять гостеприимством, и, убедившись, что все в порядке, оставил парня одного. Впереди была ночь перед выходными, и Чимин серьезно задумывался над тем, чтобы посетить какие-нибудь увеселительные заведения. В штатах после тяжелой рабочей недели он был частым гостем некоторых клубов, где позволял себе снять маску финансового аналитика и расслабиться как просит душа. В Корее это было сложнее. После провала первой попытки исчезнуть с радаров преступной организации, необходимо было соблюдать осторожность и оставаться осмотрительным и неприметным. Но иногда хотелось выть от невозможности жить так, как он привык. Как ему хотелось. Понижение уровня жизни и уменьшение денежных трат, с учетом невысокой зарплаты — все было не таким уж сложным, в отличие от опустошающего и съедающего изнутри чувства одиночества. Чимин, сколько себя помнил, всегда был социально-активным человеком. Друзья в школе, во дворе, в университете, на работе. Везде, где бы он ни появлялся, ко многим людям свободно находил свой ключик к доверию. В прошлом не было место одиночеству, он всегда был окружен знакомыми, даже когда заваливал себя работой, просиживая ночи в кабинете. Здесь же так не получалось. Казалось бы — заводить новые знакомства с таким бэкграундом должно быть легко. Но нет, все было непросто. Чимину создали неплохую, счастливую биографию, опираясь на незначительные жизненные факты, чтобы было проще запоминать и верить самому. Но ни фотографий, ни воспоминаний, ни трепета перед созданной картинкой. Чимин не умел красиво врать. И не хотел. А сходиться с новыми людьми столь близко, чтобы умело заметать эти несостыковки — не видел возможности. Ну и гореть одноразовыми связями также совершенно не желал. Пока Чимин взвешивал, на сколько морально готов вспомнить, как веселиться в клубах, со стороны коридора раздался глухой звук. Этот стук в дверь был тихим, еле заметным, будто некто не хотел привлекать внимание. Если бы Чимин не сидел в тишине или находился в дальней комнате, даже не заметил бы ничего. Он не ждал гостей, с соседями особо не общался, и никто не мог к нему прийти так поздно. Стук не повторился, и в коридоре воцарилась тишина. На площадке перед дверью никого не оказалось, и никакого движения на периферии видеодомофона тоже не было. Единственное, что привлекло внимание — это уголочек чего-то белого на темном коврике для ног. Еще раз убедившись, что рядом со входом никого нет, Чимин приоткрыл дверь и уставился вниз на белое письмо, вспоминая, что похожее — от брата — лежит в сумке. Теперь у него было два безликих конверта. Один от брата и второй, непонятный и странный, вызывающий чувство тревоги, которое неприятно посасывало под ребрами. Неприятности и сюрпризы Чимин не любил, и белый прямоугольник пугал своей неизвестностью. Чимин решил начать с письма от брата. Знакомый с детства подчерк, аккуратные завитушки складывались в короткие предложения рассказа о том, что происходило с братом в тюрьме. По делу тот проходил как соучастник, но из-за дачи важных показаний его включили в программу защиты свидетелей, как и Чимина. С небольшой разницей: содержали в тюрьме, в отдельном помещении, чтобы до него не добрались длинные руки преступников. Если бы не брат… Чимин помотал головой, прогоняя сухие злые слезы. Обида на брата давно сошла на нет, осталась только покалывающая изнутри ревность к прошлому. К тому самому Чимину, который был немного наивный и доверчивый, для которого старший брат всегда казался защитой и опорой. Именно он подтянул молодого аналитика Чимина в свой отдел финансов, именно он позаботился о достатке и беззаботной жизни, именно он потащил за собой брата в эти ужасные события. Чимин тут не по своей воле. От этого осознания становилось только хуже. В его голове всегда крутилось так много «а если бы». Если бы он не согласился работать на брата? Если бы он не поощрял сомнительные транзакции, думая, что брат таким образом рискует и стремится поддержать их фирму, чтобы она не обанкротилась? Если бы он не открыл тот чип-носитель и не утонул в информации, связанной с организованной преступностью? Все пароли, сделки, транзакции, приспешники и тайные связи. Все было на той злосчастной флешке, переданной от брата. Из рук в руки. За несколько месяцев до начала следствия. Конечно, Чимин уговаривал себя каждый раз, что брат, отдав флешку-носитель, защитил его. Но с каждым днем приходило сомнение. Он там в тюрьме, что может быть хуже? Терять себя не на свободе, а в четырех стенах, воя от отсутствия людей вокруг. У Чимина есть хотя бы подобие жизни. А у брата только эти строчки. Каждые месяц об одном и том же. Каждое письмо о скучных буднях, наполненных тревогой, ведь даже в самой защищенной системе можно найти брешь. Особенно там, где полно продажных полицейских. Пробежавшись по письму взглядом и не найдя ничего нового и интересного, Чимин разорвал его и выкинул. Он все равно не мог ответить, связь из прошлого была односторонней. Огонь на металлическом подносе пожирал последние кусочки братского письма. Оставалось еще одно. Возможно спам. Возможно что-то еще. Чимин вскрыл конверт. Ворох фотографий с бликующей глянцевой поверхностью рассыпался по столу. — Что за черт?! На всех был изображен Чимин. За окном в танцевальной студии, в магазине у дома, в машине Хосока и даже на диване дома. Последняя фотография была плохого качества, снятая издалека и через окно, но Чимин сразу узнал себя и свою комнату. Стало страшно. Голова потяжелела и закружилась, придавливая тело к полу. Сердце отчетливо и быстро билось о грудь изнутри, будто пыталось выскочить, а в ушах нарастал гул. — Это шутка же? Шутка? — прошептал в пустоту испуганный Чимин. Как-то в далеком детстве, когда он был маленьким мальчиком, дворовые собаки окружили его на улице и скалились, показывая острые и страшные клыки. Тогда он плакал и звал маму, брата, хоть кого-то, кто мог разогнать палкой злых чудовищ. Сейчас он чувствовал нечто похожее. Натянутое ощущение ожидания перед укусом. Его будто предупреждали, что нашли. Что угроза близка, но пока за ним просто наблюдают. — Возьми чертову трубку, Чон Хосок! Он уже в третий раз набирал трясущимися руками номер своего агента, но тот не отвечал. От этого хотелось выть. Кто бы мог подумать, что его снова найдут? А может это кто-то решил его разыграть? Очень злой и дурацкой шуткой. Ведь никаких прямых угроз не было, только конверт с фотографиями, без надписей. Чимин накрыл эти фотографии подносом, боясь взглянуть второй раз. Мелодия звонка разорвала тишину, Чимин подскочил, но быстро ответил, увидев фамилию «Чон». Хосок обещал скоро прибыть. Когда дело приобретало серьезные обороты, он становился таким же серьезным и никогда не мельтешил попусту. Эти десять минут тянулись нескончаемо. Секундная стрелка замирала над каждой чертой между цифрами в ожидании. Потом дергалась, двигалась вперед и опять останавливалась на целую бесконечность. Дыхание все никак не могло выровняться, хотя Чимин считал про себя и ходил по квартире. Его крыло паникой, он дрожал, но держался, молясь, чтобы это все оказалось злой шуткой. Хосок в какой-то момент неожиданно материализовался в комнате, сообщив, что входная дверь оказалась открытой. Это испугало Чимина еще больше. Он прижал к себе диванную подушку, будто пытаясь закрыться ей, как щитом, и кивнул на стол, где под подносом лежала причина его беспокойства. — Как только открыл, сразу позвонил тебе. Хоба, — он сглотнул вязкий ком, стоящий в горле, — это может быть розыгрыш? Хосок молча перебрал фотографии, рассматривал их со всех сторон, и даже понюхал. Закончив с ними, он присел рядом с Чимином, сжав ладони на его плечах и глядя глаза в глаза. Его слова были четкими и твердыми. — Я сообщу об этом начальству. Они должны разобраться. Даже если это обычный сталкер или шутник. Нам нужно время. — Хоба, я боюсь. — Хэй, давай мы сейчас закроем все шторы, я отойду позвонить, а затем мы сядем на кухне и заварим твой любимый чай. Я останусь с тобой на пару дней. Чимин закивал как болванчик. Он готов был верить любым словам Хосока, потому что тот был единственным, кто мог хоть что-то сделать в этой ситуации. Хосок был единственным, кто мог его защитить от острых клыков.