Познать друг друга заново

Повелитель Бездны. Прирождённый манипулятор, знаток самых мрачных уголков человеческих душ со всеми скрытыми желаниями и пороками, Малек, по иронии судьбы, сам оказался марионеткой в руках более умелого кукловода, потому что допустил. Истинная сущность Аваддона и безупречные навыки психиатра позволяли ему видеть других насквозь. Достаточно было зацепиться за тот или иной катализатор, препарировать, использовать для достижения целей. Собственные катализаторы, состоявшие из множества факторов и желаний, он распознал не сразу. Эмоции, запечатанные в темнице на долгие месяцы и замёршие в анабиозе, проснулись внезапно. Но сокрушили бессмертное естество с такой силой, по сравнению с которой удар копьём Лонгина казался незначительной царапиной. Отчаяние он встретил с распростёртыми объятиями, словно старого друга. Ему, сотканному из боли и тьмы, оно не было чуждо. Малек не считал его слабостью: всю вечность именно отчаяние питало его амбиции, не давая свернуть с намеченного пути. Это же отчаяние ощущалось совершенно иным: словно тысячи покойников ямы вмиг взбунтовались против своего хозяина, раздирая на части. Не тронули только одну, и то — оттого что не сумели добраться… Пребывая в неволе, он оставил ту часть в Снежной долине, где время абсолютно не имело власти, рядом со своей драгоценной, упокоенной в хрустальном гробу. За то, что не удалось изничтожить отчаянию, с выверенной точностью взялась вина. Она дробила кости, выворачивала наизнанку всё то, что оставалось в нём. Сжимая зубы, Малек терпел, осознавая, что фантомная физическая боль не шла ни в какое сравнение с пытками разума. Малек знал, что представляет собой безумие — бесконечное повторение одного и того же сценария в надежде на иной исход. В его же одиноком безумстве циклично воссоздавалось неотвратимое ощущение её гибели. Оно явилось с запозданием. Не пробило грудную клетку невыносимой болью, не разъело изнутри, а коснулось плеча костлявой ладонью и пронеслось ощущением, что кто-то забрал единственный свет, который у него был. Агония настигла секундой позже, когда каждый последний вздох, каждая судорога в отравленном ядом теле отзывались в нём. Малек метался в заточении. Сходил с ума от проклятой предопределённости, невозможности предпринять хоть что-то. Он не смог её уберечь, не смог толком с ней проститься и разделить последний вздох. Почему, чёрт возьми, он её отпустил? Впервые за бессмертную жизнь решил поступить правильно, пойти наперекор собственной натуре. И эта эгоистичная натура брала верх, настойчиво твердя, что нужно было оставить её только для себя; наплевать на возражения и запереть в своём доме, в безопасности. Будто наяву Малек ощущал, как вместе с жизнью растворялась сама её суть: воспоминания, чувства, все грани такого неповторимого и непокорного характера. Он не знал, услышит ли она, вспомнит ли хоть на мгновение его голос. Попробовав направить и облегчить её смерть, он, не помня себя, шептал: — Тянись к свету, моя драгоценная… Отдохни, любовь моя. Тишина, наступившая после, принесла лишь временную передышку перед апогеем полного саморазрушения, где ключевая роль отдавалась ностальгии. Их знакомство — от начала и до конца — чётко выверенная стратегия. У Одри не имелось ни малейшего шанса устоять перед ним. Но, как правило, любая стратегия даёт осечку. Сперва появился интерес, словно у кота, наблюдающего за мышью, что вот-вот угодит в его лапы. На смену ему пришло предвкушение лёгкой игры: ни к чему не обязывающее, но чертовски необходимое. Расставленные силки затянулись на нём, стоило игре перерасти в потребность — неконтролируемую жажду обладать ею, той, что посеяла в нём хоть что-то, кроме вечной скуки. Он боролся и в полной мере наслаждался новыми для него чувствами. Отталкивал её и обещал вернуться, и в конце концов достиг точки невозврата, где его беспокойная тьма нашла пристанище в этой наивной светлой смертной, ставшей для него откровением. Её утрата отпечаталась на сердце, о существовании которого Малек не подозревал; однако не дала повода для импульсивных поступков. Вместо них она воскресила холодную решимость и укрепила нерушимую клятву: небеса падут. Союз с Шепфамалумом с самого начала был обречён на провал, но Малек осознавал, на что шёл. Если жизнь — шахматная партия, он позволит себе ненадолго побыть пешкой, зная, что в итоге это приведёт его к желанной победе. Привыкший контролировать каждый ход, он слишком поздно осознал, что цена этой победы окажется непомерно высокой. Безмолвная долина впустила его без препятствий, потому что здесь он оставил часть своей сути. Снежный покров хрустнул под его ногами, когда Малек приземлился и принял человеческий облик. Почувствовав его приближение, молчаливые стражи Астрейцы пробудились. Их пронизывающие взгляды, полные недоверия, заглядывали в самое нутро. Но ему было плевать… Посреди ледяной пещеры, вальяжно опершись о стену, он озвучил условия. Ухмыльнулся, получая от отверженных до банального ожидаемое согласие, и повелительным взглядом велел оставить его. Наедине с Одри фасад цинизма треснул, разлетевшись на куски, обнажая глубокие сожаления. У её гроба Малек склонился, любуясь до боли милыми чертами. Тихая, безмятежная, Одри лежала в объятиях смерти, а казалось, что просто спала. Губами он коснулся её холодных губ, припал к ладони и еле слышно произнёс: — Здравствуй, драгоценная. Прости, что не уберёг. Простоял так недолго и подхватил бездыханное тело; абсолютно невесомая, она совсем не ощущалась в его руках, и Малеку хотелось защитить её от всех внешних факторов. Его тьма бережно укутала её, понесла прочь. Свобода выбора — дар или проклятие неспособных нести ответственность? Пожалуй, это извечная дилемма, с которой даже ему впервые за тысячелетия только предстояло столкнуться, принимая решение, способное отразиться не только на нём. После заключения сделки тёмный Бог не воскресил Одри. Он даровал часть своей тьмы ему, ставя перед выбором. Малека не пугала возможность выбирать, как не пугала ответственность. Он мало задумывался и о последствиях. Они померкли, стали незначительными перед непомерной жаждой вернуть её. Он перенёс Одри туда, где она без колебаний приняла его суть. Бездна распахнулась перед своим хозяином, и Малек шагнул внутрь. Уложил её на холодный алтарь, зажег свечи; дрожащее пламя осветило пространство. Страницы древнего фолианта замерцали, когда он шептал знакомые слова на древнем языке. Тьма Шепфамалума и его собственная, служившая проводником, вырвалась наружу. Чёрные ленты оплели её тело, стремясь проникнуть внутрь, стремясь наполнить новую владелицу живительной энергией. По её телу прошла незримая волна, и безмолвное пространство наполнилось жадным вдохом. Малек застыл, не в состоянии поверить, что она ожила. Ему, олицетворяющему собой погибель, в новинку стало даровать кому-то жизнь. Первым желанием было коснуться шеи, почувствовать под пальцами слабый пульс, и, лишь ощутив его, Малек пришёл в себя. Одри испуганно распахнула глаза, не до конца осмысливая реальность, и Малек не сдержался. Крепко прижал её к себе, зарылся пальцами в каштановые волосы, успокаивая: — Тише, милая, я здесь. Живая, растерянная, она дышала, льнула к нему, заставляя сердце пропустить удар в кратком моменте ликования. И этот момент обернулся мучительной карой. Последствия эгоистичного нежелания отпускать, вкупе со слепой самонадеянностью, настигли незамедлительно, приземлив непомерное эго чётким осознанием: есть вещи, над которыми он не властен. Заключая сделку, Малек просчитал каждый шаг, а в конечном результате допустил ошибку. Не сумел предвидеть исход, в котором Шепфамалум получит во служение не только Астрейцев, но и саму Одри. Его сила, циркулирующая внутри неё без всякой сделки, обернулась клеймом. Под натиском этой силы и тёмного Бога, что истязал её, ломал, добиваясь безоговорочного подчинения, она превратилась в ту, кого всей душой ненавидела — истинную дочь своего отца, проповедницу, несущую его волю. Шаги по длинному коридору. Полутёмный зал обители Шепфамалума и — его милая Одри. Малек окинул её мимолётным взглядом; она лежала на полу после очередной пытки, тяжело дыша. И при виде страданий, что должны были только укрепить её силу, вина за содеянное множилась в нём с новой силой. Ни мыслями, ни жестами, не выдавая истинных эмоций, он шагнул ближе к трону. Маска беспристрастного советника, правой руки тёмного Бога, ему осточертела; порой казалось, что она намертво приросла к лицу, но Малеку было не впервой надевать чью-то личину. Пара фраз притворной лести с лёгкостью сорвалась с языка перед тем, как он отчитался. Явил перед тёмным Богом воспоминания о прошедшей миссии. Тот, получив желаемое, криво усмехнулся и, бросив пару упрёков, дозволил им уйти. Малек помог Одри подняться и призвал водоворот, ведущий прямо к церкви. Малек любил наблюдать за людьми. Было что-то забавное — видеть, как они отчаянно тешат себя иллюзиями. Путаются в них до тех пор, пока неприглядная правда разрушит их, оставляя естественный отбор: сломаться или построить что-то новое. В тишине церковной комнаты, среди потрескивающих свечей, Одри стояла перед ним, подобно неустойчивой иллюзии. Родная до каждой мысли, до миллиметра тела, но в то же время совершенно незнакомая. Будто между ними и не было ни откровений, ни той жаркой, чувственной близости. Он спрашивал себя: что с нами, моя драгоценная? Как я мог это допустить? Но её зачем-то спросил лишь об одном: — Как прошло в этот раз? Она не произнесла ни слова, лишь пожала плечами. Малек приподнял подбородок, заглядывая в бездну её глаз, и в ней лицезрел полное безразличие. Ей была отвратительна служба: она несла новую веру, но больше ни во что не верила сама. Пускай смерть казалась страшным сном — настоящим кошмаром стало пробуждение. И любая из пыток Шепфамалума была немногим хуже той жизни, о которой она не просила и на которую Малек обрёк её. Он осторожно коснулся её щеки, без слов всё понимал. Одри не отстранилась, поддалась ближе, но убийственное безразличие никуда не делось. И он произнёс: — Ты привыкнешь, Одри. Её измученный голос прозвучал еле слышно: — Я устала. Больше так не могу. Но он твёрдо возразил: — Можешь. Моя драгоценная, ты сильнее, чем думаешь. Принуждать к смирению или говорить о таком — виделось ему кощунством, но Малек не находил иного выхода. Ей нужно принять себя, осознать силу, и только при таких обстоятельствах она обуздает тьму внутри, выживет в этом кошмаре. Он же вытащит Одри из него, не допустит, чтобы она сдалась. Проведёт через самое дно этой бездны, и она возродится из пепла, заставит пожалеть всех, кто делал ей больно. Разумеется, он непременно окажется в их числе. Одри уже заставляла его платить по счетам. И не упрёками и ненавистью, а ранящим куда точнее холодом и безразличием зелёных глаз. Малек скучал по ней прежней: жизнелюбивой, до ужаса упрямой, неуёмно любопытной. Помнил, как в первую же встречу она, гордо вскинув голову, преградила ему путь, без всякого стеснения задавая вопросы, и ненавидел себя за то, что собственноручно извратил её светлую суть. Ещё больше ненавидел за эту безумную тягу познать все грани её новой стороны. Не восхищаться ей он не сумел. Манящая, величественная в этих сдержанных одеяниях, она вела прихожан к новой вере, заставляя склониться. И подобно им, он желал склониться перед ней. Ведомый единственным стремлением — облегчить её страдания, Малек настоял, чтобы Одри покинула свою обитель, переехав в их общий дом. Одному ему было известно, сколько усилий и хитрости понадобилось, чтобы убедить тёмного Бога ненадолго ослабить поводок своей проповедницы. Одри восприняла переезд без всякого энтузиазма. Едва переступив порог, она безжизненным взглядом скользнула по роскошному интерьеру и напомнила о том, что ей нужна отдельная комната. Малек воспринял просьбу спокойно и не оттого, что перестал любить. За всё время чувства к ней не изменились, но давить и требовать взаимности сейчас он не станет. Он показал ей весь дом, но холодная маска спала лишь на миг, когда она увидела сад. Мрачный и ещё совершенно пустой, он напомнил ей о сгоревшей «Астрее». Малек специально выбирал дом с садом: ностальгия оказалась — та ещё коварная дама. А он, разумеется, и сам помнил, как в том саду впервые открылся перед своей драгоценной. Вечером Малек ожидал её в гостиной; обернулся, стоило услышать шаги, и замер. Грациозная, пленительная, Одри вышла из тени подобно Персефоне и спустилась по лестнице. Встретившись с ней у последней ступени, он галантно подал руку. Проведя к столу, отодвинул стул; разлил вино по бокалам. Она взяла свой с особой небрежностью, покрутила в руках, наблюдая за отблеском пламени в нём. Через пару долгих минут молчание прервалось ледяным тоном: — Ужин, вино. Думаешь, так ты сможешь вернуть мне утраченное? Малек промолчал. Не видел смысла в оправданиях и отчаянной мольбе о прощении бездействий. Едва ли бесполезной мольбы хватило бы, чтобы получить столь пресловутое искупление, в которое он и без того никогда не верил. В мыслях он усмехнулся: искупление? Забавно, с какой лёгкостью небеса лицемерно навязывают его всем без разбора, зная, что без способности к самопрощению оно недоступная роскошь. И в отличие от людей бессмертные такой способностью не обладали… Он не обладал. Одри не требовала ответа; подняла бокал и произнесла тост: — За то, что я потеряла из-за тебя. Нутро прожгло серной кислотой, однако Малек остался непоколебим. Отчего-то вспомнилась банальная, но занимательная история, рассказанная ему матерью. Будто находясь с кем-то долгое время, человек становится зеркальным отражением другого, приобретая его привычки, фразы и жесты. Им не суждено было познать все этапы, но его Одри, обычно саркастичная и язвительная при жизни, после воскрешения обзавелась его цинизмом и жестокостью. Малек всегда предпочитал правду приторной лжи и, стремясь её получить, спросил: — Значит, теперь всё, что между нами было, для тебя не имеет значения? Холодная усмешка коснулась губ Одри. — А что между нами было, Малек? Твоя одержимость? Моё желание понять тебя? Да, возможно. Но были ли мы по-настоящему близки? Фраза, брошенная им же когда-то в попытке оттолкнуть, вернулась к нему, разя с удивительной точностью. Его милая Одри не просто стала его зеркальным отражением, она абсолютно и полностью олицетворяла собой ту тьму, таящуюся в нём. И, пожалуй, это сбивало с толку куда больше. Надежда — всего лишь отсроченное разочарование, и как никто другой Малек знал: злоупотреблять ей не стоит, оттого и не надеялся на значительные изменения. Наивно было полагать, что двух недель, проведённых вместе, хватит для их наступления. Они жили в одном доме, словно соседи, окружённые стеной из вины, недопонимания и ошибок. И эта стена между ними, невидимая на первый взгляд, но вполне осязаемая — всё разрасталась. После службы и поручений Шепфамалума она подолгу запиралась в своей комнате. Надрывно кричала, проклинала своё воскрешение, утопая в этой бездне. К крикам Малек привык: давал ей выплеснуть тот мрак и боль, что копились в ней, но не привык к иному проявлению страданий. Бездействия хватило ровно до тех пор, пока крики не сменил дребезг стекла. Не помня себя, он вышиб дверь, врываясь внутрь. Одри сидела спиной к резной раме среди осколков зеркала, сжимая в кулаке один из них, в то время как алая кровь, стекая по запястью, окропляла мраморный пол. Он было кинулся к ней, но Одри выставила другую ладонь вперёд, останавливая: — Не подходи. Оставь меня в покое. Оставаясь на расстоянии вытянутой руки, он сел прямо на пол напротив неё и, изучая проницательным взглядом, пытался понять: когда в ней появилась эта потребность — чувствовать себя живой через боль? Вероятно, пагубная привычка укоренилась в ней со времени, проведённом в обители тёмного Бога, когда в ненавистном отражении она видела собственных демоном и, как могла, боролась с ними. Малек не спрашивал почему и с какой целью. Он протянул ладонь, еле касаясь её тонких пальцев. Отнял осколок, констатируя: — Ты не избавишь от боли таким образом. Не поднимая глаз, Одри бросила: — А что мне остаётся? — Доверься мне, прими эту часть себя. Одри недовольно хмыкнула: — Принять? Как я могу принять ту, кто вызывает отвращение? Я ведь даже не принадлежу себе. На миг, поддавшись необъяснимому порыву, он хотел возразить, однако слова застряли в горле. После всего давать ей пустых обещаний он не вправе: каждое из них останется при нём и закрепится действиями. Личная библиотека и дыхание глубокой ночи стали его прибежищем от окружающей действительности. Между строк старинных фолиантов и книг по психологии он исках ответы, находя лишь больше вопросов. Ритуалы, к которым Малек неоднократно прибегал, даже если и могли вернуть ей эмоции — несли больше вреда, нежели пользы. Оставалось разбудить катализаторы, связанные с приятными моментами прошлого, и он знал как. При одном упоминании Астрейцев в её глазах на мгновение загорался прежний огонь, и если встреча с ними подарит ценные минуты, когда она может почувствовать себя прежней, он готов хоть каждый день терпеть в своём доме Микаэля и остальных. В их присутствии Одри ненадолго оживала. Она не улыбалась, не выражала ярких эмоций, но ненадолго забывалась.Он поделился с ней своим миром и его возможностями — бережно сжимая её в объятиях, пронёс над глубинами Ада и над парящим островом небес, показывая, что даже после падения в пропасть полёт может быть ещё прекраснее. Он приказал обустроить сад. Сам же раздобыл мраморную беседку и приобрёл небольшой фонтан; развесил пару светильников. После всех дел они ужинали там. Говорили мало, ведь по сути больше рассказывал он: Одри чаще была немногословна, предпочитая не вспоминать очередной день. Малек не давил на неё, но и не отступал. Поистине демоническое упорство не давало прекратить скудные попытки вернуть ей эмоции, несмотря на ледяную отчуждённость. И, видимо, судьба или предопределённость любила упрямцев, раз его старания принесли плоды. Они сидели в беседке рядом друг с другом. Её тихий, безжизненный вопрос стал небольшим шагом к построению чего-то нового: — Почему ты это сделал? Глядя на неё с нескрываемым любопытством, Малек переспросил: — Что именно сделал, моя драгоценная? — Почему обрёк меня на страдания? Почему воскресил? Развернувшись, он протянул ладонь, касаясь её волос. — Вина и отчаяние, Одри. Поистине разрушительные чувства, что даже бессмертных толкают на поступки, о которых приходится жалеть. — А ты жалеешь? Малек иронично усмехнулся. — Желаешь услышать исповедь? Её решительный кивок стал для него негласным знаком.Придвинувшись, он поведал всё — от момента заточения и до заключения сделки, выбора, что привёл его к самой крупной ошибке. На главный вопрос он ответил честно, глядя ей в глаза, без малейшей тени неуверенности: — Жалею ли я? Зависит от того, о чём именно. Если ты о самой сделке, то едва ли. В этом случае сожаление было роскошью, которую я не мог себе позволить. Жалею только о цене. О том, на что обрёк тебя, моя милая. Одри приняла его исповедь, однако её прелестное лицо застыло в неизменно беспристрастной маске, сквозь которую чётко приглядывалась борьба с собой. Его же собственная в ответ разошлась глубокими трещинами. Малек опустился перед ней на колени, обхватил её ноги руками и долго молил о прощении. Одри не отстранилась, опустила ладонь ему на голову, гладила по волосам, давая понять, чтобы он поднялся. Малек целовал её руки, живот, лицо; беспрерывно говорил о том, как сильно тосковал по ней. Сам от себя не ожидал такой откровенности, но с ней не могло быть по-другому. Стена между ними не разрушилась окончательно, но обрела довольно ощутимую брешь. После разговора в саду Одри осталась отстранённой, но больше не стремилась полностью закрываться, позволяя ему прикасаться к ней и по-своему заботиться. Окончательные изменения наступили только через неделю. Она пришла к нему сама. Распахнула дверь его тёмной комнаты, когда он сидел в кресле с книгой. Расположилась на его коленях; притянула к себе за сто́лу, целовала жадно, пламенно; перекинула ногу, оседлав, и целовала снова. Могло показаться, что соскучилась, оттаяла, на деле, — очередная иллюзия. Ей руководила страсть, безумная похоть, неукротимое стремление на мгновение заглушить эту бездну. Ничего не осталось от прежних противоречий между стыдливостью и чувственностью — дикая, вожделеющая, она цеплялась за плечи, бесстыдно тёрлась о него, заставляя терять самообладание. Малек едва себя контролировал. Голод, невыносимая тоска по ней пробуждали его властную древнюю натуру. Заставляли метаться между необходимостью отстранить, убедить в неправильности происходящего и невыносимым желанием сжать в своих объятьях. Его драгоценная, невообразимо прекрасная в своей порочности заводила, лишала воли. Неспособный больше противостоять искушению, он обхватил заднюю часть шеи, углубляя поцелуй. Вторую ладонь расположил на её талии; поглаживал, сдавливал, будто боялся, что она растворится. Вопреки опасениям она не растворилась — в каждом движении, касании, поцелуе, Малек ощущал её безумную жажду подчинить его, поставить на колени. И позже он обязательно склонится перед ней. Её тонкие, изящные пальцы скользнули по пряжке ремня, и он наконец-то опомнился. Перехватил её запястье, крепко удерживая. — Кажется, ты забыла, что здесь я устанавливаю правила. Одри нисколько ему не уступала. Окинула его ледяным огнём серо-зелёных глаз; проговорила почти в самые губы: — Ты же знаешь, что я их изменю. — Посмотрим… Он крепко обхватил её бёдра, вставая с кресла — Одри обвила руками его шею и скрестила ноги за его спиной. С ней на руках Малек прошёл к высокому зеркалу в полный рост и только тогда её опустил. Развернул спиной к себе и прижал к груди; он неспешноосвобождал её от платья, упиваясь каждым прикосновением к нежной коже. Искушал её и себя. Распалённая, обнажённая Одри льнула к нему, дрожала от предвкушения. Малек поедал её взглядом, просто не в силах оторваться. В ярком свете искажённого пламени камина она выглядела восхитительно. Он хотел показать ей это; приподнял подбородок и, коснувшись губами её шеи, прошептал: — Ну же, моя совершенная, посмотри на себе. Тьма внутри тебя — не проклятие, а сила. Разве она способна изменить твою суть? Едва ли. Малек не соврал: в отражении, помимо тела, он видел душу. В глазах — отблески былого света и страхов. Наблюдал, как тьма уже преображает её, делая до безумия красивой, и впервые ощущал неуверенность, сомневаясь, достоин ли он её после всего. В ответ на похоть он по крупицам собрал нежность, что таилась в нём самом, и теперь дарил ей. Покрыл изящную спину жадными поцелуями, провёл языком, кусал, оставляя на следы своей страсти. Вдыхал её особенный аромат розового масла и сходил с ума от осознания: он нисколько не изменился. Она по-прежнему пахла надеждой, что всё больше укрепляло его уверенность. Он её вернёт. Обычно холодная, Одри плавилась в его руках, и Малек не был намерен останавливаться. Развернул её лицом к себе, прижался губами к тонкой шее, затем к ключицам. Сместился ниже к мягкой груди, ладонью обхватил вторую грудь, аккуратно придерживая. Сминал и гладил рукой, языком обводил сосок и облизывал; отстранился, чтобы подуть на горячую кожу. Одри вся извелась, вжималась в его кожу пальцами до ярких красных полос. Малек опустился перед ней на колени, оставил пару влажных поцелуев на плоском животе, а следом прижал её к зеркалу. Избавил от белья, подхватил ногу под коленом и устроил её на своём плече, раскрывая для себя. Прежде привыкший подчинять, брать, не заботясь об удовольствии партнёра, он, впервые оказавшийся в таком положении, не испытывал отвращения. Ему хотелось изучать Одри бесконечно долго, сантиметр за сантиметром, всю — в каждом касании, стоне, в каждой позе. Малек прижался ртом к её лону, провёл языком в середине, надавил сильнее в чувствительном месте и обхватил губами. Одри зарылась пальцами в его волосы, оттягивая их, вся задрожала. И эта дрожь передалась ему; Малек стремился доставить ей удовольствие: вылизывал, посасывал клитор. Развёл половые губы и упёрся твёрдым языком ко входу, надавил и проник, двигаясь внутри неё. Одри была вся мокрая, абсолютно готовая к его члену. Он в последний раз провёл языком между ног и встал с колен; развернул её к зеркалу, настойчиво коснулся спины, вынуждая прогнуться. Одри обхватила ладонями деревянную раму, почти опираясь вздымающейся грудью на стеклянную поверхность. Заворожённый столь пикантным зрелищем, Малек провёл рукой по упругим ягодицам, но не позволил себе наслаждаться слишком долго, обнажив и направив себя. Толкнулся резко, глубоко проникая, совсем себя не сдерживал — вышел и снова толкнулся в неё целиком. Владеть ею — горячей, дикой, но такой податливой — ни с чем не сравнимое, опьяняющее удовольствие. Одри всхлипывала, громко стонала, не стараясь себя сдерживать. Малек смотрел на неё, на её прекрасное лицо, как она хмурится и дрожит, как полностью теряет контроль; чувствовал, как учащается её пульс. Он двигался чётко, сильно, наблюдал, как его член проникал в неё, погружался целиком и их бёдра соприкасались с развратным звуком, и откровенно наслаждался этим. Одри сильнее вцепилась в раму, ощущая необходимость за что-то держаться. Пальцами, Малек настойчиво коснулся её между ног, скользнул по половым губам, надавил на клитор. Он целиком вгонял член, стимулировал до тех пор, пока Одри не сжалась вокруг него, достигая пика. Малек потянул её на себя, ускорил ритм, толкался безумно, практически яростно. Одри уже не держалась; полностью оперевшись грудью на зеркало, цеплялась за его, Малека руки, царапалась, всё сильнее расслабляясь. Он прижался к ней вплотную, коснулся губами её шеи и после нескольких глубоких и сильных толчков с тихим гортанным стоном излился ей на спину. Обессиленная, Одри откинула голову на его плечо, тяжело дышала. Малек дал ей немного передохнуть, а после подхватил на руки и отнёс в душ. Стоя под струями воды, он обмывал её, периодически покрывая острые плечи влажными поцелуями, пока Одри расслабленно льнула к нему. Заботиться о ком-то после близости было довольно непривычно, но, пожалуй, в этом была своя прелесть. Находясь с кем-то долгое время, человек становится зеркальным отражением другого, приобретая его привычки, фразы и жесты. Им не суждено в полной мере познать все этапы, но став этим отражением, они познали друг друга заново.