Мельница судеб: Темная сторона.

Pov. Алик Крик Макса бьёт по ушам, я закрыл глаза, но уши закрыть мне никто не позволит, а потому я стою и слушаю, понимая, что буду следующим. Если честно, то это просто ужасно. Брат сейчас бьётся в цепях и кричит, срывая голос от невыносимой боли. Я кричать не буду, знаю точно. Почему-то, как только я оказываюсь на дубу, как здесь это называется, я теряю голос. Только и могу, что хрипеть, тихо, почти не слышно. Именно за эту особенность меня и зовут Мятежником, думают, что я Беса тешу, упрямство, мол, проявляю. Я и не оправдываюсь никогда, зачем? Ни опекунша, ни, тем более, Эрполат меня никогда не слушают, так зачем сотрясать воздух. Наша с Максом жизнь вообще радостями не изобилует. Евдоха нас ненавидит, а про Эрполата и говорить нечего. Он, правда, твердит, что Бог есть любовь даже сейчас, когда порет розгами моего брата; уверен, и во время моей порки песня не изменится -- вот только эта сторона любви мне решительно не нравится. Я понимаю, что любовь бывает разная, но это уж как-то слишком, на мой взгляд. На мой затылок обрушивается крепкая рука. -- Глаза открой, сучонок, -- слышу я голос Эрполата. -- Смотри, дрянь, как с непослушными поступают, сейчас сам на его месте окажешься. А то ишь, взяли моду прекрасную женщину обижать. Мои губы кривит горькая усмешка. Прекрасная женщина? Как бы не так! Эта тварь нам всю жизнь испортила! Зачем, скажите, брать под опеку детей, если так истово их ненавидишь? Этот вопрос долгое время меня мучил, но потом я понял. Эта... не слишком-то умная, как оказалось, женщина надеялась нашими слезами омолодиться, серьезно! Диковато звучит, знаю, только это -- правда. Лично видел, как тварь эта стирала руками слезы с лица Макса после порки и наносила на кожу под глазами. Господи боже, как можно верить в подобный бред в двадцать первом веке! Это же мракобесие какое-то... А ещё Евдоха требует, чтобы во время порки мы кричали, причем, как можно громче. Типа, крики наши тоже омолаживают и укрепляют ее женскую суть. А потом удивляется, причем искренне: ну, почему же мы её не любим, обижается и порет ещё больше, называя неблагодарными. А за что ее благодарить? За жизнь, полную страха и боли? Да лучше б она нас в детдом сдала! Там конечно тоже не сахар, не даром об этом месте жуткие слухи ходят, но, по крайней мере, там болью нашей никто омолаживаться бы не стал. Розги свистеть перестали, только радоваться было рано, потому что Эпистрат взял в руки "дурака" -- вот это уже было по настоящему страшно. Что такое "дурак"? Это плеть, состоящая из множества тонких кожаных косичек, сплетённых в косы потолще. Каждая косичка просолена особым рассолом и этот девайс причиняет просто невыносимую боль. Почему это называется "дураком"? От выражения -- выбивать дурь. Первый же удар заставил Макса сдавленно захрипеть, а второй потерять сознание. -- Ещё три удара и снимайте этого, -- скомандовал Эрполат. -- Хватит с него. Тряпку кровью пропитайте потом, да Евдокии отнесите. Она так от мигрени лечится или типа того, я особо не вникал. Эпистрат кивнул, и ещё три безжалостных удара обрушились на спину брата. Ну, вот и все, теперь моя очередь. Макса отволокли в хижину и вплотную занялись мной. Цепи привычно впились в руки, обхватили запястья и лодыжки, ох, сейчас мне не поздоровится. Мое прегрешение гораздо серьезнее, чем Макса, я ведь совершил посягательство на личную собственность Евдохи: спёр на время ее телефон. Ну, а что, надо ж нам было Гоше позвонить и предупредить про Стаса. Если б его на автовокзале поймали... Живым с дуба уже не сняли бы. Эрполат за побег смертью карает. Я это прекрасно понимал, а потому не сомневался не секунды. Своей спины конечно жаль, только меня просто порка ждёт, за телефон не убьет даже Глава, а вот Стаса бы точно не помиловали. Первый удар я даже не почувствовал, понял лишь, что на розги мои мучители решили не размениваться, сразу взялись за "дурака": боль пришла резко и была такой сильной, что я если бы мог, заорал бы точно, но все, на что хватило моих сил, это тихо застонать. Господи, да когда ж все это закончится? Хотя о чем это я, все только начинается. "Дурак" вам не розги, это стало понятно быстро: он плоть до костей просекает почти сразу, я уже чувствую, как кровь течет по спине ручьем. Боже, как же больно... -- Хватит с него, -- неожиданно услышал я голос Евдохи, -- не хватало ещё, чтоб он здесь откинулся. Тащите в хижину его, пусть полежит, а утром отправьте их на работы, пусть торф носят, или поля вскапывают. Я с облегчением почувствовал, как меня сняли с проклятого дуба. Все кончилось. Лишь бы с Максом было все в порядке. Одно плохо, об этом я быстро не узнаю, держат нас отдельно, чтобы друг друга не поддерживали и не утешали. Вроде, ему досталось не сильно жестко, должен оклематься. Чужие равнодушные руки швыряют меня на твердую поверхность, едва прикрытую плетёной циновкой, и наконец-то наступает блаженная тишина. Да, мне так редко удается остаться одному, что для меня в радость даже эти моменты уединения. Я -- интраверт, и мне тяжело постоянно быть на людях, в свое личное пространство я охотно впускаю лишь Макса со Стасом. Я охотно общался бы и с другими братьями, да только кто ж мне позволит? Я попытался перевернуться хотя бы на бок: проклятая циновка больно впивалась в испоротую спину и, к тому же, было адски холодно. На улице что-то происходило... Я услышал гневный голос Эрполата и насторожился. Что черт возьми, происходит? Он редко приходит в такое негодование. Голоса приближались... -- Как смел ты, выродок, явиться сюда, да ещё и помощи просить? Я думал, ты понимаешь, что тебе здесь не рады! -- Да понимаю я всё, -- услышал я голос... Валика, -- но идти мне больше некуда, меня менты ищут. Прими к себе, Эрполат, все для тебя сделаю, руки-ноги вечно целовать стану, только прими. У Эрполата неожиданно зазвонил телефон. Глава глуховат у нас, а потому по привычке поставил на громкую. -- Алло, -- гавкнул он, -- кто там на ночь глядя меня домогается? Приличные люди спят давно. -- Вас беспокоят из Н-ского отделения полиции, -- сообщил сдержанный мужской голос, -- я звоню вам по поводу Валентина Крылова, слышали о таком? Он опять сбежал из-под надзора, в полностью невменяемом состоянии, задержать его мы, увы, не успели, свалил сучонок куда-то из города. Если вдруг узнаете что-то, немедленно звоните на этот номер: парень опасен, его срочно изолировать надо. Я сейчас серьезно, он сначала братишек избил, а потом чуть не убил отчима, который за мелких заступился. Парень опять сорвался, люди видели, что он к барыге ходил, а под наркотой он способен на многое. Не ведитесь на милую мордашку, внутри он зверь лютый, таким, как он, верить нельзя. Отчим его, вон, поверил сказкам про несчастного малолетку, и каков результат? В реанимации он и, похоже, не выживет. Я не видел сейчас Эрполата, но точно знал, что он внимательно смотрит на Валика. Новости его явно заинтересовали. -- Я вас понял, вот только помочь ничем не смогу, -- наконец, ответил он. -- В уме держать буду, только вряд ли Валентин сюда сунется, во-первых, живём мы не близко, а во-вторых, он мне никто, седьмая вода на киселе. Но если посмеет прийти, мигом вам позвоню. Спасибо за информацию и до свидания. -- О как, -- насмешливо сказал он, -- а чего ж это ты Ангела нашего, Гошеньку в реанимацию-то отправил? Как так вышло? -- А так и вышло! -- рявкнул Валик так, что в обители все псы всполошились. -- А нечего было мне дуркой угрожать. Ну, подумаешь, отлупил малых ремнем, не просто так ведь, за дело, да и не в первый раз. А он разголосился, угрожать стал, что в опеку настучит. Пацанов, мол, в детдом заберут, а мне в дурке самое место, раз маленьких обижаю. Ну, я и не выдержал. Дал ему по башке и вроде не сильно совсем, а он раз -- и в кому. Кто ж знал, что у него череп такой хлипкий окажется... -- И что ж, ты малых на произвол судьбы бросил? -- Бросил. А что мне их с собой тащить следовало? Я и сам-то приехал автостопом, без копейки денег, малые мне точно ни к чему. Ничего не пропадут: если Гоша помрет, в детдоме всегда койку выделят. Так что, поможешь мне? -- Ну, что с тобой делать... Все ж ты мне родственник, хоть и дальний. Сейчас тебя в хижину проведут, переночуешь здесь, а завтра решим, что с тобой делать. Разговор у нас с тобой будет серьезный. Учти, тебе придется постараться, чтобы мы меня убедить. Они ушли, а я лежал в полнейшем ахуе... Твою мать, что вообще происходит, неужели Валик, правда, убил Гошу? Ладно, утром я все и узнаю... Я не понимаю, что происходит, но сдаваться не собираюсь: у меня брат, я должен выжить, обещаю я себе забываясь болезненным, поверхностным сном.