Плен в алом бархате

Даниэллу разбудил не свет, пробивавшийся сквозь тяжелые шторы, и не звуки замка. Ее разбудило ощущение. Острое, физическое чувство чужого присутствия, ставшего до боли знакомым. Она открыла глаза. Кай стоял в дверном проеме их ванной комнаты, окутанный легким паром. На нем было лишь белое полотенце, низко завязанное на бедрах. Капли воды застыли на его плечах и груди, словно роса на мраморной статуе, подчеркивая каждый рельеф мощной мускулатуры. Его темные волосы были мокрыми, откинутыми назад, открывая высокий лоб и пронзительный взгляд, который был прикован к ней. Он не говорил ничего. Просто смотрел. Его взгляд был тяжелым, влажным от пара и темной, невысказанной мысли. Он медленно провел рукой по своим волосам, отбрасывая со лба непослушную прядь, и это простое движение было наполнено такой первобытной, животной грацией, что у Даниэллы перехватило дыхание. Он был воплощением силы. Не просто физической, а той глубинной, неумолимой силы, что исходила из самого ядра его бессмертного существа. И в этот момент, видя его таким — сырым, реальным, лишенным любых масок владыки, — она с жуткой ясностью осознала всю глубину своей зависимости от этого существа. Он был ее тюремщиком. Ее мужем. Едва уловимая улыбка тронула его губы, как будто он слышал ее мысли. Он сделал шаг вперед, и капли воды с его тела упали на каменный пол с тихим щелчком. — Ты смотришь на меня, как будто видишь впервые, — его голос, низкий и немного хриплый после сна, прозвучал в тишине комнаты, как удар грома. Она не смогла найти слов. Она могла только смотреть. Смотреть на воду, стекающую по жестким мышцам его пресса. На шрамы, белеющие на его бледной коже немые свидетели веков битв. На полотенце, которое скрывало так мало и намекало на так много.Его взгляд скользнул по ее фигуре, сокрытой под шелковым одеялом, но, казалось, видящей ее насквозь. — Тебе снилось что-то? — спросил он, делая еще один шаг. — Нет, — наконец выдохнула она. Ее собственный голос показался ей чужим. — Только ты. Это была правда. Ее сны, ее мысли, ее реальность — все было пропитано им. Он остановился у кровати, его тень накрыла ее. Он наклонился, опершись руками на матрас по обе стороны от нее, заключая ее в клетку из своего тела и своего влажного, благоухающего чистотой и силой запаха. — Я тоже, — прошептал он, и его губы в сантиметре от ее. — Всегда только ты. И тогда ее тело отозвалось прежде разума. Рука сама потянулась к нему, пальцы коснулись мокрой кожи его груди, чувствуя под ней твердую, прохладную плоть и ровный, мощный стук сердца. Он замер, его глаза расширились от этого простого, почти невинного прикосновения. Казалось, он, как и она, затаил дыхание. Это было не о страсти. Не о желании. Это было о чем-то более глубоком. О признании. О том, что их связь, такая ядовитая и сложная, стала для них обоих единственной неоспоримой истиной в этом вечном существовании. Он медленно опустился на колени у кровати, его лицо оказалось на одном уровне с ее. Его рука поднялась, и тыльная сторона пальцев коснулась ее щеки с такой нежностью, что у нее внутри все сжалось. — Даниэлла, — произнес он ее имя, и в его устах оно звучало как клятва. Или как приговор. И она поняла, что не хочет ничего другого. Ни свободы. Ни прошлого. Только этого. Только его. Со всей его жестокостью, его властностью, его темной, всепоглощающей одержимостью. Она была его. Полностью. И он был ее. И в тишине утренних покоев, под его тяжелым, преданным взглядом, это наконец перестало быть поражением. Это стало самой большой ее победой.

***

Тронный зал

Тронный зал Вольтерры был полон. Свет факелов отбрасывал трепещущие тени на древние стены, а воздух был густ от запаха страха, амбиций и старой крови. Предстояло слушание по делу одного из старейших кланов, обвиненного в укрывательстве вампира-отступника. Даниэлла сидела на своем троне — чуть меньшем, чем троны трех владык, но стоявшем достаточно близко, чтобы ее статус не вызывал сомнений. Раньше она чувствовала себя здесь чуждой, марионеткой, посаженной на видное место. Теперь ее поза была естественной и полной холодного достоинства. Ее темно-синее платье, цвета ночного неба, подчеркивало бледность кожи и яркость изумрудных глаз. Кай восседал на своем троне слева от Аро. Он не смотрел на нее открыто, но она чувствовала его внимание, как физическое прикосновение — тяжелое, обволакивающее, придающее сил. Он был ее якорем в этом море интриг и ее самым опасным оружием. Глава обвиняемого клана, седовласый вампир по имени Орсино, стоял в центре зала. Его речь была полна самооправданий и скрытых угроз. — ...и мы не могли знать о преступлениях этого отщепенца! — голос Орсино гремел под сводами. — Наш клан верно служит Вольтури веками! Выбрасывать нас на обочину из-за одного недостойного — несправедливо! Аро слушал, потирая руки, его взгляд метался между Каем и Даниэллой, выискивая слабину. Маркус, как всегда, дремал. — Верность, о которой ты говоришь, весьма избирательна, Орсино, — холодным, четким голосом произнесла Даниэлла. Все взгляды устремились на нее. Орсино смерил ее высокомерным взглядом. — Леди Даниэлла, с вашим... недолгим опытом среди нас, вам, возможно, неведомы тонкости наших древних обязательств. В воздухе запахло озоном. Легкая, едва заметная улыбка тронула губы Кая. Он не шевельнулся, но его одобрение было для нее яснее слов. — Мне ведомы последствия слабости и лицемерия, — парировала Даниэлла, ее голос был сладок как яд. — И я вижу и то, и другое в твоих словах. Твой клан знал. И закрыл на это глаза, потому что этот «отщепенец» был выгоден вам. Вы поставили свою выгоду выше закона Вольтури. Она сделала паузу, позволяя своим словам повиснуть в гробовой тишине.— Верность, купленная снисхождением к предательству, — не верность. Это сделка. А Вольтури не торгуются с теми, кто предает их доверие. Она повернула голову и встретила взгляд Кая. Ни слова не было произнесено, но диалог состоялся. Ее взгляд спрашивал: «Ты доволен?». Его взгляд отвечал: «Бесконечно». — Леди Даниэлла высказала суть вопроса, — произнес Кай, его голос, низкий и властный, положил конец всем дискуссиям. — Клан Орсино лишается своих привилегий и территорий на сто лет. Пусть это время послужит напоминанием о цене лицемерия. Орсино побледнел, его надменность испарилась, сменившись животным страхом. Его участь была решена. Не силой крика, не угрозами, а холодной, неоспоримой логикой и волей, проявленной его женой. Когда зал опустел, Кай не двинулся с места. Он смотрел на Даниэллу, сидевшую на своем троне, ее профиль был освещен закатным светом, пробивавшимся через витраж. — Подойди ко мне, — сказал он тихо. Она поднялась и подошла к его трону. Он не встал. Он сидел, откинувшись на спинку, его царственная осанка никогда не была так очевидна. И все же, когда она остановилась перед ним, он был тем, кто смотрел на нее снизу вверх. — Ты сегодня была... совершенна, — произнес он, и в его глазах горел не знакомый огонь желания, а нечто более глубокое. Почти благоговение. — Ты не просто говорила от моего имени. Ты говорила так, как никогда не смог бы я. Холодно. Безупречно. Не оставляя им ни единого шанса. Его рука поднялась, и он провел пальцами по ткани ее платья на запястье.— Когда-то я хотел сломать тебя. Сделать своим орудием. — Он покачал головой. — Я был слеп. Орудие можно затупить или сломать. То, чем ты стала... это нечто большее. Ты — моя воля, облеченная в плоть. Мое самое страшное и самое прекрасное творение. Даниэлла смотрела на него, и в ее груди что-то сжималось от этих слов. Это была не любовь. Это было признание. Признание ее силы, ее ценности. Не как украшения, не как носителя дара, а как личности. Как равной. — Я не твое творение, Кай, — тихо сказала она. — Я твой выбор. И ты — мой. На его губах появилась та самая улыбка, что являлась лишь ей одной — медленная, хищная и полная безраздельного обладания. — Тогда правим вместе, — прошептал он. — Как и должно быть. И в тот момент, стоя перед его троном в пустом зале, под его тяжелым, полным одержимости взглядом, Даниэлла поняла, что нашла свое место в этом бессмертии. Не в тени, не в борьбе, а на вершине. Рядом с ним. И ничто не могло быть сильнее этого.