Смирение брата Тука

— Тебя Бог ласкласил? Девочка лет пяти стоит перед Азимом, улыбаясь во весь рот. На месте двух передних зубов у нее дырка, а сами выпавшие зубы лежат в висящей на шее ладанке. — Раскрасил ли меня Бог? — переспрашивает Азим, улыбаясь в ответ. — Думаю, что да. — А почему? — Потому что... — Азим на несколько мгновений замолкает, задумавшись. — Потому что Аллах любит чудесное разнообразие. Тук подбегает к девочке и подхватывает ее на руки, сердито сверкая глазами. — Держись подальше от невинного дитяти, язычник! Азим провожает его нечитаемым взглядом, но Тук уверен, что видел в глубине черных, как спелые сливы, глаз не насмешку или злобу, а искреннюю печаль. И не знает, как с этим быть. Мавр — нехристь, язычник, но Тук уже дважды сражался с ним бок о бок, они прикрывали друг другу спину, а сарацинские снадобья облегчают страдания больных и раненых ничуть не хуже его мазей. Робин Локсли называет Азима другом. Уилл Скарлет, дьяволово отродье с языком острее бритвы, замолкает и слушает, когда тот говорит. Маленький Джон, истово верующий, на днях заявил, что Азим хоть и язычник, но получше некоторых христиан будет. Дети висят на мавре, как груши на ветке, — он рассказывает волшебные истории о летающих коврах, прекрасных добродетельных принцессах, коварных колдунах, которых всегда побеждает добрый смелый принц, джиннах и пери. Тук тоже слушает эти сказки — тайком, и никак не может разобраться, джинны и пери — они демоны или ангелы? Царь Соломон заточил тысячи тысяч джиннов, значит, демоны. Но многие помогают добрым принцам, а так поступают ангелы. Он мог бы спросить Азима, но язык не поворачивается обратиться к тому, кого каждый день ругает последними словами. Чего же хочет Господь, послав ему такое испытание? Разве он еще недостаточно смирился?

***

Смирение — добродетель. Тук слышал это по дюжине раз на дню еще в те времена, когда был мальчишкой по имени Свитин. Бастард лорда, пусть даже мелкопоместного и нетитулованного, от служанки мало на что мог рассчитывать: не вышвырнули вместе с матерью за порог, до семи лет был накормлен, одет — и на том спасибо. День, когда отец (Свитин называл так лорда только про себя, за обращение вслух грозили розги) сообщил его матери, что после Троицы намерен отправить ребенка в Фаунтинское аббатство, где через несколько лет тот станет послушником, а затем примет постриг, он помнил, словно это было вчера. Настоятель уже извещен. Мать приняла это известие со смирением, благодарила за заботу о будущем ее сына, а ночью почти беззвучно плакала, уверенная, что он не слышит. Закрывшиеся за спиной Свитина ворота монастыря, как огромные ножницы, отрезали его от детства и матери. Аббат Фульгенций, похожий на сушеную треску, был человеком суровым, отданных на его попечение детей воспитывал в чрезвычайной строгости, близкой к жестокости, и требовал того же от братии. С этих пор жизнь Свитина в основном состояла из тяжкого труда, молитв и наказаний за малейшую провинность. Впрочем, было и хорошее. Будущих монахов учили чтению и письму, а келарь брат Геларий — немолодой человек с добрым сердцем и слишком мягким для порядков в аббатстве нравом, подкармливал вечно голодных детей то лепешками, то рыбными и мясными пирогами, то сваренными в меду яблоками, которые подавали братии, но не послушникам и насельникам. Голодом их не морили, хотя бы из рациональности — голодный много не наработает и не выучит, — но строго определенной аббатом Фульгенцием пищи растущим мальчикам было недостаточно. В доме отца Свитин никогда не сидел за господским столом, но есть привык вдосталь, и даже доброта брата келаря не удержала его от воровства с кухни. Он был очень осторожен, но однажды все-таки попался. Глубокие следы от розог со спины и зада не сходили три месяца. Все тот же брат келарь, невзирая на запрет аббата, принес Свитину бальзам для ран и лишь вздохнул, когда на просьбу больше не таскать хлеб и мясо тот процитировал изречение Григория Богослова: «Мы обязаны заботиться и о теле — этом родственнике нашем и сослужителе души. Хотя я и винил его, как врага, за то, что терплю от него, но я же и люблю его, как друга, ради Того, Кто соединил меня с ним». С тех пор ему перепадало немного больше, чем другим мальчикам. Свитин пристрастился к книгам, благо аббат Фульгенций поощрял богоугодное чтение среди послушников, к коему относил исключительно Евангелия и жития святых. Благодаря цепкой памяти, он цитировал наизусть целые страницы, чем дважды заслужил похвалу. Аббат даже предположить не мог, что благочестивый мальчик с искренним взглядом между историями о святых и мучениках прячет списки «Саксонской хроники», «Этимологии», «О природе вещей», «Словопрение высокороднейшего юноши Пипина с Альбином Схоластиком», «Песни о Гильоме» и переводы сарацинских трактатов о лечении болезней. Свитин нарушал устав монастыря, однако вины за собой не чувствовал, ибо сказано святым Боэцием: «В бездну повергнутый ум быстро тупеет, свет погасил свой. Во мрак его увлекают, тянут его в темноту неоднократно тьмы предрассудков земных и человечьих, вредных ненужных забот, рост чей безмерен». На исповеди в чтении неположенных книг он не признавался. Когда Свитин превзошел остальных в чистописании, брат архивариус взял его помощником. Хоть он и был моложе брата келаря, но длительное пребывание в полутемной библиотеке сказалось на зрении, и подросток с зоркими глазами стал для него незаменимым подспорьем. Следов от розог на теле прибавлялось: Свитина пороли за любовь к мясу и сладким пирогам, за леность (при любой возможности он умудрялся улизнуть, чтобы вволю поспать в амбаре, на сеновале или еще где-нибудь), за упрямство, но в первую очередь — за отсутствие должного смирения и почтения к аббату. В Уставе святого Бенедикта было перечислено семьдесят две добродетели, но аббат во главу ставил одну, коя повелевала во всем повиноваться предстоятелю, «даже если он сам противоречит себе делами». Свитин повиновался постольку-поскольку, и ни розги, ни сидение на хлебе и воде, ни лежание денно и нощно перед алтарем не могли этого исправить. Постриг он принял в семнадцать лет. Монашеское имя выбрал для него брат Геларий — в честь святого Туркетиля. Аббат недовольно пожевал тонкими темными губами, но из уважения к старику, который его самого помнил еще послушником, дозволение дал. Не прошло и полугода, как Туркетиль сократился до Тука — с подачи брата Мартина, который громогласно порицал его за привычку настолько высоко подтыкать рясу во время работы в огороде и при сборе хвороста в лесу, что даже исподнее было видно, как у крестьянина. Бывший Свитин пожал плечами и сказал, что отныне будет зваться братом Туком, а не Туркетилем, ибо такое имя подходит ему гораздо больше. Аббат Фульгенций назвал это гордыней. Очередной урок смирения, преподанный посредством розог и трех месяцев в темной келье на хлебе и воде, привел лишь к тому, что рясу Тук стал подтыкать чуть ниже, чтобы сползающее с отощавшей задницы исподнее не открывало следов от порки. Через год, весной, умерла его мать. Известие привез конюх, за которого лорд выдал ее вскоре после того, как отправил своего бастарда в аббатство. Этот же конюх передал последнюю волю покойной: маленькое распятие, принадлежавшее еще ее бабушке, освященное святым Ансельмом. На могилу матери аббат Фульгенций Тука не отпустил, сурово заявив, что с того дня, как он вошел сюда, его матерью стала святая церковь. Тогда Тук ушел самовольно. Вернулся он с началом страды, как бы то ни было, аббатство стало его домом. На сей раз аббат разъярился так, что сидеть Тук не мог больше месяца — на заднице не осталось живого места. Брат Геларий, уже совсем старый и почти слепой, снова приносил ему бальзам для ран, рыбные пироги, вздыхал, но смириться не просил. Слишком хорошо его знал.

***

Вскоре Тука отправили учиться смирению в лечебницу для прокаженных. В свои двадцать он был высок, широк в плечах, и хотя вид имел тощий, по распоряжению аббата ему поручали самую тяжелую работу. Брат Остин, инфирмарий, заведовавший лечебницей, был человеком добродушным, три монаха и послушник под его началом жили вольготно, возвращаться под надзор аббата никто не хотел. К счастью, сам аббат лечебницу не посещал — до ужаса боялся проказы. Пожалуй, единственная слабость, которую фанатичный святоша не смог преодолеть. В брате Остине Тук неожиданно обрел собрата по любви к услаждению вкуса и живота (сиречь чревоугодию). По прошествии нескольких месяцев он уже не походил на дрын, и чем дальше, тем больше обрастал не только мускулами, но и жирком. Брат Остин, сам весьма упитанный, почитал это полезным: человек худой, говорил он назидательно, зимой более подвержен замерзанию, следовательно, и простуде, нежели тот, чья плоть обильна. Тук с ним был полностью согласен. В лечебнице, вдали от беспощадного ока аббата Фульгенция, ему было хорошо, а уход за несчастными прокаженными не внушал ни страха, ни отвращения — может, смирения ему и недоставало, однако милосердием и состраданием Господь наделил его щедро. Через год на третьей неделе Адвента мирно почил брат Геларий — Тук, приехавший в аббатство по поручению брата Остина, успел застать его последние часы и проститься. Смерть старого келаря стала для него большей утратой, чем смерть матери. В кои веки он ощутил вину — за недостаточную скорбь по той, что дала ему жизнь. Но брат Геларий уже пребывал на Небесах, а исповедаться в этом грехе кому-то другому Тук не хотел. Даже брату Остину. В непрестанных трудах, заботах о больных, беседах с братом Остином — как поучительных, так и праздных — минуло несколько лет. Казалось, жизнь так и будет течь, подобно реке, что десятилетиями не меняет русла... Но на двадцать шестом году жизни, незадолго до Пасхи, Тук полюбил и возжелал женщину со всем пылом сердца и тела. Предметом его страсти стала Энни, молодая вдова одного из крестьян, трудившихся на землях аббатства, которая вместо умершего мужа привезла в лечебницу овощи, кур и сотню мотков превосходной шерстяной пряжи. Красотой Тук не отличался, о таких, как он, обычно говорят «лицо, топором вырубленное», статью — и подавно, к тому же монах. А Энни — ангел во плоти, куда ему до нее. Посему он любовался издали: золотыми, словно спелая пшеница, волосами, выбивающимися из-под головного покрывала, голубыми, как васильки, глазами, улыбкой до того солнечной, что, казалось, она может разогнать тучи. С лошадьми она управлялась споро и легко, даром что женщина. Один из братьев рассказал, что муж ее был хорошим человеком, по плотницкому делу большой мастер, и жили они душа в душу. И тут горе — бревном его зашибло, когда рубил сухостой для аббатства. Повезло еще, что Энни лучшая пряха в округе. И соседи добрые, сердобольные, и родня хоть в другой деревне живет, но тоже подсобляет, иначе тяжко бы ей пришлось с двумя детишками. А как траур завершится, наверняка от женихов отбоя не будет, это муж вилланом аббатства был, сама-то Энни из йоменов... Тук сочувствовал ей, помогал разгружать телегу, тишком подсовывал под сено завернутый в полотно хлеб из тонкой муки, горшочки с топленым жиром и маслом, сыр, который делали в монастыре — все детям впрок будет. Но и в мыслях не имел попытать удачи, хотя знал, что кое-кто из братии нарушал обет целомудрия. И вдруг в третий свой приезд Энни попросила его поправить колесо телеги, в четвертый — проводить ее до излучины реки, а то колесо снова скрипит, вдруг зашатается. По пути они несколько раз останавливались, чтобы собрать травы. Тук шел рядом с телегой, нес две большие корзины, которые постепенно наполнялись тимьяном, шалфеем и ромашкой, и думал, что готов идти так хоть целый день. После очередной остановки Энни запела «Птицу на шиповнике», голос у нее был — ну чисто малиновка. Тук заслушался и даже не сразу понял, что телега опять остановилась. А потом Энни его поцеловала. В лечебницу он вернулся за полночь, пребывая разумом и телом в райских кущах и геенне огненной сразу. Поднятый с кровати брат Остин, зевая, принял его исповедь, отпустил грех любодеяния, наложил епитимью (тридцать «Аве» и приготовление пяти кушаний по запискам, кои передал ему норманнский рыцарь, окончивший свои дни в их лечебнице), велел больше не грешить и отправился обратно в постель. Не грешить у Тука не вышло. Брат Остин закатывал глаза, но исповедь выслушивал, грехи отпускал исправно. Число не отведанных ими французских блюд уменьшалось. Раз в седмицу Тук тайком приходил к Энни, приносил хлеб и сыр, мед с монастырской пасеки, сладкие коврижки детям — повар пек их так, что хоть на королевский стол, восковые свечи, чтобы вечерами было светлее сучить нитки из шерсти и льняного очеса. Новый келарь брат Вениамин, ученик брата Гелария, никогда не задавал вопросов, для чего ему лишний кувшинчик меда или полкруга сыру сверх того, что полагалось лечебнице — не обеднеют, Фаунтинское аббатство одно из богатейших в Англии. Тук рассказывал ей и детям истории о святых, рыцарях, королях и королевах — все, что прочитал с тех пор, как научился грамоте, — и помогал, чем мог, по хозяйству. Она пела ему, чинила исподнее и рясу, учила прясть и дарила всю себя с бесхитростностью чистой души. В глазах людских оба совершали страшный грех блуда, но разве могла столь прекрасная душа, как у Энни, быть запятнанной в глазах Господних и Пречистой? Наверное, думал Тук, это и называется счастьем. Беда пришла следующей весной, после праздника первой борозды. Сыновья короля и королева подняли мятеж против его величества Генриха, их поддержало немало баронов. А где смута, там и рутьеры, которые не гнушаются грабежами. Деревне Энни не повезло оказаться на пути пьяных от крови и вина наемников. Тук нашел ее неподалеку от сгоревшего дома, в изорванной одежде и луже крови. Она уже не дышала. Из всей деревни выжило восемь мужчин, сбежавших в лес, и лишь двое детей — семилетний мальчик и пятилетняя девочка, которых мать чудом успела спрятать, а потом увела за собой убийц. Этой матерью была Энни. Тук забрал детей в лечебницу, на мужчин, даже не попытавшихся защитить свои семьи, смотреть ему было тошно, и слов утешения для них не нашлось. Через несколько дней он взял ослика, попросил у брата Остина три шиллинга из пожертвований и отвез детей Энни к семье ее брата. Те были добрыми людьми и приняли сирот, пообещав растить их, как родных. Тук винил в смерти Энни себя — она не переехала к брату, чтобы не расставаться с ним. Он так и не узнал, что нашла в нем, некрасивом толстом монахе, молодая прелестная женщина с душой ангела и голосом певчей птицы. Все хотел спросить, да робел. Вернувшись в лечебницу, Тук принес в свою келью шесть кувшинов крепкого эля и выпил их все. Наутро брат Остин нашел его храпящим на полу в луже рвоты, растолкал, отволок на задний двор и до полного протрезвления макал в бочку с дождевой водой. Грехи он отпустил Туку без исповеди и даже не наложил епитимью.

***

Несколько месяцев Тук провел, как в тумане: привычные занятия помогали не погрузиться беспросветное отчаяние, но и только. Уныние — тяжкий грех, но ему было все равно. Иногда казалось, что на самом деле он мертв, а тело двигается само по себе. Только аппетит оставался отменным — грешной плоти не было дела до душевных мук. Брат Остин каждый вечер приходил к нему в келью, приносил две кружки эля и молча сидел рядом, пока он не засыпал. В один из осенних дней Туку приснилась улыбающаяся Энни. Проснувшись, он почувствовал, что туман, окружавший его все это время, немного развеялся. На следующий день он снова попросил у брата Остина три шиллинга и отправился навестить детей Энни. Он был в сарае — малышка Элис показывала ему вылупившихся пару дней назад цыплят — когда услышал лошадиное ржание, шум и крики. Тук не знал, были это те же самые рутьеры или другие. Сунув Элис в руки ее брату, он велел им, не оглядываясь, бежать в лес, а сам схватил вилы и топор. Рутьеров было полторы дюжины, все верхом и с арбалетами. Нападать они не спешили, уверенные, что сопротивления им не окажут. Большинство мужчин на дальних покосах, в деревне в основном бабы с детишками и старики. Ну а кто рискнет — царствие небесное. При виде толстого монаха, с рычанием выскочившего из сарая, рутьеры на мгновение опешили, и Туку этого хватило, чтобы метнуть топор. Он не умел ни сражаться, ни драться, зато отлично научился бросать топоры — сбивал с деревьев надломленные сухие ветки. Тяжелый колун, пролетев не меньше двухсот ярдов, вонзился рутьеру между глаз с такой силой, что его снесло из седла. Остальные взревели и пришпорили коней. Тук оскалился и поднял вилы. Он готов был умереть, лишь бы забрать с собой на тот свет еще хоть одного рутьера, но тут мимо просвистела стрела и пробила шею одной из лошадей. В этой деревне женщины и старики оказались не робкого десятка — может, потому, что большинство были йоменами, а не вилланами. Позже, вспоминая тот день, он не понимал, как остался в живых. Восемь женщин и трое мужчин погибли от арбалетных болтов, многие были ранены в ближнем бою. На нем самом не было ни царапины. Рутьеры же полегли все. Тук не верил в вещие сны. Но Энни была ангелом при жизни, возможно, Господь сделал ее ангелом и в лучшем мире, поэтому она пришла, чтобы помочь своим любимым? Он посмотрел на покрытый кровью топор, который подхватил, когда оставил вилы в теле второго рутьера. Ряса тоже была в крови, промокла до исподнего. Кровь была и на лице. Он, монах, своими руками убил, по меньшей мере, трех человек и не чувствовал вины за это. Вдвойне тяжкий грех. На том свете судить его будут судом Господним, но сдаться ли на милость суда человеческого? Тук был грешен чревоугодием, леностью, унынием и гневом, в чем исповедовался брату Остину каждую седмицу, исполнял епитимью и вновь грешил, ибо плоть бренная слаба. Впал ли он теперь и в гордыню, раз считает себя истинно правым? Апостол Павел сказал: «Не будь побежден злом, но побеждай зло добром». Но сказано также, что смирение не означает безропотного созерцания страданий ближнего от злого умысла другого человека, ибо такое бездействие есть потворство злу. Предотвратить насилие над невинными — разве идет наперекор смирению? Было ли совершенное им убийство злом пред Богом? Доселе испытаниям подвергались лишь его сила воли и бесхребетное тело, любящее вкусно поесть и сладко поспать, но вера в справедливость Творца — никогда. Аббат Фульгенций сказал бы, что он должен был молиться о спасении душ этих людей, его же обуяла гордыня, и зло вошло в его разум и плоть. Меньшее, что ждало Тука — долгие годы в темной келье и бесконечное умерщвление плоти. Брат Геларий, святой человек, закрыл бы ему рот ладонью, дабы не вылетели лишние слова, и принял исповедь. А после вздохнул бы и велел самому назначить себе епитимью. Тук отбросил топор и решил, что сначала исповедуется брату Остину, а потом — задаст вопрос. Через месяц он подошел к сэру Уильяму, прокаженному, который когда-то служил под началом Брайена Фиц-Каунта, верного рыцаря императрицы Матильды, и попросил обучить его сражаться любым оружием, кроме меча. Сэр Уильям отказал ему дважды. А на третий раз велел идти в лес, к старому домику углежогов, и ждать. Тук прождал почти до заката. Сэр Уильям пришел, когда он уже задремал, сидя под разлапистой елью. Усмехнулся одобрительно — лицо еще не было закрыто повязками — и протянул ему моргенштерн с закопченной рукоятью. Брат Остин после той исповеди ни о чем не спрашивал. Конечно, епитимья была суровая: не считая молитв, полгода ни кусочка сочной ягнятины и свинины, ни крошки имбирной коврижки и масляной лепешки, одна сушеная рыба. Но между ними ничего не изменилось. А однажды Тук обнаружил в келье новую рясу, в которую были завернуты превосходный кожаный нагрудник и наручи — все пришлось впору. Наверное, думал он, проводя рукой по жесткому нагруднику, способному остановить кинжал, такова истинная братская любовь. За три года Тук перенял все, чему сэр Уильям мог его научить. Старый рыцарь угас в канун Дня всех святых, оставив ему в наследство старую, но крепкую кольчугу, которую с весны медленно переплетал изуродованными болезнью пальцами, расставляя под могучие плечи и обширное брюхо ученика. Тело, как полагалось, сожгли, но горсть праха Тук забрал и похоронил на кладбище за деревней, где жили дети Энни. Надпись на каменном кресте он выбил собственноручно: «Здесь покоится сэр Уильям Дункальф, добрый христианин, рыцарь и учитель, до конца дней верный долгу и чести».

***

Весна многажды сменилась летом, лето осенью, осень зимой, а зима — весной. Дети Энни выросли. Томас стал подмастерьем плотника, женился на его дочери, а вскоре старик передал под его начало мастерскую. Элис вышла замуж за сына кузнеца из соседней деревни. Тук венчал обоих, потом крестил их первенцев. Брат Энни одной зимой провалился под лед, слег с лихорадкой и хотя поправился к лету, работать, как раньше, уже не мог. К счастью, семья у них была большая, крепкая, а уж снадобьями Тук его снабжал. Жилось хорошо. Благостно, сытно. Тук читал новые списки «Саксонской хроники» и постепенно склонялся к мысли, что, вероятно, все же постиг смысл смирения и пожинает заслуженные плоды. Но оказалось, это было долгое затишье перед бурей. В год, когда король Ричард, благослови его Пречистая Дева, отправился отвоевывать у сарацин Гроб Господень, умер брат Остин. Нрав аббата Фульгенция, превратившегося из сухой трески в треску пересушенную, стал совсем премерзким — многолетняя аскеза не пошла ему на пользу, он страдал болями в животе и подагрой. Один из новых братьев, желая выслужиться, донес, что брат Остин редко вкушает пищу с монастырской кухни, а готовит сам блюда для греховного услаждения чрева (хотя об этом и так знали). Аббат, будучи в прескверном расположении духа, разъярился и отправил брата Остина в темную келью. Осень выдалась холодная, а одеяло кающемуся полагалось всего одно, и то самое тонкое. Брат Остин, привыкший к теплу и сытным кушаньям, слег с грудной болезнью и уже не оправился. Брат Ансельм, инфирмарий аббатства, готовил наилучшие снадобья, однако на сей раз лекарь проиграл Смерти. На смертном одре брат Остин просил Тука об одном — смириться и не прекословить, ибо отныне исповедником его будет сам аббат. С того дня к обычным грехам Тука добавился еще один — ложь. Из лечебницы аббат Фульгенций его отозвал и придал в помощники брату Ансельму вместо послушника, выполнявшего самую тяжелую и грязную работу. Вскоре Тук пристрастился к хмельному — благополучно избежав этого много лет назад, теперь он дня не проводил без кувшина крепкого эля или вина. Аббат Фульгенций ярился, накладывал епитимьи, но чрезмерный гнев стал роковым — его разбил паралич и, промучившись несколько ночей, он скончался. Случилось это через год и три дня после смерти брата Остина. Брат Ансельм принял невнятную исповедь аббата, однако прежде, чем успел дать отпущение грехов, тот испустил дух. Позже брат Ансельм сказал Туку, что аббата Фульгенция постигла кара Господня: требуя от других смирения, сам он погряз в гордыне, ибо возложил на себя право судить живых судом Божьим, а власть сия принадлежит лишь Отцу Небесному. Наверное, так выглядит справедливость, думал Тук, опустошая очередной кувшин эля. Вот только почему не уходит с застывшего сердца горькая тяжесть? Аббат Бернардин, присланный архиепископом Кентерберийским, был куда лучше аббата Фульгенция — в меру строг, на удивление справедлив, любил по вечерам пропустить кубок-другой вина, а умерщвлению плоти предпочитал шахматы, собак и соколиную охоту. Прежние жестокие порядки быстро смягчились, и братия облегченно вздохнула. Туку было все равно. Он безучастно трудился в лечебнице аббатства и искал на дне кувшина несуществующую истину. Король Ричард сражался за Гроб Господень, позабыв об Англии. Принц Джон мечтал о короне брата и подкупал баронов. Шериф, назначенный им в Ноттингем, оказался поистине чудовищем и творил бесчинства. Принца это не тревожило, главное, сундуки его наполнялись серебром и золотом, а бароны — кто из страха, кто из жадности — присоединялись к заговору. Будь жив брат Остин, Тук, скорее всего, отправился бы по деревням — утешать, помогать, чем мог, лечить. Но он смирился, и жизнь его текла, как эль в пересохшую глотку. Брат Ансельм, как когда-то брат Остин, вздыхал, тащил его к бочке с дождевой водой, давал настой от похмелья. Тук смирялся все больше и больше. И когда почти совсем смирился, встретил Робина Локсли. В конце лета аббат Бернардин отправил его в одну из деревень, отданных каким-то рыцарем монастырю в залог — забрать несколько бочонков вина. Добравшись, он обнаружил, что помимо вина есть еще возок с тяжелыми сундучками и отряд стражи во главе с кузеном шерифа Ноттингемского, Гаем Гисборном. Наверное, стоило напиться до бесчувствия прямо в деревне и остаться там, но теперь Тук ко всему относился с полным смирением, поэтому пристроил самый маленький бочонок себе под бок, нацедил вина в кувшин, и отряд тронулся в путь. Шервудский лес встретил их шелестом листвы на деревьях и под копытами лошадей, птичьими перекличками, ароматом цветущего донника... И что-то еще странное витало в воздухе. Будь жив сэр Уильям, он постучал бы Тука палкой по макушке или заду и велел прислушаться к чутью. Вот только сэра Уильяма давно не было рядом, а чутье утонуло в превосходном вине... хоть и не до конца. Тук приканчивал третий по счету кувшин, когда загривок обдало холодом, и справа мелькнуло что-то темное. Раньше он бы легко уклонился — пузо помехой не было, однако нынче стал неповоротлив, к тому же был пьян. Неведомая сила ударила его по голове, и он провалился в темноту забытья. В себя Тук пришел там же, на телеге, только окружали его не стражники, а многочисленные разбойничьи рожи, среди которых обнаружились две вроде бы благородных, и еще одна — черная, как из глубин ада. Одна из благородных рож назвалась Робином Локсли. Может, Тук и смирился, но имя Робин Гуда не знал в Англии разве что слепоглухонемой. Понадеявшись, что лорд, хоть и разбойный, поведет себя, как рыцарь, он назвался и попросил отпустить его вместе с телегой. Но у Робина Локсли были свои соображения. На требование добровольно отдать несколько бочонков под смирением внезапно шевельнулось упрямство, которое некогда стоило Туку неоднократно поротой задницы. Стремительный удар ногой, повергший Робина Локсли на землю, удостоился бы похвалы сэра Уильяма, как и побег — под хмелем и с ушибленной головой схватить вожжи, хлестнуть упряжку, чтобы лошади сорвались с места в галоп, было поистине эпическим деянием. Довершить подвиг помешала нависшая над тропой толстая ветка, с которой встретилась его многострадальная голова. Тук снова был повергнут наземь, и уподобился не льву рыкающему, а ничтожному червю. Земля под ним качалась, но сознания он не лишился — зато лишился вина. Теперь к упрямству примешался гнев, не посещавший его со дня смерти брата Остина. И едва Робин Локсли приблизился, предложив сдаваться, Тук вцепился зубами тому в ногу, как делал в детстве, когда его задирали другие послушники. Конечно, этого ему не спустили. Впряженный, как вол, Тук тащил по лесу телегу с бочонками и восседавшим на них Робином Локсли, и молился, чтобы выдержали колени и спина — мускулы, которыми обросло под слоем жира его тело за три года обучения у сэра Уильяма, за время бездействия размякли, как хлеб в молоке. Перед глазами от натуги висел туман, ушей сквозь звон достигали голоса, которых становилось все больше, и звучали они все громче. Ему даже казалось, что он слышит женщин и детей. Робин натянул вожжи. Тук, шатаясь, остановился и стащил с себя хомут, пробормотав: — Спасибо, Господи, что научил меня смирению! Открывшееся его взору зрелище вызвало оторопь: на огромной поляне раскинулось поселение с хижинами, землянками, кузней. Хижины обнаружились и на деревьях, соединенные между собой подвесными мостками. И здесь действительно были дети, женщины, старики. Тук видел матерей с младенцами, видел калек — хромых, ослепленных, с отрубленными пальцами... Все они в страхе бежали от шерифа Ноттингемского, и нашли приют в Шервудском лесу. Пока Тук крутил гудящей после удара и прогулки в упряжке головой, Робин спрыгнул с телеги и подошел к нему. — Это не самые кроткие люди, — сказал он, прищурившись, словно целился из лука. — Нам нужен священник, который будет служить мессу, исповедовать, причащать... отпевать. Ну, что скажешь, брат Тук? Тук смотрел на лорда, чьего отца сожгли заживо за верность долгу и королю, пока сам он воевал в Святой земле — лорда, вынужденного уйти в лес и стать вожаком разбойников. На лишившихся наделов и семей крестьян — их руки, привычные к честному труду, которым должно было сеять, растить и жать хлеб, ныне сжимали не орала, но мечи и луки. На женщин, последовавших за мужьями, братьями, отцами. На детей, еще недавно сосавших материнскую грудь, а теперь оперяющих стрелы. Все они смирились — но все-таки не смирились. Брат Остин сейчас наверняка сказал бы, что это алогизм. Робин Локсли ждал. И Тук понял, что если откажется, то станет смиренным слугой церкви, каким хотел его видеть аббат Фульгенций. А пребывающие в лучшем мире брат Геларий, брат Остин и сэр Уильям вздохнут и отвратят от него свои взоры. Может, Энни не отвернется, но из ангела улыбающегося станет ангелом скорбящим. Тук отер пот со лба и посмотрел Робину в лицо. — Я согласен. Прищуренные глаза потеплели, и тяжесть, сдавившая сердце в день смерти брата Остина, немного отступила. — Ты не пожалеешь! Робин довольно хлопнул его по плечу и бегом спустился с пригорка. — Ты не пожалей! — крикнул ему вслед Тук. В ответ раздался смех. Наверное, так выглядят настоящая храбрость и честь, подумал Тук, следуя за Робином через разбойничий лагерь... нет, через лесную деревню. Сражаться, невзирая на страх и боль. Подставлять плечо, не считаясь с сословием. Где-то там, на Небесах, улыбнулся сэр Уильям — Тук это знал, почувствовал. Да, он будет служить для этих людей мессу, крестить, причащать и отпевать. И венчать. Непременно венчать. Наверное, это и станет истинным смирением. Взгляд выхватил среди толпящегося около кузни народа черную, как сажа, физиономию, уже виденную прежде, и Тук задохнулся. Сарацинский мавр среди добрых христиан! Который хоть и сражается вместе с добрыми христианами, но все равно язычник и способен увлечь в ад чистые души. Похоже, Господь вновь послал своему грешному слуге суровое испытание. Вечером, сидя около костра, он увидел на поясе верзилы, похожего на медведя и не иначе как в шутку прозванного Маленьким Джоном, свой моргенштерн — вряд ли в Англии был еще один со столь приметной рукоятью, чуть обугленной и с грубо вырезанным распятием. Тук и не помнил, что взял его с собой, верный боевой цеп давно лежал на дне сундучка с нехитрыми пожитками. За пятнадцать лет он дважды использовал моргенштерн в бою: первый раз, когда шайка, возглавляемая каким-то расстригой, пыталась ограбить и поджечь лечебницу, второй — во время поездки в Кентербери за частицей пояса святого Ансельма, защищая торговца шерстью с двумя дочками, которые приглянулись наемникам на службе кого-то из тамошних лордов. Ни разбойники, ни наемники не ожидали, что тучный монах, которому за брюхом солнца не видать, вдруг без усилий сорвется с места, а жуткая «утренняя звезда» в его ручище будет вращаться с легкостью и ловкостью, какую встретишь не у каждого опытного солдата. Тук никого не убил, отнимать жизнь ему претило, но с раздробленными плечами, коленями и запястьями не поразбойничаешь и не понаемничаешь. Остается лишь вести жизнь нищего попрошайки. Обычно же он крушил сухие стволы и ветки в лесу — и тренировка, и польза. Не лежать же доброму оружию без дела. — Сын мой, это принадлежит мне, — Тук подошел к Джону и указал на моргенштерн. — Ты ведь его в телеге с вином нашел? — Ну, в телеге, — пробасил тот, однако моргенштерн не отдал. — Небось, кто из стражи забыл. На черта... то ись зачем оно монаху-то? Ты вон кувшин не удержал, святой отец! — Сын мой, негоже зариться на чужое, — Тук назидательно поднял палец, и воцарилась тишина. Это обнадеживало. Кроткие или нет, но люди здесь явно жаждали слова Божьего и проповедей. — Не возбраняется облегчать кошели тех, чье добро нажито неправедно, и пускать на благие дела. Или забрать у шерифа золото, коим он хотел подкупить баронов, умышляющих против нашего доброго короля, храни его Господь! — он перекрестился, и все последовали его примеру. — Не грешно подобрать упавшее с возу, ничейное, — раздались смешки. — А вот ежели нашелся хозяин, такой же добрый христианин, как ты, подобранное должно отдать. Это мое. На рукояти, под распятием, вырезано имя. Энни. Джон вынул моргенштерн из петли, покрутил в руках, потом поскреб в затылке. — Да я грамоты не знаю, святой отец. Робин, глянь что ль, правда там такое написано? Робин взглянул, кивнул и протянул моргенштерн Туку. Рукоять привычно легла в ладонь. Он отошел на несколько шагов, крутанул цеп над головой — не совсем еще в опару превратился! — примерился и обрушил шипастый шар на полено. Раздался треск, брызнули щепки. Полено раскололось вдоль и поперек. Раздались одобрительные возгласы и свист. — А ты не так-то прост, святой отец, — усмехнулся Робин. — Значит, я дважды не прогадал. — Трижды, — Тук сделал из конца пояса петлю и повесил в нее моргенштерн. В ближайшее время стоило наведаться в аббатство, забрать сундучок, в котором остались нагрудник, наручи и кольчуга. — Я помогал брату инфирмарию в лечебнице, умею готовить снадобья, перевязывать раны. — Главное, ты умеешь пить! — громогласно заявил Маленький Джон и протянул ему кувшин с элем. — Выпьем, святой отец! За короля и Робина Гуда! — За короля и Робина Гуда! Тук одним долгим глотком влил в себя половину кувшина и подумал: наверное, так выглядит начинающаяся дружба.

***

Нет ничего тяжелее, чем осознавать, что ты бессилен спасти две жизни, а можешь только молиться, уповая на Господа и Пречистую Деву. Тук умел облегчить страдания больных и умирающих, зашить рану, наложить повязки, но не помочь женщине разрешиться от бремени. Даже если это жена друга. Тем более если это жена друга. И Тук молился, пытаясь утешить Джона, державшего за руку Фанни. Рядом сидела леди Мариан и обтирала ей лицо мокрой тряпицей. Если бы только было время привезти повитуху... Но времени у них не осталось. Его не осталось у Фанни. В лесном лагере воцарилась тревожная тишина. Все, от мала до велика, молились. «На все воля Божья». Сколько раз Тук произносил эти слова, но сейчас они не шли с языка, не шли сотни молитв, заученных наизусть. И он молился, как в детстве, когда еще не знал грамоту, а из всех молитв запомнил только «Отче наш» и «Аве». «Господи, на все воля Твоя. Не позволь оборваться жизни невинного дитя и его матери! О чуде молю Тебя, Господи! Матерь Твою Пречистую молю!» Скрипнула, отворяясь, дверь. Джон и Тук обернулись. На пороге хижины стояли Робин, Азим и Волчонок.

***

— Фанни, твой ребенок не повернулся, — Азим бережно ощупывал огромный живот, внутри которого толкался малыш, безуспешно пытаясь выйти на свет божий. Каждый толчок и потуга причиняли роженице нестерпимую боль. — Без помощи ему не родиться. — Он послан, чтобы совратить нас с пути истинного! — не утерпел Тук. — Он убьет ее, не слушайте его! — Если вы меня не послушаете, она наверняка умрет, — Азим выпрямился, обернулся, и Тук впервые увидел, что мавр гневается. — Они оба умрут. И мать, и дитя! Тук не выдержал этого взгляда, отвел глаза. Неужели его обуяла гордыня, и он не видит истину? Он просил Бога и Деву Марию о чуде — и пришел Азим. Что это, если не Божья воля? Фанни снова закричала, и лицо Джона исказилось от боли не телесной, но душевной. — Монах сделал все, что мог, — Робин положил руку ему на плечо. — Позволь мавру попытаться. Фанни, тяжело дыша, кивнула, и тогда Джон тоже согласно наклонил голову. Тук с мрачным видом вывел его из хижины — больше он ничем не мог помочь другу, только быть рядом. Пусть мавр попытается. Ведь чудо Господне может явиться в любом обличье. Очередной истошный крик Фанни хлестнул наотмашь, как пощечина. — Неужели я ошибся, и варвар убивает ее? — Тук шептал, но Джон все равно услышал, ринулся внутрь. Волчонок всем телом повис на отце, не позволяя ему пройти, Тук бросился помогать... И в этот миг хижину огласил громкий вопль новорожденного. Все трое замерли. Дверь распахнулась, Робин наконец-то позволил Джону войти, и почти сразу раздался уже его вопль: — Живые! Фанни! Сын! — а затем он вывалился наружу, высоко подняв сердито орущего красного младенца, завернутого в льняное полотно. Лесной лагерь ожил, зазвучала музыка, но счастливый рев Маленького Джона перекрывал все дудки, ребеки и тимпаны: — У меня сын! Сын! Поистине чудо Господне может явиться в любом обличье. Тук трижды стукнулся затылком о дерево, под которым сидел. Фома неверующий! Из хижины, вытирая руки чистой тряпицей, вышел Азим, устало прислонился к стене. Тук шагнул в круг света от факела. Азим бросил на него короткий взгляд и отвернулся, собираясь уйти, но Тук заступил ему дорогу, протянул раскрытые ладони. — Сегодня Господь преподал мне урок. И хотя я благочестив, опыта мне не хватает, — покаянно произнес он. — Прости меня. Прошу. Азим несколько мгновений молча смотрел на него, а потом улыбнулся и сжал протянутую руку. Наверное, именно о таком чувстве говорят «с души свалился камень». Облегчение, которое охватило Тука, могло означать лишь одно — камень на его душе был величиной с колокольню. — Пойдем, друг мой варвар, откроем вместе бочонок лучшего эля! — Увы, мне запрещено, — Азим со смешком поклонился, прижав ладонь к сердцу. — Ну ладно! — Тук нисколько не огорчился, радостно сгреб его за плечи и потащил к остальным. — Тогда ты будешь говорить, а я — пить! Огромный костер с треском бросал в темное небо снопы искр. Люди, для которых любой день и бой мог стать последним, пили и танцевали, празднуя рождение новой жизни. Смирение — добродетель. Тук слышал это по дюжине раз на дню еще в те времена, когда был мальчишкой по имени Свитин. Но лишь сейчас, узрев чудо, совершенное непостижимым варваром с черной кожей, светлой душой и сердцем истинного рыцаря, он почувствовал, что на крошечный шажок приблизился еще не к смирению, но уже к пониманию. Наверное, именно так начинается путь к мудрости.

_________________________________________

ГЛОССАРИЙ

1. С этих пор будет зваться братом Туком, а не Туркетилем, ибо такое имя подходит ему гораздо больше Tuck, tuck up (англ.) — подтыкать, подворачивать, засучивать, подбирать подол. Есть предположение, что имя это намек на то, что отчаянный монах укоротил рясу, чтобы удобнее было сражаться и бегать по лесам и полям. Также у слова есть значение «спрятать, укрыть», что в данном тексте является намеком на скрытность Тука, который от всех прячет свои мысли и закрывает сердце. 2. В темной келье Имеется в виду келья без окон. При закрытой двери внутри царила полная темнота, а поскольку дверь и стены были толстые, еще и тишина. Монахи совершали такую аскезу, нередко давая еще и обет молчания. Но темную келью могли использовать и в качестве карцера. После долгого пребывания в темноте свет причинял глазам сильную боль, вплоть до почти полной потери зрения. Вместе с сидением на хлебе и воде наказание получалось очень жестокое. 3. Инфирмарий Брат-санитар. От латинского infirmus (больной, немощный). Заведовал в монастыре всем, что касалось лечения, от аптекарского огорода до больницы и приготовления снадобий. Лечил не только братьев, но и прихожан, а также, при наличии приюта прокаженных, занимался ими. Как правило, мог дать фору многим врачам того времени и зачастую помощников учил сам. 4. На третьей неделе Адвента В католической традиции Рождеству предшествует Адвент (от латинского adventus — пришествие). Этот период включает в себя четыре воскресенья и, в зависимости от того, на какой день недели выпадает Рождество, длится три с половиной или четыре недели. 5. Запела «Птицу на шиповнике» «Bryd One Brere», или «Bird On a Briar» («Птица на шиповнике») — старейшая светская песня о любви с полностью сохранившимся текстом, исполняется на среднеанглийском языке. Здесь это анахронизм, так как написана она была между 1290-1320 годами. В песне мужчина рассказывает сидящей на ветке шиповника птице о своей любви к прекрасной девушке, и воспевает ее красоту, верность, добродетель. Он надеется, что возлюбленная ответит на его чувство, чем спасет его от тоски и одарит блаженством, иначе он может умереть от неразделенной любви. 6. После праздника первой борозды Праздник первой борозды — ритуал начала земледельческих работ в апреле (не путать с Плуговым понедельником, который появился только в XV веке, проходил в первый понедельник после Богоявления, то есть, 6 января, и с него велся отсчет английского сельскохозяйственного года). Весеннюю пахоту не начинали до совершения обряда, поскольку считалось, что урожай зависит от удачливости пахаря, проводящего первую борозду. Конкретного дня не было, его выбирали в зависимости от погоды. Старейшие пахари по особым признакам определяли подходящее время. Одним из способов был такой: старейшины садились на пашню, чтобы выяснить, не слишком ли еще мокро. Также землю разминали в руках, она должна была быть в меру влажной. 7. Подняли мятеж против его величества Генриха Речь о «мятеже сыновей». В 1173-1174 годах англо-нормандская знать взбунтовалась против Генриха II Плантагенета. Возглавили это восстание сыновья Генриха — Генрих Молодой Король, Ричард и Джеффри, а также его жена, Алиенора Аквитанская. Причиной стала запутанная политическая ситуация, нежелание Генриха ее разрешать и недовольство принцев и королевы его действиями. Закончилось все победой Генриха II, но два года в Англии шла война, в которой свой кусок пирога хотела ухватить Шотландия, Нормандия, Бретань и другие. В подобное время для плохо контролируемых наемников всегда было раздолье, они занимались откровенными грабежами и убийствами, нападали даже на недостаточно хорошо укрепленные монастыри. 8. Тяжелый колун, пролетев не меньше двухсот ярдов Ярд — 0,91 метра, 200 ярдов — около 183 метров. Метнуть топор на такое расстояние вполне возможно, рекорд на соревнованиях превышает 250 метров. 9. Моргенштерн с закопченной рукоятью Сэр Уильям, как и все прокаженные, носил полностью закрытую одежду, но пока лицо не было обезображено, мог частично его не скрывать. Больные бинтовали и руки, а тот, кто мог себе позволить, носил перчатки из тонкой кожи, которые обрабатывали специальными отварами. Но сэр Уильям все равно очистил рукоять огнем, чтобы Тук не рисковал заразиться. 10. В канун Дня всех святых День всех святых в Англии отмечали, и по сей день отмечают 1 ноября (не путать с Хэллоуином). Считается, что День всех святых трансформировался из языческого праздника и слился с христианской традицией чествования мучеников, чьи имена были неизвестны. Следом, 2 ноября, идет День поминовения усопших. 11. Все ребеки и тимпаны Ребе́к — старинный смычковый струнный инструмент с деревянным грушевидным корпусом, прародитель всего семейства скрипок. Были двухструнные и трехструнные ребеки. Тимпан — древний ударный музыкальный инструмент, рамный барабан наподобие бубна или тамбурина.