Моя маленькая Лилит.

      Ещё пару дней назад юноша стоял под детально изученным балконом, и затянутое ожидание сжимало грудь, как стальной обруч. Извинение, которое он репетировал всю дорогу, застряло в горле сухим, горьким комом. Киса уже чувствовал на языке привкус облегчения и свободы, когда услышал её голос. А потом — мужское имя. Не его имя.       Не Ваня. Не Киса. Не Кислов.       Боря.       В тот момент в голове не просто что-то щёлкнуло — там взорвался фейерверк из красного и чёрного. Гнев хлёстко ударил в лицо горячей волной, кровь застучала в висках, заглушая все звуки, кроме этого проклятого голоса. Злость была физической: она скрутила живот в тугой узел, напрягла челюсти до боли и заставила плечи подняться, как будто он готовился к драке.       И Киса не видел вербу, которую собирал в возвышающихся сухих кустах с колючками, проклиная тот злосчастный день. Он видел только что-то, что можно было уничтожить. Ноги опустились с такой силой, что в позвоночнике отдало тупой болью. Хруст сломанных веток был единственным звуком, способным хоть немного заглушить внутренний крик. Он развернулся, не поднимая головы, и пошёл. Каждый шаг был тяжёлым, чугунным, а внутри осталась только жгучая, ледяная пустота, в которой эхом отдавалась одна мысль: «Предательство».       И этот подлый поступок вызывал у Вани спектр отрицательных эмоций вовсе не по вине девушки. В этой ситуации она – центр любовного треугольника, к которому так медленно и нерешительно тянутся двое подростков. Неимоверная злоба была адресована Хенкину – лучшему другу детства, которому Кислов доверял абсолютно всё. Переживания, рассказы о чувствах к Морозовой, бытовые проблемы – Боря знал каждую мелочь в жизни товарища. И он прекрасно знал, что Ваня всё ещё не равнодушен к той, что вскружила ему голову три года назад, ворвавшись в его смутную жизнь беспощадным ураганом.       Знал, но всё равно поступил по-своему.       А что же теперь?       Юноша утратил надежду на восстановление чего-то светлого в его жизни, что давало стимул двигаться дальше. Потерял все поводы бегать за Морозовой, словно прирученный и преданный хозяину пёс. Перестал караулить её возле школьных кабинетов, возле подъезда родного дома или её любимой лавочки, где они с Захаровой убивали большую часть свободного времени за бессмысленными разговорами.       И нет, это вовсе не из-за потерянного интереса. Ваня всё ещё любит, всё ещё ждёт, но больше не проявит самостоятельно. По крайней мере, такого расположения духа он был до сегодняшнего вечера.       — Мотните чуть назад, — на очередную просьбу подростка перемотать запись с камер на неопределённое время Мария Павловна недовольно цокает языком и тяжело вздыхает. Она вовсе не разбиралась в технике, и уж тем более в аппаратуре, что связана с камерами видеонаблюдения на территории школы. Она – гардеробщица, которая по неопознанным причинам должна подменять охранника, что ушёл в запой ещё на прошлой неделе, — Стоп-стоп-стоп. Тридцать восьмая минута.       Измученная работой женщина ближе к вечеру не хотела соглашаться на авантюру подростка. Однако тот чуть ли не падал в ноги к беспощадной гардеробщице, умоляя посмотреть запись с камер заднего двора учебного заведения. И подкреплялись его убедительные просьбы коробкой конфет с ликёром, отказаться от которых Мария Павловна была уже не в силах.       Кудрявый с озадаченным видом пересматривает тёмную запись с ночного времени суток, где картинка довольно блеклая и размытая, а лица похитителей его колёс со скутера и вовсе не видны. Благо, местные хулиганы всё-таки оставили маленькие, но знакомые наводки: олимпийка с тремя полосками на рукаве и дутая куртка военной окраски.       — Ну, ментёныш... Гондон, — задумчиво протягивает Кислов, мгновенно доставая телефон из кармана спортивных штанов.       — Всё? Я могу идти обедать? — женщина, пропустившая школьный обед из-за изнуряющей работы и наплыва школьников, вздернула бровями в требовательном тоне.       — Да. Приятного аппетита, Марь Павловна, — недолго думая, подросток быстрым шагом направился к выходу учебного заведения, поправляя спадающую лямку рюкзака за спиной, — Спасибо!       Злость от произошедшего начинается не с крика, а с холода. Ощущение, будто изнутри выкачали весь воздух, а потом в груди осталась только свинцовая тяжесть, что давила тяжким грузом на мужские плечи. Мгновенное, физическое замирание, когда мозг на долю секунды отказывается обрабатывать информацию.       По телу беспощадно прошёлся электрический разряд. Он бьет в солнечное сплетение, заставляя мышцы живота непроизвольно напрячься. В моменте мир вокруг теряет чёткость: звуки проезжающих мимо машин приглушаются, как будто уши заложило медицинской ватой, а в голове начинается низкий, гудящий шум — звук стремительно несущейся по венам крови.       Направляясь в сторону того места, где Хенкин обитает большую часть времени, юноша набирал яростное сообщение той, которая стала соучастницей преступления. Возможно, даже его инициатором. В этом Ваня не смел сомневаться.       Кислов: где колёса?       Морозова, как назло, долго не заходит в мессенджер, будто своими действиями хочет окончательно выбить бывшего молодого человека из колеи. Ваня нервно сжимает гаджет в руках на пути в заброшенный парк аттракционов, воображая, как скрутит шею товарищу. И по большей части тому виной будут не украденные колёса со скутера, а слишком тесное общение с Лилей. Его Лилей.       : а я ебу? у барыг своих поспрашивай       Морозова, по всей видимости, считала всю эту ситуацию смешной и нелепой. Она открыто высмеивала не только зависимость кудрявого, но и его безвыходное положение, при котором он нарушил свое обещание. Обещание больше никогда не писать Лиле, особенно без весомого повода.       Холод мгновенно сменяется жаром. Это не просто повышение температуры — это ощущение, будто внутри прогнившего до самых костей организма запустили доменную печь. Жар поднимается от груди к шее и лицу, вызывая пульсирующую боль в висках.       Сердце перестаёт биться в привычном ритме, начиная быстро стучать, как пульсирующий барабан, пытаясь пробить и без того переломанные рёбра. Дыхание становится поверхностным и рваным, потому что грудная клетка кажется слишком сжатой.       Кислов: ты допиздишься, Морозова       Кислов: я тебе вместе с руками язык выдерну       Кислов: ещё раз спрашиваю, где колёса?!       Его челюсти сжимаются так сильно, что начинают дрожать, а в горле возникает ощущение противного комка, который не даёт проглотить слюну. В руках — неконтролируемая дрожь, вызванная избытком адреналина, который требует немедленного действия.       Мысли не формируются в логические цепочки. Это вспышки, острые, как осколки стекла, направленные на причину гнева. Возникает туннельное зрение: Ваня видит только цель – добиться справедливости, а остальные детали становятся фоновыми и мало волнующими.       : играем в «горячо-холодно». угадаешь, на какой стороне бухты лежат колёса – они твои       Кислов: ты чё их утопила?       : постирала       С виду Лилия – миловидная блондинка с большими округленными глазами, в которых нет ни единого намёка на злопамятность. Но характер девушки оправдывал фамилию: такая же холодная, с хорошей памятью на отрицательные вещи окружающих. Её черепная коробка – настоящий пыльный чулан на чердаке старого дома, в котором хранятся все воспоминания и моменты из жизни. И спорить с Морозовой бесполезно, ведь на её памяти есть множество фрагментов из прошлого окружающих, которые она смело достанет из рукава, словно несколько сильных козырей.       Морозова прекрасно знала слабые места бывшего возлюбленного. Знала, что он буквально сдувает пылинки со своего любимого скутера. Но, тем не менее, решила рубить с плеча – схватить не за самое больное место, но уж точно вывести на эмоции.       И теперь, когда Хенкин младший в голосовых сообщениях рассказывает, насколько зол от произошедшего Кислов, Морозова довольно улыбается, сидя в больничной очереди и довольствуясь проделанной работой. Месть за испорченную кожу на теле не была жестокой, но была вполне равноправной. Тот же сговор, те же действие, точно также двое виновных.

***

      Возвращение в учебное заведение спустя пару дней больничных заметно не нравилось девушке. Особо наряжаться посреди рабочей недели желания не было, как и в принципе посещать полноценные восемь уроков, половина из которых отнюдь не потребуются ей в дальнейшей жизни.       Широкая белая футболка краями цеплялась за бёдра, на которых плотно сидели широкие чёрные джинсы, зауженные ближе к стопам, а также недопустимые школьным дресс-кодом. Несмотря на влажность приморского города и сырые дороги, Морозова чудным образом проскользнула через дежурных по школе в молочных кроссовках на массивной подошве. Волосы её, обычно собранные специальным крабиком на затылке, сегодня непослушно завивались на концах и небрежно спадали по хрупким плечам.       Казалось, что появление в учебном заведении спустя пару дней отсутствия должно быть красочным, ярким. Однако из красочного было только сонное лицо Морозовой, когда вместо упрёков за опоздание на урок русского языка она услышала только одну фразу. Нелепую, подлую, гадкую.       «Садись на свободное место с Кисловым».       Возражать и устраивать протест словам Ольги Васильевны не было смысла. Выглядело бы это тошнотворно позорным, да и никаким образом не помогло бы исправить ситуацию. Лиле пришлось только тяжело выдохнуть и разместиться рядом с кудрявым, который уже вовсю потирал ладони от предвкушения сорока минут травли, где блондинка – жертва.       — Лиль, ты как? — сидящий прямо за ней, Боря осторожно коснулся девичьего плеча, заботливым движением и тихим голосом привлекая внимание к своей персоне.       — Нормально, — шёпотом отвечает блондинка, извлекая из чёрного рюкзака толстую тетрадь по русскому языку, — На перемене всё расскажу.       Свет в просторном кабинете был слишком ярким, слишком белым. Он резал глаза после полумрака родной комнаты в квартире, и голова от этого света гудела, как старый трансформатор. Ровная поверхность деревянной парты казалась чужой, липкой, в связи с чем хотелось либо пересесть к Захаровой, что тоже не была довольна выбором Ольги Васильевны, либо поскорее выбежать на перемену.       Женщина наконец завела тему урока: повторение пройденного материала с решением экзаменационных заданий. Её голос был ровным, монотонным, и это жужжание незамедлительно вызвало в висках знакомую, но уже подзабытую боль. Каждое слово, кажется, весило тонну и оседало в сознании тяжёлым, бессмысленным грузом.       Внутренности искалеченного тела чувствовали себя странно — пусто и одновременно расслабленно-болезненно, как после долгого сна, когда мышцы не хотят возвращаться к работе. Лиля попыталась сосредоточиться на тетради, но буквы расплывались в серую кашу.       Скука была не просто отсутствием интереса – это было физическое давление. Как будто кто-то медленно надувал изнутри воздушный шар, заполненный вязким, серым киселём, который заполнял грудь и горло. Благо, ощущение никчёмности своего местонахождения здесь быстро испарилось, когда Ольга Васильевна раскрыла меловую доску, а её непрерывистый мягкий тембр сорвался на крик.       — Так! Кто это написал?!       У одиннадцатого класса ещё с начальной школы была привычка изрисовывать доску различными шутками и приколами, начиная локальными и заканчивая глупыми, по типу интимных частей тела. Но что-то внутри подсказывало, что сегодняшний номер превзошёл все остальные. И Лиля не ошиблась. Медленно оторвав взгляд от разлинованной тетради, девушка замечает толсто вычерченные буквы на доске, адресованные в её адрес: «Морозова шалава».       Выпускники хором залились звонким смехом, прикрывая рты ладонями и изредка поглядывая на одноклассницу. От прочитанного у блондинки не дёрнулся ни единый мускул на лице – этап школьного буллинга был пройден ещё в четвёртом классе, когда девчонку беспощадно травили за большие глаза и нос с едва заметной горбинкой.       — Ну на такое ума много не надо, — к счастью или сожалению, Морозова узнала этот почерк: кривой, острый, с зазубренными кончиками букв, — Правда, Вань?       — Твоя расплата за спиженные колёса, — самодовольно мурчит кудрявый, едва склонившись над ухом соседки по парте, — 1:1, Гайка.       Веселье и заливистый смех одноклассников резко прерывается, сменяясь недовольством и недопониманием предпринятого Ольгой Васильевной решения. Она разрезала воздух одной только фразой, что заставила выпускников нахмурить брови и начать выдёргивать двойные листочки из тетрадей. «Пишем самостоятельную работу, пока Кислов вытирает доску со своими художествами».       По сравнению с тем, что совершила Морозова пару дней назад, оскорбительная надпись на меловой доске была лишь детской шалостью, признаком поведения обиженного подростка. Она не испытывала стыда за свою фамилию, не принимала на себя ношу той, кем вызвался её назвать Ваня, и уж точно не хотела провалиться сквозь землю. Кислов просто в очередной раз доказал, что не способен на нечто масштабное и грандиозное, кроме как оскорбить невинную девушку при всех. Самоуничтожение, ничего более.       Через считанные минуты на партах выпускников были скрепленные скобами листы с наипростейшими, по мнению Лили, заданиями. «Выбрать варианты ответов, где в предложении необходимо поставить запятые/тире/двоеточие».       На каждую парту пришлось по два варианта. Соответственно, Морозова скооперировалась с Хенкиным, в процессе работы сверяя ответы с приятелем, который разбирался в русском языке не хуже девушки.       — В четвёртом три, пять, шесть, восемь? — шёпотом уточняет Боря, приблизившись к спине блондинки.       — Ещё один, там тоже запятая. Деепричастный оборот в начале, — тихо поясняет Лилия, не поворачиваясь лицом к товарищу, дабы окончательно не попасться на глаза злой Ольге Васильевне.       Плодотворная работа шла полным ходом. Ещё несколько месяцев назад Морозова оттачивала данное задание с репетитором, нарешивая варианты разной сложности. С небольшим багажом знаний было не так сложно написать самостоятельную работу, пропустив пару дней учёбы, во время которых другие подростки проходили данную тему.       Кислов, конечно, не был ходячей энциклопедией по русскому, в отличие от Морозовой, которой будто бы при рождении передались все правила родного языка. Но и отнюдь глупым Ваня тоже не был: разбирался в некоторых заданиях из государственного экзамена, мог свободно нарешать их на крепкую тройку, что едва тянет на четвёрку. Только именно в этой теме в голове юноши была пропасть: запятые он всегда ставил по подсказкам интуиции, а с тире и двоеточием и вовсе не дружил.       Это стало весомым поводом пихнуть одноклассницу в бок локтем, тем самым привлекая к себе внимание. Но Лиля только мельком взглянула на соседа по парте, а в её серых глаза открыто читался надменный вопрос: «Чего тебе?».       — Мы же теперь с тобой в расчёте, так?       — Ну получается так, — с неким сомнением девушка пожимает плечами. Она бегло проходится по наполовину исписанному листу Вани, догадываясь, о чем он хочет её попросить.       — Тогда помоги решить мой вариант, — небольшой промежуток времени быстро сменил выражение лица Кислова. Если ещё двадцать минут назад он ехидно улыбался во время смеха одноклассников над записью на доске, то теперь его глаза были наподобие маленького ребёнка, которому уж очень нужна новая игрушка.       — С каких пор у нас шалавы разбираются в русском? — она прислонилась щекой к прохладной ладони, хитрым взглядом забираясь в самую душу одноклассника. Это очередной шанс отомстить, шанс показаться выше всего написанного на доске, что вовсе не совпадает с реальностью.       — Да чё ты заладила? — тяжело вздыхает кудрявый, морщась от недовольства. За это время он несколько раз успел переосмыслить свой поступок и понять, что написать на доске оскорбления в адрес Лили было не вовремя. Чересчур не вовремя, — Как зубрила какая-то. Помоги просто решить и всё, я ничё больше не прошу.       Ваня – хитрый, проворный и дотошно наглый. Если ему что-то требуется, он мгновенно превращается в самого тактичного и любвеобильного кота, которому слишком мало внимания. И здесь Киса тоже стал по щелчку пальцев уязвимым: он боялся, что Морозова пошлёт его на все четыре стороны, однако таил надежду, что в ней всё ещё есть что-то человеческое.       И Лиля знает его как облупленного. Знает, что сегодня она поможет ему и будет настоящим ангелом-спасителем, а завтра вновь окажется «шалавой». Знает, что у Вани нет чувства благодарности к окружающим, которые изредка, но в самый подходящий момент, протягивают ему руку помощи. У него потребительское отношение к людям. Но почему-то Морозова уже через пару минут сидела с большим листом другого варианта, анализируя задания для соседа по парте.       — У тебя такие же задания, что и у меня. Просто перемешаны местами, — шёпотом озвучивает свой вердикт девушка, убирая чужой лист на положенное место. Затем она осторожно протянула свою работу в сторону соседа по парте, не отводя пристального взгляда от Ольги Васильевны, — Списывай.       Наверное, лучшим исходом событий было бы действительно послать одноклассника на все четыре стороны, никаким образом не помогая с самостоятельной работой. Однако на мгновение девушка задумалась, что, быть может, хотя бы после этой медвежьей услуги он окончательно отстанет от неё. Перестанет упоминать её имя в плохом ключе перед одноклассниками и другими знакомыми, закончит проклятые игры в «кошки-мышки», достойно принимая поражение, и прекратит борьбу за справедливость, в которой Морозова и вовсе не участвует.       Уже в самом конце урока, когда школьный звонок назойливо бьёт по ушам, все работы были благополучно сданы. Выпускники стали быстро скидывать вещи в рюкзаки и покидать кабинет русского языка, возмущаясь от внезапной самостоятельной работы, к которой отнюдь не были готовы. Класс постепенно опустел, и Лиля тоже торопилась поскорее выйти на свежий воздух, чтобы рассказать друзьям о своём визите к врачу. Однако холодный взгляд Ольги Васильевны и требовательный голос подойти к ней заставили девушку задержаться.       — Я так понимаю, сажать вас с Кисловым за одну парту не самый лучший вариант, — женщина начала издалека. За её спиной стоял кудрявый, анализируя правильные ответы в своей работе, что были заслугой Морозовой, — Скажи честно: ты помогала Ване?       Уголком глаза девушка видит, как одноклассник поджимает губы, а в его глазах читается не просто просьба, а настоящая мольба. Мольба, чтобы она не раскрывала все карты его крепкой четвёрки, которая так нужна ему в электронном журнале для повышения общего балла.       Но, тем не менее, в грудной клетке зарождается едкое и гадкое чувство. Желание отомстить, чтобы Кису настиг час возмездия. Он унизил её перед всем классом, а она одной только фразой может испортить не только его аттестат за одиннадцатый класс, но и дальнейшую жизнь. И это идеальная возможность, настоящий джекпот, свалившийся на её голову с небес.       — После того, что он написал про меня на доске? — Лиля затаила интригу. Одноклассник за спиной Ольги Васильевны нервно сжимал кулаки, ногтями царапая сухие мозоли на ладонях, — Нет, конечно.       Морозова была сильнее. Сильнее чувства мести и желания расплаты, которое так подло трепетало и клокотало под рёбрами. Сильнее написанной Ваней фразы, о которой ни один её знакомый даже не задумывался. И, как минимум, сильнее Кислова, который определённо сдал бы её с последними потрохами, попадись ему под руку подобная ситуация или возможность.       Девушка молча удалилась из кабинета, не увидев больше ни единого намёка на то, что ей придётся оправдывать не только свое положение, но и положение Кисы. Закинув рюкзак на оба плеча, она медленным шагом направилась в сторону заднего входа в учебное заведение, попутно набирая сообщение Захаровой с содержанием: «Ты где?».       Получив мгновенный ответ от подруги, Морозова сворачивает в раздевалку, дабы захватить с собой олимпийку и не получить обморожение на свежем воздухе. И Лиля не раз говорила, что это место проклятое, начиная вредной Марией Павловной и заканчивая учениками, что устраивают в тесном помещении «голодные игры». Впрочем, она убеждается в этом и сейчас, когда, быстро схватив куртку с крючка, сталкивается лбом с широкой мужской грудью.       Снова он.       — Гайка, ты вообще красотка! Она после твоих слов сразу мне четвёрку в журнал въебала, — воодушевленное начало никак не трогает девушку. Наоборот – раздражает эта наигранная искренность и блеск в глазах одноклассника, которому она по неопределённой причине оказала медвежью услугу.       — Здорово. А теперь ты окажи мне услугу, — закинув крючок с интригой, девушка расплылась в лукавой улыбке и скрестила руки на груди. Кислов, в ожидании требований от блондинки, касаемых школы, невольно наклонился чуть ближе к её губам, желая услышать заветную просьбу, — Оставь меня в покое.       Это было единственное искреннее желание Морозовой – окончательно отпустить прошлое и разорвать все связи с теми людьми, которые не входят в её нынешний, узкий круг общения. Попытки забыть болезненные воспоминания становились тщетными, когда Ваня из раза в раз напоминал о себе и давал знать, что он всё ещё существует на этой планете.       И Лиля не любила это. Не любила ворошить прошлое. Не любила страдать самобичеванием, каждый раз анализируя свои поступки и вероятный исход событий, если бы в тот или иной момент она бы поступила иначе. Не любила думать, что в настоящее время всё идёт не своим чередом. Не любила по несколько раз на неделе сталкиваться с мыслью, что расставание с Кисловым было неправильным, ошибочным, поспешным решением на эмоциях.       Не любила Ваню.       По крайней мере, в последнем она упорно пыталась себя убедить.       — О, Лилёк! — на заднем дворе учебного заведения стояла небольшая компания подростков, из которой Рита окликнула одноклассницу и подняла левую руку, помахав в детском жесте. Всё это выглядело так, словно они не виделись час назад, — Ты в больничке случайно режиссёра не видела?       — А должна была? — столкнувшись с каждым присутствующим взглядом в приветственном жесте, девушка сунула руку в передний карман джинс, извлекая из него потрёпанную пачку шоколадных сигарет, — Там кроме наглых мамашек и бабушек с записью на МРТ никого нет.       Взгляды одноклассников были настороженными, с нотками напряжения. Только Локонов с сожалением поглядывал на блондинку, которую случайным образом чуть не оставил калекой на дальнейшую жизнь. Их переполненные загадкой глаза не предвещали ничего хорошего, Лиля чувствовала это каждой клеточкой собственного тела, пока пыталась поджечь противоположный край сигареты, прикрывая его ладонью от ветра.       — Не знаю, должна или нет, но он пропал, — наконец, Захарова вносит краски ясности в ситуацию. Лиля ко всему происходящему отношения не имела, в отличие от Кудинова или Бабич, потому особого сочувствия или паники не проявляла. Бессмысленная трата нервов, — Какая твоя версия на этот счёт?       — Спился где-нибудь.       — Да не, на алкаша он ни разу не похож. Интеллигентный чел, — Кудинов отрицал предположение Морозовой довольно уверенно, но не убедительно. Коктебель был маленьким городком у моря, где в каждом районе есть человек или даже группа, связанные с криминалом. В один из районов, порой, даже заходить было страшно, не то, чтобы жить, – либо уйдёшь оттуда без головы, либо на выживание и вовсе шанса не будет.       — А чё у нас интеллигенция не пьёт? — сжимая никотиновую палочку меж указательным и средним пальцами, боковым зрением Лиля взглянула на одноклассника, — Тут пятиклассники наркоту толкают, а ты говоришь, что обычный режиссёр спиться не мог.       И это было абсолютной правдой. Однажды, на углу школы, когда девушка в ожидании возлюбленного искала в рюкзаке миниатюрное зеркальце, дабы поправить осыпавшуюся тушь, к ней подошёл мальчишка. Низкий ростом, с тёмными волосами на уровне мочек ушей и с подозрительным выражением лица, словно собирается сделать что-то проворное, законом наказуемое. Так оно и вышло.       «Лирика не интересует?» – вопрос от юного школьника поставил блондинку в ступор. Из рук по закону подлости выпало косметическое средство, разбиваясь на десятки крупных осколков. Благо, отвечать на поставленный юнцом вопрос не пришлось – из-за его спины вовремя нарисовался Кислов. «Я тебе щас поинтересуюсь, пёс» – и этого было вполне достаточно, чтобы пятиклассник скрылся из виду испуганных девичьих глаз.       В дальнейшем диалоге одноклассников Лиля не принимала участия. Она лишь слушала бессмысленные догадки и версии, сопоставляла со своими представлениями и изредка переглядывалась с Ритой, когда Локонов озвучивал глупые фразы. Молчание Морозовой продлилось недолго – ровно до того момента, пока в компании подростков не появился Меленин.       — Мел, а Боря ещё в школе? — внезапно ударившая в голову мысль о том, что она напрочь позабыла вернуть толстовку товарищу, заставила её поинтересоваться местоположением Хенкина. И, надо сказать, в глазах одноклассников виднелось недопонимание.       — Да вот... только что ушёл.       Лиля с некой грустью поджимает губы, образуя из них тонкую бледную ниточку. Ответ Егора, вовсе не приятный для девушки, означал лишь одно: сегодня придётся наведаться в гости к семье Хенкиных.

***

      Небо над городом висело низко, тяжёлым, свинцовым одеялом, сквозь которое, как сквозь потрёпанный временем тюль, просачивался бледный, акварельный свет. Это был не солнечный вечер, а скорее его затуманенное обещание, отчего воздух казался не просто прохладным, а слегка влажным, проникающим под одежду. Морозова чувствовала это лёгкое, почти незаметное прикосновение сырости к волосам, к открытым участкам кожи на шее, и даже на языке ощущала привкус соли и чего-то неопределенно-морского, что всегда висело в воздухе их маленького приморского городка.       В ушах, через убитые жизнью проводные наушники, набатом отбивал ритм недавно вышедший трек Lil Morty. Басы растекались по черепу, заполняя пустоты, отрезая её от внешнего мира и одновременно вплетаясь в него. Слова текли где-то на периферии сознания, растворяясь в вибрирующем шуме, но задавая некий внутренний темп. Мир сузился до этого ритма и лёгкого покачивания головы в такт, до нечётких силуэтов домов, до серого бархата облаков, что медленно ползли над черепичными крышами.       В руках, сложенная аккуратным, но чуть бесформенным комом, была синяя толстовка. Лиля едва ощущала её мягкую, уже знакомую тяжесть – не как бремя, а как что-то тёплое, что ещё хранит отголоски чужого тепла и, возможно, запаха. Это была не просто вещь, а осязаемое напоминание о прошедшем тяжёлом дне, о посещении школьной столовой впервые за несколько лет, о шрамах на спине девушки, что периодически пронизывают ноющей болью, о чем-то недосказанном или, наоборот, слишком очевидном. Проходя по влажному асфальту, блестящему от редких, едва заметных капель, Лиля невольно прижимала ткань чуть крепче.       Время казалось густым, тягучим, как мёд, который медленно стекает по краю ложки. Каждый шаг отмерялся в этой вязкой субстанции, и в теле отзывалось приятное утомление – не столько физическое, сколько душевное и моральное. Хотелось просто идти, не думая о точке назначения, растворяясь в этом сером дне, в музыке, в запахе моря, которое, хоть и было скрыто за домами, пульсировало где-то глубоко внутри неё самой.       Впереди показался знакомый поворот, и ритм в наушниках на мгновение показался громче, острее. Именно на этой улице находился жилой дом с одной из необходимых Морозовой квартир. Но почему-то ей хотелось, чтобы этот путь длился гораздо дольше, чтобы этот солёный блюз и басы в голове не заканчивались. Словно внутренний ребёнок всяческими способами пытается оттянуть блондинку за волосы, старается вернуть её назад, чтобы не перешагивать порог парадной, а за ним и квартиры.       Несмотря на тревожность, что в медленном темпе зарождалась в грудной клетке, Лиля всё-таки проникла в обшарпанный подъезд, поднимаясь по лестничной клетке вверх. Ведь они с Борей договорились о встрече ещё заранее, буквально после того, как школьные уроки завершились. И Морозова не могла ослушаться собственного обещания, да и оставлять Хенкина в ожидании возврата вещи не хотелось.       Поднявшись на необходимый этаж, девушка зажимает кнопку дверного звонка и поднимается на одну ступеньку в ожидании ответа. Запах сырости вперемешку с табаком подвергает организм тошнотворным позывам, из-за чего вдохнуть полные лёгкие воздуха не получается. Лиля искренне надеется на скорость товарища в плане открытия двери, иначе она будет вынуждена задохнуться прямо под его квартирой.       И, наверное, высшие силы услышали мольбы девушки. Только не совсем в правильном ключе.       Спустя некоторое время, когда Морозовой снова пришлось нажать кнопку звонка, послышались недовольные девичьи возгласы. Оксана. Хенкина старшая резко распахнула дверь, выглядывая через щель на того, кто так старательно пытается добиться ответа от квартирантов. Однако, завидев знакомое выражение лица на лестничной клетке, старшая сестра Бори мгновенно расслабилась, а её угрюмое выражение лица сменилось лучезарной улыбкой.       — Да вы сегодня всем составом решили к нам завалиться, — квартира Хенкиных не часто оставалась исключительно на детях. Отец много работал, а мать занималась домашним уютом и сохранением достойного очага, потому времени на отдых у них практически не хватало. Но сегодняшний день стал исключением – Оксана и Боря на сутки остались совершенно одни. Практически, — Какими судьбами, Лилёк?       — Да я вот... — она носом тыкает в сложенную толстовку одноклассника, смущённо улыбаясь и хмыкая от холода, что придал её бледной коже лёгкий румянец, — Толстовку вернуть пришла.       — Ну заходи тогда.       Со старшей дочерью Хенкиных она была не так близка, как с младшим. Девушки часто пересекались на родительских посиделках, иногда вместе отвечали за приготовление нарезок или за создание уюта в палатках на летнем отдыхе. Дружба отцов не так сильно сблизила их, однако обе прекрасно относились друг к другу и всегда знали, о чем можно побеседовать.       — А где Боря? — осторожно спрашивает Морозова, стягивая белые кроссовки со стоп и оставляя их на специальной железной полочке.       С ближайшей к порогу комнаты, а быть точнее, с гостиной, раздался оглушительный мужской крик – полный недовольства и грубой брани.       — Блять, какое же ты уёбище! Ты кнопки прожимать можешь, нет?       — Вон он, — свой указательный взгляд Оксана подкрепила большим пальцем в сторону гостиной. Лиля не ошиблась, — Третий час диван просиживают и ни черта не делают. Один по дому обещал помочь, другой сказал, что на час всего пришёл.       Очевидно, младший дома не один, и дело не в старшей сестре. Морозова примерно догадывалась, с кем её друг убивает свободное от учёбы время, особенно когда нет родителей. Однако упорно утверждать это было невозможно, ведь помимо одного верного товарища у Бори есть ещё двое. С желанием убедиться в своих догадках, Лиля медленно вошла в гостиную, пока Оксана приняла облик хорошей гостеприимной хозяйки, устанавливая электрический чайник с водой на подогрев.       И Лиля снова не ошиблась.       Стоило ей только перешагнуть порог просторной комнаты, как к ней мгновенно прилип чужой взгляд. Холодный, сканирующий и вовсе не похожий на Борин. Серые пустые глаза сталкиваются с карими, что с некой тоской олицетворяют фразу: «Я не специально».       Снова Кислов.       — О, Лиля, — борьбу взглядов прерывает удивлённый голос блондина, который наконец оторвался от игры, заметив, что товарищ и его персонаж не активны. Морозова тут же встрепенулась, переключила всё внимание на Хенка и взглядом указала на толстовку, едва приподнимая уголки губ.       — Вот... возвращаю, — она аккуратно уложила вещицу на подлокотник мягкого дивана рядом с Кисловым, возвращаясь на исходную позицию, — Спасибо ещё раз.       — Забей, — Боря ответно улыбается, стараясь не переходить граней, которые ему так внушительно на протяжении долгого времени расставляет Кислов. Как нужно обходиться с его бывшей возлюбленной, стоит ли ей строить глазки в его присутствии, как правильно общаться и дышать, — Там Оксанка чёт на кухне шурудит. Запряги её, пусть чай тебе сделает.       И Лиля бы с удовольствием отказалась от данной услуги, если бы не девичий голос с пищеблока:       — Я уже.       Теперь отказаться невозможно.       Чашка в худощавых руках школьницы была слишком горячей для обхвата всеми пальцами, и она лишь слегка касалась краёв, чтобы ощутить тепло, не обжигаясь. От терпкого, чуть горьковатого чая, который, казалось, обволакивал горло, шёл едва заметный пар, и он, как живой, танцевал в воздухе, смешиваясь с запахом чужого дома – смесью пряностей, свежести и чего-то неопределенно-домашнего.       Девушки подыскивали подходящие темы для диалога, дабы не сидеть в глухой тишине, как неродные. Они обе старались, и эта попытка чувствовалась в каждом их движении, в каждой паузе, висящей в воздухе, словно ещё один, невидимый, но осязаемый предмет.       — ...поэтому на спине плыть сложнее всего, — голос Оксаны был тихим, ровным, без резких интонаций, но в нём слышалось глубокое, почти физическое знание. — Кажется, что легко, но нужна координация, чтобы не сбиться с курса, чтобы руки работали правильно, а тело не заваливалось. В общем, одни заёбы.       Морозова кивнула в качестве полноценного согласия с её словами, делая маленький глоток. Вкус чая на языке казался ещё более насыщенным, пока она пыталась представить эту координацию, этот внутренний ритм тела в воде. Своё тело, привыкшее к твёрдой земле, к обыденным движениям, вдруг ощутилось на мгновение тяжёлым, неуклюжим. Она представила, как мышцы напрягаются, как вода обволакивает и сопротивляется одновременно. Это было так далеко от её мира, от её привычных ощущений и увлечений.       — А ты давно занимаешься? — Лиля прекрасно знала, насколько сильно Хенкина дорожит своим талантом и физическими способностями. Однако никогда не задавалась вышеописанным вопросом. Не хотела вдаваться в подробности и казаться навязчивой в другой обстановке.       — С детства, — она мягко улыбнулась уголком губ, и в её глазах мелькнула искорка увлечения, — В воде всё по-другому ощущается. Иногда даже отвлечься помогает.       «По-другому ощущается» – вторил внутренний голос без конца. Это было что-то, что Лиля могла понять на уровне собственных представлений, в другом контексте. Для неё по-другому ощущается мир, когда после долгой учебной недели наконец наступает вечер пятницы – расслабляющий, комфортный и непринуждённый. Но это совсем другое ощущение, не схожее с тем, что описала Оксана.       — Ты, кстати, слышала что-нибудь про режиссёра? — вдруг переменила тему девушка, почувствовав, что тема плавания, хоть и интересна, начинает исчерпываться. Внутренний таймер подсказывал, что пора искать новую точку соприкосновения.       — Ну мельком только, — Хенкина немного скривилась в лице, вспоминая разговоры родителей на данную тему и обсуждения сверстниц по поводу пропажи малоизвестного в этих кругах человека, — Папа с утра говорил, что в его номере улик нет, нигде ничего нет, а дело закрывать нужно. Сплошные проблемы.       Наболевшая тема, о которой наслышана каждая бродячая собака в Коктебеле. И грех её не затронуть, особенно у ситуации, где слишком мало тем для общения.       — Говорят, грохнули его.       — Да ладно! — теперь в глазах Хенкиной загорелась живая искра, похожая на азарт. Она резко прикрыла рот ладонью от удивления, мгновенно понижая тембр голоса, дабы юношеский коллектив не подслушивал их разговор, — А кто?       — Не знаю. Может, алкаш какой-нибудь. Может, он и сам спился.       — Тоже верно. В нашей дыре может произойти что угодно, — подтверждала Оксана, которая и сама не раз сталкивалась с криминальными компаниями. Благо, рядом всегда оказывался Боря – пускай и младше, зато сильнее не только морально, но и физически, — Он меня, кстати, на съёмки своей рекламы звал.       — Реально? — теперь в воодушевление вошла и Морозова, у которой от услышанного полезли глаза на лоб. С одной стороны, естественная внешность Оксаны была довольно притягательной, это не смели отрицать даже восьмиклассники со школы Лили. С другой, этому могла поспособствовать влиятельная должность её отца.       — Да! Я сама обалдела, когда папа рассказывать начал. Короче, приходит он с работы...       И тут что-то щёлкнуло. Разговор стал легче, как будто воздух в комнате очистился от едва уловимого напряжения. Девушка почувствовала, как её собственные мышцы расслабляются, а чашка в руках кажется уже не такой горячей. Она уже не просто кивала, а активно участвовала в диалоге, испытывая весь спектр мимических эмоций.       Они обе, будто невидимыми нитями, потянулись к этой общей точке. Съёмки в городе и пропажа режиссёра были событием для всех. Оксана воодушевленно рассказывала историю с уст отца, периодически делая паузы на собственные реакции. Лиля же внимательно слушала старшую, смеясь от наивности и поддатливости новой личности в их городке.       Чай в чашках остывал, а их голоса звучали уже увереннее, перебивая друг друга, но без обид, без неловких пауз. В какой-то момент девушка поймала себя на мысли, что слова просто текут, как вода, которую так хорошо чувствовала Оксана. И это было хорошее ощущение. Не дружба, нет, пока ещё рано. Но какая-то лёгкость, какая-то тонкая ниточка взаимопонимания, определённо зародилась в их общении.       Ближе к десяти часам вечера, когда город погрузился в кромешный мрак, а с улицы были слышны только визги дворовых котов, Морозова уже и вовсе не горела желанием возвращаться домой. Однако незавершённые бытовые дела и догон программы по истории никуда не девались – пришлось перешагивать через себя и, стоя на пороге чужой квартиры, обнимать Оксану на прощание.       — Может, как-нибудь ещё встретимся, поболтаем? — отстранившись от прощальных объятий, Хенкина осторожно оперлась плечом на стену, складывая тонкие руки на груди. Для Лили услышать желание о встрече от неё было сущим удивлением: до сегодняшнего вечера они никогда так тесно не общались, да ещё и по два часа, без перерывов.       — Можно. Там как раз в кино фильм новый вышел, предлагаю сходить.       — «Крик 6»? — немного призадумавшись, Морозова положительно кивнула. В своё время она пересмотрела все части данного ужастика, ни разу не испытывая страха, а только удовлетворение от красочности и завораживающего сюжета, — Я обожаю этот фильм!       — Я тоже!       Девушки, словно два маленьких ребёнка, радостно завопили от нового совпадения тем. Теперь им можно было обсуждать не только съёмки рекламы для кондитерской фабрики, но и любимый кинофильм, на выход которого они обязательно сходят вместе.       — Чё за фильм? — в полумраке длинного коридора неожиданно нарисовался младший брат Оксаны, разрушая идиллию девушек своим прокуренным голосом, — Если вы про «Крик», то я с вами.       — Маленький ещё.       Хенкину старшую вовсе не смущало, что её приятельница одного и того же возраста с младшим братом. Она слегка уколола Борю в ребро локтем, а тот только театральной манере выгнулся в спине, изнываясь от «боли».       — Лиль, тебя проводить? — юноша прекрасно знал, что по нормам этики подобный вопрос не задают, а утверждают. И он всегда настаивал на том, чтобы сопроводить блондинку до её подъезда, а иногда и до квартиры. Однако Лиля была самостоятельной натурой, потому зачастую отказывалась и начинала психовать, когда кто-то плетётся вместе с ней против её воли.       — Не, спасибо. Я сама.       Но стоило Морозовой только обнять блондина на прощание и покинуть пределы квартиры, как, уже на прямой аллее, мимо местных ларьков, кто-то всё-таки вызвался проводить её. И это был вовсе не Боря.       Кислов.       Темноволосый покинул квартиру Хенкиных спустя двадцать минут, как девушка сделала то же самое. Он не торопился домой. Шёл в десятиметровом расстоянии от бывшей возлюбленной, словно ангел-хранитель, оберегая её от опасностей.       И пускай они разорвали все тесные связи около года назад. Пускай Морозова не горит желанием видеться с ним в других местах, кроме школы. Пускай продолжает ненавидеть. Но это его Лиля. И кто он такой, если не проводит её хотя бы таким образом?       Правда, сама Лиля об этом не узнает. Никогда.