Учиха: Связаны кровью

Вечером зима накрыла деревню белым покрывалом, и холод проникал даже сквозь крепкие стены храма Накано. За окнами бушевал ветер, заставляя тяжёлые флаги с гербом Учиха хлопать, словно крылья огромной птицы. Внутри же царила тишина, наполненная напряжением. В комнате, освещённой тусклым светом бумажных фонарей, вновь собрались пятеро мужчин. Они сидели вокруг низкого стола, на котором лежали свитки, развернутая карта земель и несколько чашек горячего чая, из которых тонкими лентами поднимался пар. Во главе, спиной к окну, сидел Таджима Учиха. Его тёмный взгляд был холоден, а осанка — безупречно ровной, словно высеченная из камня. Он медленно провёл рукой по краю стола и заговорил: — Мы здесь для того, чтобы разобраться в информации, которую принёс Дарума. — Голос Таджимы был ровным, но в нём чувствовалась скрытая угроза. — Клан Асано не просто вернулся. Они замыслили убийство Даймё Страны Огня. Слова повисли в воздухе, как тяжёлый снег перед тем, как рухнуть с ветвей деревьев. Мадара, сидевший рядом с отцом, чуть подался вперёд, его руки были сложены на груди. В алых глазах вспыхнул узор шарингана, а голос прозвучал сдержанно, но твёрдо: — Они что, совсем обезумели? Убить Даймё? Это война не только с нами, но и со всей Страной Огня. Итару молчаливо слушал, лишь чуть нахмурившись. Хикаку, более молодой, но уже известный стратег, сжал пальцы в кулак, напряжённо следя за разговором. Все взгляды обратились к Гентаро Учиха — старейшине, который знал об Асано больше, чем кто-либо из присутствующих. Морщинистое лицо старого воина оставалось бесстрастным, но во взгляде читалась усталость человека, пережившего слишком многое. Гентаро слегка кашлянул, прочищая горло, и постучал концом своей трости по полу, привлекая внимание. Его хромая фигура, освещённая мягким светом фонарей, выглядела почти призрачной на фоне древних стен храма. — Клан Асано… — старейшина произнёс это имя с неохотой, словно опасался, что оно, раз озвученное, снова вернётся в этот мир. — Время стёрло их из памяти нового поколения, но мы не забыли. Они были призраками войны. Их клан не сражался в одиночку — они собирали союзы. Всегда находили тех, чьи клинки и техники дополняли их проклятую мглу. Они знали, как выбирать союзников, знали, с кем объединяться. Хикаку нахмурился, машинально проведя пальцами по краю карты. — Что за мгла? Он ненадолго замолчал, и в тишине слышался лишь тихий треск огня в очаге. — Учихи всегда полагались на силу шарингана, на то, что наш взор способен видеть истину даже в хаосе боя. Но против Асано… — Гентаро сжал губы. — Шаринган был бесполезен. Слова старейшины повисли в воздухе, как снежинки перед тем, как коснуться земли. — Бесполезен? — переспросил Мадара, и в его голосе прозвучало едва уловимое напряжение. — Завеса Безликой Мглы… — Гентаро выдохнул, но тут же покачал головой. — Нет. Пока рано. Я расскажу позже. Главное, что вам нужно знать сейчас: это не просто туман. Это причина, по которой наш клан понёс тяжелейшие потери. За окном завывал зимний ветер. В его голосе слышался отзвук далёких времён, когда Асано ещё были частью этого мира. — Когда-то мы уничтожили и изгнали клан Асано с земель Страны Огня, — сказал Гентаро. — Долгое время считалось, что мы покончили с ними. Хикаку, до этого внимательно слушавший, вдруг хмыкнул, скрестив руки на груди. — Какими же такими способностями обладали эти Асано, что Учихам пришлось полностью их истребить? В его голосе звучала легкая насмешка — едва уловимая, но достаточно дерзкая, чтобы на мгновение повиснуть в воздухе ледяным вызовом. Он был молод, горд, как и все Учиха, и ему было трудно представить, что кто-то мог их всерьёз заставить вырезать целый клан. Гентаро перевёл на него взгляд. В его глазах не было гнева, только усталость прожитых лет. — Полностью? — он усмехнулся и качнул головой. — Глупо было бы думать, что мы искоренили их всех. Потомки остались. И они ждали. Ждали, чтобы отомстить. Хикаку сжал губы, чувствуя, как напряжение в комнате возрастает. Теперь даже он не мог отрицать, что Гентаро говорит серьёзно. Среди дрожащих языков пламени, в которых время от времени угадывались очертания прошлого, повисла та пауза, которая обычно предшествует словам, имеющим вес. Гентаро Учиха, чей взор блуждал по завиткам древесных узоров на полу, словно в их сложных переплетениях можно было вновь разглядеть лица павших, заговорил с медлительностью человека, несущего воспоминания, которые, будучи разрозненными, всё же сохраняли некую зловещую цельность. — Завеса Безликой Мглы, — начал он, и само название, произнесённое вслух, показалось ему отголоском чего-то, что следовало оставить в глубинах молчания. — Я думал, что мне больше не придётся говорить об этом. И всё же... судьба редко бывает милостива к тем, кто надеется укрыться от прошлого. Он вздохнул, словно смиряясь с неизбежным, и продолжил: — Если бы в этом мире существовал ад, сотканный не из огня, но из самого воздуха, что проникает в лёгкие и заставляет тело дрожать от первобытного ужаса, он, несомненно, имел бы форму той мглы, что нес с собой клан Асано. Представьте себе: вы стоите на поле боя, держа меч в руке, чувствуя запах железа и влажной земли под ногами, в ваших жилах бурлит кровь, а перед вами — враг, чьи движения вы уже предугадываете, чьи удары готовы парировать. И вдруг… Он слегка прикрыл глаза, будто переживая заново тот миг, когда привычный порядок мира рушился, превращая бывалых шиноби в беспомощных путников, потерявших дорогу в вечной ночи. — Вдруг перед вами больше нет ничего. Нет земли под ногами — только зыбкое, как сон, ощущение того, что вы где-то стоите. Нет неба над головой — есть только бесконечная серая пелена. Нет врага — есть только смутное чувство, что кто-то наблюдает за вами, но откуда — неизвестно. Вы делаете шаг, и туман принимает вас в свои объятия. Гентаро посмотрел на Мадару, на его молодое, решительное лицо, на взгляд, в котором ещё не угасло пламя непоколебимой веры в силу Учиха. — И что же шаринган? — спросил Мадара, но в его голосе не было сомнения, скорее — вызов. Старейшина усмехнулся, но в этой усмешке не было ни веселья, ни удовлетворения. — Ах, шаринган... Здесь он становился жертвой собственной силы. В этой мгле он видел лишь хаос. Всё, что давало нам преимущество — чёткость, способность различать малейшие движения, предугадывать удары, видеть потоки чакры — становилось обманчивым. Были только хаотичные потоки чакры, размытые, дрожащие. Он провёл рукой по столу, словно стирая с него невидимый налёт пепла. — Но хуже всего было не это. Хуже было то, что этот туман высасывал саму силу из тех, кто оказывался внутри. Не сразу, не резко — нет. Ты стоишь, ничего не видя, не слыша, но чувствуешь — словно твоя чакра покидает тебя капля за каплей, словно сквозь поры твоей кожи её вытягивает сама мгла. Ты хочешь двигаться, но твои мышцы тяжелее, чем были минуту назад. Ты хочешь сделать рывок, но тело предаёт тебя. Он на мгновение замолчал. Где-то за пределами храма ветер поднял снег, и белые хлопья, кружась, ударились о ставни, заставив их мелко задребезжать. — Асано не сражались в одиночку, — продолжил Гентаро, и в его голосе послышалась едва уловимая горечь. — Они всегда находили тех, кто мог дополнить их силу. Кланы, владеющие разрушительными стихиями, мечники, чьи удары могли разрубить броню одним движением, сенсоры, способные улавливать сердцебиение сквозь каменные стены… Они делили с ними свою мглу, и вместе становились силой, от которой невозможно было спастись. Их союзники заходили в эту пелену так же, как и их враги, но, в отличие от нас, знали, что и где их ждёт. Глава клана лишь кивнул, принимая слова старейшины, но не спеша делать выводы. Время решений ещё не пришло — прежде чем искать путь вперёд, следовало понять, насколько глубок обрыв бездны, что открывался у их ног. Гентаро снова выдохнул, глядя на огонь, что теперь казался особенно слабым, особенно хрупким в этом холодном зале. — Они поглотили множество деревень, — заключил он. — Оставляя после себя только пустоту. В комнате вновь воцарилась тишина, и лишь за стенами продолжала бушевать зима, словно сама природа решала, что даже ей следует склониться перед воспоминанием о Завесе Безликой Мглы. Гентаро замолчал, но это молчание не было пустым: оно, как колодец, в глубине которого всё ещё плескалась тёмная вода воспоминаний, готовых вырваться наружу, стоило лишь кому-то бросить камень. Он склонил голову, глядя в огонь, который на миг напомнил ему о тех кострах, что когда-то горели не в очагах, а на полях сражений, освещая изломанные, недвижные тела в густом мраке. — Значит, ты считаешь, что Дарума просто случайно выжил? — спросил Таджима, но это не было сомнением, скорее, просьбой уточнить нечто, что он уже принял за истину. — Я не думаю, что его собирались оставлять в живых, — тихо ответил Гентаро. — Это была ловушка, чтобы устранить тех, кто узнал лишнее. Итару, всё это время слушавший с пристальным вниманием, слегка приподнял голову. — В таком случае, если они вновь заявили о себе, нам следует узнать о них больше. — Да, — кивнул Таджима. — Расскажи. Всё, что помнишь. Гентаро посмотрел на него, затем на Мадару и Хикаку, на их внимательные, напряжённые лица, и понял, что отступать некуда. Эти воспоминания были его тяжестью, но теперь они должны были стать достоянием всех, кто сидел в этом храме. Он вдохнул глубоко, как перед прыжком в холодную реку, и начал: — Это было много лет назад… Мы не искали этой битвы. Мы не планировали нападения, не готовили засаду, не шли к ним с намерением пролить кровь. В ту ночь мы просто возвращались после одного из тех мелких столкновений, что тогда казались нам обыденностью. Мы шли через еловые леса, где луна освещала нам путь. И вот тогда, среди этой спокойной, почти прекрасной тишины, мы увидели туман. О, сначала он не казался нам чем-то угрожающим — всего лишь лёгкий утренний пар, что поднимается над землёй. Он плыл медленно, стелился между стволами. Но затем он стал сгущаться. Я помню, как один из нас — кажется, это был Акихиро — сказал, что чувствует что-то странное, что воздух кажется ему тяжёлым, словно насыщенным невидимыми нитями, тянущимися к коже. Мы не успели сделать и пяти шагов, как шаринган показал нам, что это был не просто туман. Мы увидели хаос: потоки чакры метались, рвались, сплетались в вихри. Но видеть — не значило понимать. Мы не знали, где враг, не знали, есть ли он там вообще, или это была лишь безликая пустота, созданная, чтобы загнать нас в угол. А затем я услышал первый крик. Я обернулся, но увидел лишь густую пелену. Голоса звучали глухо, будто сами звуки вязли в этом проклятом воздухе. Я слышал дыхание рядом, но не видел, кому оно принадлежит. Я знал, что не один, но, возможно, мне только казалось. Мы сражались вслепую, каждый сам за себя, не зная, кто друг, а кто враг. Я не мог видеть ни своих товарищей, ни врага. Чувство беспомощности нарастало с каждой секундой. Я крикнул, чтобы все держались вместе. Но стоило мне шагнуть вперёд, как под ногой не оказалось земли. Я рухнул вперёд, словно скатившись с обрыва. Тогда я понял, что сила Асано заключалась не в грубой атаке, а в умении лишить противника главного оружия — зрения и восприятия. Их техника не просто скрывала их, она превращала нас в беспомощных детей. Даже сильнейший шаринган не мог пробиться через их туман. Сколько бы мы ни старались, всё, что мы видели, были ложные образы, миражи. Мы могли только слышать крики своих товарищей. И… снова крик. Я помню, как услышал сдавленный, рваный звук, а затем — глухой удар. Кто-то упал. Кто-то, кого я знал. Я повернулся, бросился на голос, но врезался в пустоту. Пустоту, в которой только что было что-то живое. Шаринган видел вспышки. Размытые силуэты. Движение без формы, без смысла. И тогда я понял: мы проиграли. Когда я закричал снова, голоса почти не осталось. Остались лишь дыхание и тяжелые шаги. Мы не бежали. Учихи не бегут. Но мы отступали, шаг за шагом, вырываясь из этого кошмара, хватаясь за малейшие ориентиры, которые удавалось сохранить в памяти. Мы вырвались, потому что нам повезло. Лишь нескольким. Но когда мы вышли — нас стало меньше. Те, кто остались в тумане, не вышли. Никогда. Гентаро замолчал. В храме было тихо, так тихо, что слышался треск догорающего угля в очаге. Снег, что падал за окном, вдруг показался похожим на пепел — медленно оседающим, скрывающим под собой то, что не должно быть забыто. Таджима, сидевший всё это время неподвижно, как каменное изваяние, медленно перевёл взгляд с Гентаро на остальных. — Значит, Даруме действительно повезло, — тихо сказал он. — Асано — это не обычный противник, и их техника не обычное дзюцу. — Да, — ответил Гентаро, и в его голосе не было сомнений. — Это не просто нападение. Это послание. Они хотят, чтобы мы знали, что они вернулись. Таджима медленно кивнул. — Что ж, мы их услышали. За окнами храм Накано оглушала зимняя тишина — та, что кажется полной, но на самом деле таит в себе бесчисленные звуки: треск далёких веток, упругий шорох снега, что смещается под тяжестью ветра, стук заиндевевшей сосновой хвои о крыши. Внутри же зала тяжесть рассказанного не рассеялась, напротив — она сгустилась, осела невидимым грузом на плечи присутствующих. Как если бы сама тьма прошлого, вызванная словами Гентаро, теперь сидела среди них, невидимая, но не менее реальная, чем мерцающий в очаге огонь. Мадара первым нарушил тишину, его голос прозвучал низко, но в нём была острота, будто лезвие, только что сорвавшееся с точильного камня. — Они не стали бы тратить силы на разведку или устраивать ловушку, если бы не планировали нечто большее, чем месть нашему клану. Гентаро медленно кивнул, словно сам удивлялся тому, что Мадара первым произнёс очевидное. — Да, — наконец сказал он, переплетая пальцы, будто снова ощущал на руках давнюю кровь, кровь тех, кто пал в беспощадном тумане. — Если они вернулись, значит, у них есть цель. И если Асано остаются верны себе, их цель — нечто значительное. — Даймё, — коротко бросил Мадара, не отводя глаз от главы клана. Таджима слегка повёл головой, задумавшись, но ни удивления, ни возражений в его лице не отразилось. Он позволил сыну первым высказать это вслух. — Отряд Дарумы раскрыл их планы, — продолжил Мадара, пристально глядя на Гентаро, точно ожидая, что старейшина найдёт в воспоминаниях подтверждение его теории. — Они узнали, что Асано собираются убить Даймё Огня, и потому были убиты. Гентаро выдохнул, как человек, кивнувший наконец в ответ на мысль, которую и сам вынашивал. — Это вероятно… более чем вероятно. Мы все узнали благодаря Даруме. За пределами храма ветер завыл особенно протяжно, и в его голосе слышалось что-то, напоминающее далёкое эхо древнего противостояния, что теперь вновь пробудилось из глубин прошлого. Мадара прищурился. — Убийство Даймё, которое они замыслили, может поставить всю страну в хаос. Они хотят этим воспользоваться? Таджима молча кивнул. — Они понимают, что шиноби и феодалы связаны. Если мы потеряем Даймё, Страна Огня ослабнет, а вместе с ней и кланы. Мы не можем допустить этого. — Они всегда предпочитали действовать скрытно, — заметил Итару, до этого молчавший, но теперь, после рассказа Гентаро, казавшийся ещё более сосредоточенным. — И если они хотят устранить Даймё, значит, им нужно замаскировать убийство. Поднять волнения, натравить друг на друга его приближённых. Ликвидировать власть — так, чтобы никто не смог точно сказать, чья в том вина. Таджима склонил голову, скрестив руки на груди. — Но кому это выгодно? — Кому-то, кто желает ослабить страну Огня, — сказал Мадара, и в его голосе впервые прозвучала нетерпеливость. — В одиночку Асано не заинтересованы в таких войнах, они не ведут их ради власти. Это значит, что они, как и раньше, действуют не одни. — Это не просто убийство, — медленно произнёс Гентаро, и в его голосе слышалась та осторожность, с которой человек касается мысли, что внезапно оказалась слишком похожа на правду. — Это переворот. За окном ветер хлестнул ставни, как кнутом. — Какой клан им помогает? — Хикаку покачал головой, напряжённо глядя в огонь, точно там могла отразиться правда. — Кто может желать смерти Даймё? — Множество кланов, — тихо отозвался Итару. — Ибо сильная власть — это не всегда защита. Порой это кандалы. Таджима поднял взгляд. — Но мы не можем позволить этому случиться. В комнате снова стало тихо. Эти слова были не приказом, а констатацией факта: так, как река не может повернуть вспять, так и Учиха не могут просто стоять в стороне, когда мир, в котором они живут, колеблется на грани хаоса. — Нужно действовать немедленно, — Мадара уже не спрашивал, он знал ответ, и в этом было нечто решительное, почти вызывающее. Таджима кивнул. — Ты поведёшь группу. Гентаро посмотрел на него с лёгким удивлением. — Ты уверен? — Если не Мадара, то кто? — Таджима взглянул на Гентаро с выражением, которое не требовало ответа. — Он быстрее других поймёт, что происходит, и примет верные решения. — И это не битва для толпы, — тихо добавил Мадара. — Здесь нужна скрытность. Разведка. А если дойдёт до боя — точный, мгновенный удар. Гентаро долго молчал, словно ещё раз прокручивал в уме свою старую войну с Асано, примеряя её на нынешние обстоятельства. — Возьми сенсора, если таковой остался, — сказал он наконец, глядя прямо на Мадару. Мадара сжал губы. — После смерти Хиде?.. Возможно, кто-то и есть. — В борьбе с Асано это необходимость, — Гентаро немного помедлил. — В завесе тебе может помочь только сенсор. Иначе будешь слеп. Таджима скрестил руки на груди, подводя итог. — Отправляйся как можно скорее, Мадара. Узнай, когда они планируют удар, и кто стоит за этим. Останови их до того, как они приблизятся к Даймё. Разумное сочетание силы и осторожности приведет нас к победе. Мадара молча кивнул, его глаза всё ещё полыхали уверенностью, но в этот момент он почувствовал уважение к мудрости отца. За стенами храма, где бушевала зима, ветер налетел с новой силой, словно торопя их, словно торопя саму судьбу. Итару наконец подал голос, его низкий, ровный тон разбавил напряжённую тишину: — Главный вопрос в другом. Как с ними сражаться, если шаринган бессилен перед их техникой? Гентаро посмотрел на него, затем на Таджиму. — Только координированные действия совместно с опытным сенсором. А их у Учих, как вы знаете, большой дефицит. Комната погрузилась в молчание. За окном завыл ветер, и снежные хлопья ударились о тяжёлые створки храма. История Гентаро оставила некое ощущение беспокойства в воздухе, однако в глазах Мадары горел тот же неизменный огонь, который горел всегда. Он не знал страха. Мадара перевел взгляд с него на своего отца, а затем, медленно поднимаясь на ноги, произнес: — Значит, Асано решили напомнить о себе. Хм. Их место давно в могилах, но, видимо, они не поняли этого достаточно хорошо в прошлый раз. Его голос был твёрдым, без следа сомнений. Мадара знал, что времена изменились. Его поколение стало сильнее, их власть и сила не подлежали сомнению. И теперь он был готов доказать это. Таджима взглянул на сына, но ничего не сказал. Мадара уже направлялся к выходу. Он знал характер Мадары — уверенность, граничащая с высокомерием, была его неотъемлемой частью.

***

Мадара вышел из храма Накано, и зимний воздух, влажный и холодный, сразу же охватил его, принеся с собой запах хвои, мокрого дерева и горькой золы. Он шагал вниз по каменной лестнице, ведущей прочь от святилища, и его мысли, словно беспокойные вороны, слетались к тому, что предстояло сделать. Он знал, кого возьмёт в свой отряд на эту миссию. Это решение было принято не из предпочтений, не из симпатии, а из необходимости, из простого расчёта, который не требовал ни одобрения, ни сомнений. Изуна — разумеется. Это даже не обсуждалось. Изуна был рядом с ним всегда, его тень, его правая рука, его отражение, пусть порой слишком живое и порывистое. Он знал его технику, знал его стиль, знал, что в бою тот не задаст лишних вопросов и не испытает ненужных колебаний. Делион — проверенный меч, быстрый, точный, способный держаться хладнокровно даже тогда, когда кровь хлещет по снегу, окрашивая его в яркий алый цвет. С ним Мадара чувствовал уверенность, ведь Делион не был тем, кого туман мог бы запугать. А вот Юна… Юна Учиха была его крайней мерой. Почему именно она? Этот вопрос, возможно, тревожил её, но сам он не видел в нём загадки. Юна была сенсором. И среди Учиха — последней из тех, кто ещё мог согласиться на миссию с Мадарой, не вызывав какого-то внутрикланового спора. Выбор без выбора. Мадара не доверял женщинам в бою. Не потому, что считал их слабее или менее способными — нет, в этом он давно разуверился. Но он знал: женщины мыслят иначе, чувствуют иначе, держат в себе ту глубину, которая иногда оказывается благословением, а иногда — проклятием. В бою, где важна предсказуемость, где важно не испытывать сомнений, он не хотел лишних неизвестных. Женщины были слишком… сложны. И Юна — особенно. Он помнил её в детстве, ещё до войны, до крови, до того, как их пути разошлись. Она всегда была особенной — с тем немногословным достоинством, которое свойственно лишь тем, кто привык прятать себя за невидимой завесой. Даже тогда, когда её глаза впервые окрасились алым светом шарингана, она не позволила этому изменить её. Она не искала битв. Она не жаждала силы. Она ушла в госпиталь. И вот теперь он тянет её обратно. Юна Учиха… Она всегда была женщиной, сотканной из противоречий — в ней сочетались мягкость и непоколебимость, умение подстраиваться и нежелание прогибаться. Он знал, что в повседневной жизни она легко располагала к себе людей, что она понимала, как устроен мир, и иной раз пользовалась этим, как оружием. Красота её была не просто даром, но и инструментом — не грубым, как меч, но столь же точным, если знать, когда его применить. Но его это не волновало. Его не интересовали методы, которыми она привыкла действовать, не заботило, как она смотрела на людей, какими словами добивалась желаемого. На поля боя это не имело значения. Там, где решалась судьба, не было места ни очарованию, ни утонченным манипуляциям — только холодный расчёт и сталь, бьющая в точку. Главное, чтобы она показала свою твёрдую сторону там, где это действительно важно. А в этом он не был до конца уверен. Он знал женщин. Знал, что в них есть сила, но знал и то, что их разум устроен иначе. Они чувствовали глубже, действовали интуитивнее, порой принимали решения не потому, что так требовал долг, а потому, что так подсказывало сердце. Иногда это давало им удивительное преимущество, иногда — вело к гибели. Да, её способности сенсора, о которых шли слухи, могли оказаться полезными. Да, она была Учиха, и в её крови текла та же ярость, что горела в нём самом. Но он помнил, что Юна долгое время держалась в стороне, занималась исцелением, а не убийством, жила в мире, где смерть была не целью, а проклятием, с которым нужно бороться. Сможет ли она вырваться из этого? Он посмотрит, на что она способна. Без предвзятости, без завышенных ожиданий. Она либо докажет, что стоит этого места в его команде, либо нет. Но одно он знал точно: он вернёт её в деревню живой, так или иначе. И к тому моменту всё уже решится. Останется ли она в госпитале или в его отряде — это уже будет не его забота. Было ли это правильным решением? Он не знал. Он знал лишь, что других сенсоров для него не осталось. Мадара теперь уже шел вдоль улицы, позволяя холоду проникать в лёгкие, вычищая из них остатки тепла храма. Деревня раскинулась впереди, окутанная в серебристый свет зимней луны, и воздух, неподвижный, как застывшее зеркало, казался почти хрупким. Он знал, что нужно двигаться быстро, но ноги сами замедлялись, когда мысли возвращались к Юне — к женщине, которая, возможно, станет частью его команды, но которую он до конца так и не мог понять. Он не любил гадать о чужих мотивах, считал это пустой тратой времени. Но в её случае некоторые вопросы были слишком очевидными, чтобы просто оставить их без ответа. Почему она никому не говорила о своих сенсорных способностях? Почему не заявила о них раньше, когда клан нуждался в таких, как она? Считала ли их незначительными? Или, быть может, не хотела, чтобы кто-то вмешивался в её жизнь, принуждал её к чему-то, чего она не желала? Он знал, что в клане Учиха любое умение было либо оружием, либо бременем. Если твои таланты могли принести пользу на поле боя, ты был бесценным; если же они были чем-то иным — не столь явными, не столь разрушительными, не столь удобными для войны — тебя либо подталкивали к тому, чтобы ты нашёл боевое применение своей силе, либо оставляли в тени, будто ты и не существовал. Юна предпочла тень. Знала ли она о своих возможностях? Конечно. Если у неё была эта способность, она не могла не догадываться. Просто, наверное, она никогда не считала её значительной. Или, что вероятнее, не хотела, чтобы другие придавали ей значение. Но почему же теперь, после стольких лет, она так легко согласилась попробовать себя на передовой? Он ожидал, что Юна откажется. Что её привычный мир, который она для себя выстроила, окажется важнее. Но она приняла его предложение без колебаний, без капли той осторожности, что всегда была ей свойственна. Это было странно. Юна, казалось, всегда избегала войны — не так явно, чтобы её за это осуждали, но так умело, что никто не мог сказать, что она хоть раз искала битву. Её сила, её влияние — если так можно было назвать её присутствие, всегда ощущаемое в клане — заключалось в другом. Она могла сказать одно слово, и люди чувствовали себя услышанными. Она могла посмотреть так, что даже самые хладнокровные мужчины начинали говорить больше, чем собирались. Она не стремилась к власти, но власть сама находила её. Он знал, что она понимала, в чем заключалась ее сила. Это было не тем, что можно скрыть. А её мысли будто всегда были где-то вдалеке, в местах, недоступных другим. Она не просто притягивала взгляды — она пленяла, не прилагая к этому ни малейших усилий. Но всё это не имело никакого значения. Его не интересовали её способы управления людьми, её умение играть на симпатии, её способность оставаться загадкой даже для тех, кто знал её с детства. Всё, что его интересовало, — это сможет ли она работать в команде, сможет ли быть полезной, когда каждый шаг может означать смерть. Он невольно вспомнил её взгляд в тот момент, когда предложил ей место в команде. Какое-то мгновение ей потребовалось, чтобы осознать, что он говорит это всерьёз, а затем — то выражение, которое сложно было назвать иначе, кроме как вызовом. Будто бы она сама проверяла себя. Будто бы ждала этого шанса. Но почему сейчас? Или она ждала не шанса, а его? Эта мысль заставила его усмехнуться — без радости, без веселья. Нет, это не имело к нему никакого отношения. Она бы не стала идти туда, где так легко умереть, если бы её не толкало что-то куда более глубокое, чем простая привязанность или стремление кому-то что-то доказать. И всё же он знал, что её всегда тянуло к опасному. Он знал это ещё с тех пор, как впервые увидел её чуть повзрослевшую. Такие мысли не могли не привести его к прошлому. Это была их первая встреча уже не как детей одного клана, а как осознанных личностей, встреча лицом к лицу — ничего возвышенного, ничего необычного, только раздражение и холодная, настороженная оценка. Ему было пятнадцать. Изуне — тринадцать. В тот день он был зол. Раздражён, даже больше, чем привык быть. Изуна снова не пришёл на тренировку. Вторую подряд. И если бы это было обычное безделье, если бы он проводил время с другими сверстниками или просто отлынивал, Мадара бы его проучил и на этом всё закончилось. Но он видел, как брат ускользает, видел, как оглядывается, словно делая что-то запрещённое. Изуна стал непостоянным, стал отвлекаться, пропускать тренировки, появляться позже, чем следовало, а потом — и вовсе исчезать без объяснений. А когда его спрашивали, он лишь улыбался — той своей дерзкой, беззаботной улыбкой, что всегда сводила Мадару с ума, — и говорил, что неважно, что он всё наверстает. И Мадаре стало интересно. Он решил выяснить, куда пропадает его брат, и однажды проследил за ним. Он двигался осторожно, быстро, используя всю свою сноровку, но даже если бы он просто пошёл за ним открыто, Изуна вряд ли заметил бы. Его мысли были где-то далеко, и теперь Мадара знал — где именно. Юна ждала его на опушке леса. Мадара тогда ещё не знал её достаточно хорошо, разве что мельком видел среди других девушек клана, но узнал сразу. Она стояла, прислонившись к дереву, скрестив руки на груди, и когда Изуна появился, её губы тронула лёгкая, чуть ленивая улыбка — та самая улыбка, что говорит: «Ты наконец-то пришёл. Я знала, что ты придёшь». Мадара помнил это чувство — странное, неожиданное, похожее на раздражение. Тогда он впервые увидел, что Изуна может бросить всё ради кого-то. Позже, когда он вышел из-за деревьев, Изуна вспыхнул, но скрыл смущение за привычным упрямством, а Юна лишь приподняла брови, без особого удивления, будто всегда знала, что он рано или поздно узнает. — Так вот, куда ты всё время пропадаешь, — сухо произнес Мадара. Изуна замер, но только на миг, а затем резко развернулся, раздражённый, но не испуганный. — Тебе что, нечем больше заняться? Юна повернула голову и посмотрела на него, чуть приподняв брови. Её лицо было непроницаемым, взгляд — пристальным, изучающим, но совсем не враждебным. — Ты не представишь нас? — спросила она у Изуны. — Раз уж ты нас поймал, — произнёс Изуна, с вызовом скрестив руки на груди, — познакомься. Это Юна. — Я знаю, кто она, — ответил Мадара холодно. — Юна, Мадара, — бросил Изуна, едва сдерживая злость. Она не протянула руку, не сделала вежливого жеста, но Мадара заметил, что её взгляд смягчился — ровно настолько, чтобы это можно было принять за приветствие. — Ты следил за Изуной? — спросила она. — Да, — спокойно ответил Мадара. — Почему? — Потому что он должен был быть на тренировке. — А он решил быть здесь, — заключила Юна, склонив голову набок. — Ты отрываешь его от дела. Юна на мгновение задумалась, будто оценивая, стоит ли ей вообще отвечать на это, а затем пожала плечами. — Я не заставляю его приходить. — Но и не останавливаешь. — А почему я должна? Мадара молча смотрел на неё. Он видел, что Изуна уже не слушает этот разговор, что он стоит рядом, переминаясь с ноги на ногу, готовый оборвать их перепалку. Он видел, как в глазах Юны мелькнула тень веселья — не открытого, а едва заметного, как лёгкий свет в глубине воды. Изуна в конце концов сам всё испортит, подумал он тогда. Но этого не случилось. Через несколько лет Юна стала встречаться с Изуной открыто и совсем не по-дружески, как это было при этой встрече. Изуна убегал по первому её зову. И это всегда раздражало Мадару. Потому что Изуна должен был быть его тенью, а не её. Потому что Изуна должен был быть рядом, когда он нужен, а не когда ему вздумается. Потому что брат был его, а не чей-то ещё. После того дня их пути пересекались чаще. Юна знала, что раздражает Мадару, но никогда не пыталась избегать его взгляда. Напротив, порой ему казалось, что она даже испытывает его, как и он её. Она знала, что Мадара не одобряет её влияния на брата и что он видел, как Изуна снова и снова бросает тренировки ради неё. И всё же она никогда не делала шаг назад. Время шло. Всё изменилось. Но раздражение той юности, той неопределённости, что тогда разрывала его изнутри, не исчезло совсем. Теперь Юна снова рядом, но не как первая любовь Изуны, а как член команды. Мадара не знал, смеяться ли над этой иронией судьбы или злиться. Но одно он знал точно: если Юна не справится — он не позволит ей остаться. Он сохранит ей жизнь, потому что это его долг как командира. Он, конечно, посмотрит, чего она стоит, даст ей шанс, но не будет возлагать больших надежд. Он доведёт её до конца миссии живой, а потом всё решится само собой. Останется ли она в госпитале, станет ли частью его команды — это уже не его забота. Снег скрипел под его шагами, и ночь, холодная, как сталь, медленно опускалась на деревню. Мадара продолжал идти вдоль тихих, засыпающих в ночи домиков, вдыхая резкий, студёный воздух, насыщенный запахом промёрзшей земли и свежего снега. Его шаги были ровными, целеустремлёнными, но мысли — тёмными и путаными, как замёрзшие корни, что скрывались под толщей льда. Завтра утром они отправятся в путь.