Поход за Тили

      Полдень встретил нас не теплом и пением птиц, а противным, мелким дождиком. Он лез за воротники, цеплялся холодными каплями за ресницы, пробирался сквозь швы плащей. Мы не придали этому значения поначалу – утро выдалось ясным, в редких разрывах крон светило солнце, и на небе не было ни единого облачка. Просто досадная помеха. Гномы недовольно заворчали, привычным жестом подняли свои остроконечные, с шерстяной оторочкой по краю капюшоны. Теперь наш отряд напоминал не воинов, а тринадцать мокрых, уныло ковыляющих холмиков, безнадежно ищущих место, где можно прорасти.       Плащи, добротно сшитые, первое время держали удар, густая шерстка капюшонов сохраняла головы сухими, но… Дождь не унимался. Он набирал силу, превращаясь в настоящий ливень. Засвистел ветер, гоняя струи под разными углами, а земля под ногами за считанные минуты превратилась в скользкую, чавкающую хлябь. Еще час – и под обрушившимся на нас ливнем каждый гном походил скорее на вымокшую, жалкую дворнягу. Шерсть на капюшонах обвисла, впитав воду, бороды и усы потеряли форму, косы слиплись в тяжелые, мокрые жгуты. Крис рядом шлепала по лужам, ее лицо было стянуто в гримасу отвращения и усталости.       Мы бурчали, конечно, но сразу поняли – Карга тут ни при чем. Просто природа обернулась к нам своей мокрой, холодной спиной. Но от этого не становилось легче. Еще пара минут – и видимость упала до нескольких шагов впереди идущего. Шум ливня заглушал все: шорох одежды, ворчание, даже собственное дыхание. Он был всепоглощающим, оглушающим грохотом, стучащим по крыше мира. Мы с Крис переглянулись, и на наших лицах мелькнула одна и та же горькая усмешка. Как-то попали в такой же адский ливень дома. Тогда мы сняли кроссовки и брели босиком по залитым улицам, вода доходила аж до щиколоток. Воспоминание о той обыденной неприятности казалось сейчас невероятно далеким. Здесь же вода была ледяной, а под ногами чавкала грязь и мешались корни – не крепкий асфальт.       Совсем туго пришлось, когда грянул первый гром. Оглушительный раскат был такой силы, словно где-то прямо над нами великаны швыряли друг в друга каменные глыбы. Земля содрогалась. Крис инстинктивно схватила меня под руку, ее пальцы впились в мокрый рукав. Мы то и дело поскальзывались на размокших корнях, ноги в промокших насквозь ботинках хлюпали, и я уже чувствовала знакомое жжение на пятках – сегодняшний вечер встретит нас новыми, кровавыми мозолями. Холод проникал сквозь все слои одежды, пробирая до самых костей. Ори, обычно ловкий, спотыкался и едва держался на ногах, даром, что гном. Бомбур тяжело дышал, его ворчание едва пробивалось сквозь шум ливня: «Даже в Синих горах… такого душа не припомню!». Дори и Нори, забыв на время перебранки, стали неожиданно слаженной парой: старший поддерживал ветки, чтобы они не били младшего, младший подставлял плечо на спусках с небольших травяных холмов. Даже могучий Двалин кряхтел, вытаскивая сапог из очередной грязевой ловушки с характерным звуком.       К тому моменту, как до нас дошло, что найти укрытие в этом хаосе – задача почти невыполнимая, поворачивать назад, к хижине Радагаста, было уже поздно. Балин и Торин, надеясь сориентироваться, нырнули под раскидистый дуб, крона которого образовала над небольшим пятачком земли подобие крыши. Я видела, как Балин осторожно потянулся за своей кожаной картой, но тут же передумал. Даже сквозь завесу дождя было видно, как он с тревогой ощупал сумку – все внутри промокло. Радагаст нанес на карту углем важные метки, и теперь Балин боялся, что при попытке развернуть сырую кожу, угольные линии просто расплывутся, превратив драгоценную схему в бессмысленный мокрый клякс.       Оин напряженно вглядывался в серую пелену, высматривая пещеру, скальный навес, что угодно. Но лес здесь был густым и по большей части равнинным, далеким от знакомых гномам гор и штолен. Судя по смутным воспоминаниям о карте Балина, мы сейчас где-то в юго-западной части, в каштаннике. Все, что видели перед собой и за спиной – бесконечная стена стволов, мокрых ветвей и колючих кустарников. Промокшие насквозь, продрогшие до костей, мы ловили себя на диком желании просто забиться под ближайший куст, свернуться калачиком и хоть минуту не чувствовать на себе этих ледяных, карающих ударов.       Когда холодные струи дождя добрались наконец до моего нательного белья, заставив меня содрогнуться, я начала всерьез беспокоиться за Бофура. Вот-вот должно было подойти время смены его повязки. Радагаст предупреждал: мазь и повязка лишь сдерживают скверну, притупляют боль, но не излечивают. Пока мы в этом проклятом лесу, яд будет питаться его силами. Все равно что пить таблетки от глистов, но продолжать есть сырую рыбу… Других вариантов у нас, конечно, не было. Страшно было подумать, что его мазь уже давно смыта ливнем, что он лишь «держит лицо», стискивая зубы от боли, хотя… Внешне гном казался лишь усталым и сосредоточенным. Моя метка тоже сегодня странно молчала. Ни тупой ноющей боли, ни привычного жжения. Будто и не было на моей коже этого мерзкого круга. Неужели Карга на время ослабила хватку? Или Источник дал нам передышку?       Мы двинулись дальше, следуя смутным указаниям Балина, который то и дело сверялся с направлением по мху на стволах и наклону крон. Но стоило нам свернуть чуть левее, как внутри меня что-то резко воспротивилось. Словно не Балин вел нас, а какая-то чужая воля. Когда же мы интуитивно вернулись на прежний курс, странное, сосущее чувство неверного пути пропало.       Неужели метка реагирует на отклонение от пути к Карге? Я протиснулась ближе к Балину, крикнула сквозь шум дождя: «Кажется... Нам не туда! Может, будем держаться правее?»       Балин, мокрый до нитки, с лицом, покрытым каплями и усталостью, скептически хмыкнул. Но после нескольких таких «подсказок», которые выводили нас то к одному едва заметному резному знаку на крепком каштане, то к другому – сломанной ветке, образующей стрелу, – старый гном начал невольно прислушиваться к моим словам. Его взгляд, скользя по моему забинтованному предплечью, стал задумчивым.       Наконец, после изматывающего часа борьбы со стихией и собственной немощью, Ори, шедший чуть впереди, вдруг вскрикнул и рванул вперед. Он заметил что-то маленькое и темное, мелькнувшее у корней. Зверёк – маленькая, храбрая мышка, выскочившая из норы прямо на тропу и устремившаяся куда-то в сторону. Ори, забыв об осторожности, бросился за ней.       «Ори! Стой!» – рявкнул Торин, но юный гном уже скрылся в завесе дождя. Мы замерли в тревожном ожидании. Через пару минут он показался, махая руками:       «Сюда! Дерево! Огромное!»       Мы поспешили за ним. Дерево и вправду было исполинским, но не тем, что мерещилось в моих видениях. Не черным монолитом, а чем-то широким, приземистым, наполовину разрушенным временем и, судя по следам зубов и когтей на коре, местными тварями. Крис шепнула мне: «Баобаб какой-то... только местный, уродливый». Оно казалось древним стражем, низко присевшим от усталости. Ори обогнул его сбоку и указал на черный провал у самого основания – вход в дупло.       Это была не просто щель, а настоящая пещера в дереве. Внутри, судя по сухому мху у входа, было сухо – спасибо невероятной толщине ствола и удачному углу, куда не забивался дождь. И, что важнее, пространство казалось достаточным, чтобы вся наша промокшая и измученная орава могла втиснуться внутрь, пусть и сидя. Гномы, ворча и пихаясь, полезли внутрь, ругаясь на своем гортанном наречии. Воздух сразу наполнился запахами мокрой шерсти, пота, древесной трухи и сырой земли.       Все промокли до нитки. Одежда тяжело висела, леденила кожу. В дупле было тесно – ноги переплетались, плечи и спины плотно прижимались друг к другу. Развести огонь было невозможно – все деревяшки в округе промокли насквозь, да и дыму некуда было деваться в замкнутом пространстве. Мы бы просто задохнулись.       Гномы торопливо начали скидывать самые мокрые верхние слои: плащи, некоторые жилетки. Отжимали воду, высовывая руки наружу, стараясь не замочить относительно сухой грунт внутри дупла. Терли замерзшие руки, дышали на побелевшие пальцы. Постепенно все сбились в живую, дрожащую кучу, сопя, посапывая и растирая сырые рубахи. Я поймала себя на мысли, что не будь нас с Крис, гномы, наверное, давно бы разделись догола, лишь бы сидеть в сухом. Но присутствие «чужих» накладывало свои ограничения.       На Бофура мне смотреть было особенно тяжело. Вот он снял свою промокшую, бесформенную ушанку и пытался безуспешно отжать ее, придать хоть какой-то вид. Его усы обвисли, потеряв гордые закрученные кончики, и жалко лепились к щекам. Косы, как и у всех гномов (кроме длинных распущенных волос Торина), промокли, стали тяжелыми и неопрятными, прилипли к щекам и шее. Крис рядом с ним выжимала воду из своих длинных, спутанных волос с откровенной брезгливостью на лице. Обычно она собирала их в тугой высокий пучок, но сейчас они были распущены и липли к лицу и спине темными змеями.       Оин, кряхтя, полез в свою сумку и раздал всем крошечные порции чего-то обжигающе-перцового – видимо, отвар от простуды. Жидкость больше походила на жидкий огонь, чем на лекарство. Она не согревала по-настоящему, лишь обжигала горло и оставляла странное послевкусие, смешиваясь с и без того богатой палитрой запахов. Это вызывало новую волну ворчания и редкие хриплые усмешки над жалким видом друг друга.       В короткую паузу между порывами ветра и воем дождя, Торин, согнувшийся в три погибели у самого входа (он, как глава, занял этот невыгодный пост, и на него то и дело задувало холодные брызги), вдруг странно улыбнулся, глядя куда-то в пустоту перед собой. Затем, словно невзначай, заговорил, обращаясь больше к шершавой стенке дупла, чем к кому-то конкретному. Голос его был глуховат от усталости, но в нем слышалось что-то теплое, почти ностальгическое: «М-да... Увидь Тили нас сейчас, точно бы не пожалел, что в плену оказался. Дождь так не любил, как подземный гном. Только на него падала первая капля, как он первым искал сухую щель, да даже нору... Ха…» – Его улыбка стала шире, теплее на миг, – «И вечно Фили спешил его укрыть своим плащом, будто тот от воды растает.»       Он замолчал. Улыбка медленно сползла с его губ. В дупле повисла тишина. Густая, тяжелая. Не скорбная, не осуждающая, но какая-то уважительная... Гномы переглянулись, кто-то сдержанно кашлянул. Никто не знал, что сказать.       Крис, чувствовала себя после попойки у Радагаста среди гномов гораздо раскованнее – сегодня даже, ещё до ливня, она оживленно болтала с Двалином о закалке стали. Потом к ним присоединился обычно молчаливый Бифур, и я просто поразилась ее адаптивности. Может, годы чтения фэнтези дали свои плоды? Она посмотрела на Торина, потом на других гномов и спросила с неподдельным любопытством, перекрывая шум дождя: «Почему Фили укрыть спешил? Друзья они что ли? Или он еще один брат?»       Воздух в дупле словно сгустился. Кто-то справа от меня (кажется, Глоин) ещё раз неловко кашлянул. Балин растерянно почесал свою седую бороду. Бофур сдержанно кивнул, будто подтверждая что-то, но явно не те варианты, которые предложила Крис. В тесноте напряжение стало почти осязаемым.       Торин медленно развернулся к ней. Его спина выпрямилась, голова горделиво поднялась, будто он готовился отразить выпад. Его темные глаза, уставшие, но все еще полные внутреннего огня, встретились с ее взглядом: «Друзья. Союзники. Семья. Партнеры. Называй как хочешь, а сути не изменит.» – Он обвел взглядом остальных гномов, и его голос, ставший вдруг громче и увереннее, заполнил тесное пространство. – «Любовь к камню и руде не зависит от того, какого он размера или формы. Лишь бы крепок был и верен. Так и с сердцами.»       Балин, видя легкое замешательство Крис и все еще напряженную атмосферу, мягко добавил, как бы разъясняя: «Нечасто это у нас встречается, дитя. Но бывает. Семья ведь – это не только борода да дети. Это верность. Преданность. Тили был верен Фили, как руда верна кузнецу. А Фили... светился, как самоцвет в короне, рядом с ним. Этого никто не отрицал.» Балин осторожно пригладил складку на мокрой штанине и продолжил тише: «Были, конечно, пересуды там, где они жили последнее время. Люди… не всегда понимают инаких. Им чужое счастье часто как заноза в глазу.»       «Да у людей одно требование было,» – буркнул Нори, явно пытаясь снять напряжение, – «Лишь бы не шумели по ночам...» Он тут же получил злобный тычок локтем от Дори. «Замолчи, болван!»       Стало ясно: тема эта для гномов была глубоко личной, болезненной, и обсуждать ее, да еще в таком тесном и неудобном месте, они не горели желанием. Дело в том, что они в целом неохотно делятся личным с чужаками, или… все же в том, что племянник их короля был связан не с гномихой, а с другим гномом?       Я почувствовала необходимость дать Торину понять, что мы не осуждаем. Крис, конечно, никогда не была яростной сторонницей подобных союзов – ей всегда казалось, что семья и дети в этой жизни главное, – но она никогда и не выступала против. Я же всегда была за любые отношения, где есть искренняя любовь и уважение. Чтобы разрядить обстановку, я спросила Торина своим самым заинтересованным и добрым тоном: «А как они познакомились?»       Заметно было, как напряжение в его плечах понемногу спадает. Спесь тоже отступала. Стоило ему начать рассказывать эту историю (про случай в кузнице, где Тили, тогда еще подмастерье, чуть не уронил на ногу Фили раскаленную заготовку, но вовремя оттолкнул его, сам получив ожог), как на лицах других гномов стали появляться улыбки, а в дупле потеплело от воспоминаний. Дори даже фыркнул, вспомнив, как Фили потом две недели таскал Тили еду в кузницу, словно тому перебило ноги, а не руку обожгло.       Прошло время. После короткой, но необходимой вылазки «по-маленькому» в проливной дождь Бофур вернулся в дупло. Но вместо своего прежнего места он, протиснувшись между Бифуром и Оином, осторожно опустился рядом со мной. В невероятной тесноте мы сидели плечом к плечу, бедро к бедру. Он едва заметно потер больное плечо, надеясь, что никто не заметит этого жеста. Но всем было очевидно – рана болит, мазь давно смыта. Я поняла, что никакое смущение не стоит его боли. Громко обратилась к Оину: «Оин, мы, гляди, тут и останемся на ночь. Гроза как будто прямо над нами зависла. Поменяй, пожалуйста, Бофуру повязку. Радагаст говорил, надо следить...»       Крис, сидевшая напротив, услышала это и лишь едва заметно улыбнулась, глядя куда-то в потолок дупла. Конечно, она тоже была обеспокоена его состоянием – как была бы обеспокоена состоянием любого раненого в группе. Но ее явно смешило то, что я волнуюсь именно за него, и делаю это вот уже в который раз так открыто.       Оин хлопнул себя по лбу: «Точно! Гномья башка, дождь все давно смысл... Надо менять повязки, заодно и эти сполоснем... Кинем на траву снаружи, дождик и помоет.»       Бофур кивнул, лишь слегка поморщившись от движения больной руки, расстегнул пуговицы на рубахе из толстой холщовой ткани. Двалин осторожно стянул ее через голову и здоровое плечо, потом помог освободить перевязанное предплечье. Гном остался сидеть с голым торсом, опираясь спиной о шершавую стену дупла.       Оин, копошась в своей сумке, достал баночку с дымчато-зеленой мазью Радагаста и сверток относительно чистых бинтов (сумка его пополнилась природными запасами Радагаста). Он чуть наклонился к повязке Бофура, сморщился: «Мази как и не бывало, но воспаление небольшое, повязку менять надо. Сырость – не лучший лекарь.»       Он огляделся в тесноте, где гномы сидели, упершись спинами в стенки и вытянув ноги к центру дупла, как спицы колеса. Оин оказался прямо перед Бофуром, ему нужны были руки помощника. Его взгляд упал на меня сидевшую буквально в тридцати сантиметрах от Бофура. И несмотря на то, что я активно отвернулась, буквально вжавшись лицом в шершавую стенку дупла и стараясь смотреть только на узор древесных волокон, Балин, сидевший через человека, вдруг ткнул меня пальцем: «Дитя, Подсоби Оину. Неудобно.»       Оин закивал и с улыбкой объяснил: «Ты рядом, да и руки у тебя поменьше будут, аккуратней выйдет. Да и вон,» – он кивнул в сторону сумки, – «ты же с интересом травы мои разглядывала, про свои людские способы лечения болтала... что там у вас для ран используют, как бинтуют. Знаешь толк, видать. Держи.»       Он протянул мне рулон бинтов. Я замерла, чувствуя, как жар поднимается к лицу. Да, я действительно с интересом расспрашивала Оина о его травах в последние дни, особенно после находок у Радагаста. Метка, к счастью, не мешала говорить о медицине в общем, и я, вспоминая горы медицинских сериалов, которые смотрела дома, радостно делилась тем, что знала: про необходимость промывать новые раны, про стерильные бинты, про дренирование гнойных ран. Это была одна из немногих полезных вещей, которыми я могла блеснуть, не натыкаясь на запрет проклятого круга. Но вот чтобы применять эти знания на практике, да еще на... на Бофуре…       Бофур повернул голову ко мне. Его серые глаза в полумраке казались спокойными, лишь легкая усталость читалась в их глубине. Он молча кивнул, давая понять, что не против.       Я так старательно избегала видеть его тело, а теперь попала впросак. «Вот и славно,» – буркнул Оин, уже откручивая крышку с баночки. Резкий, терпко-лекарственный запах мази мгновенно заполнил пространство дупла, перебивая запах мокрой шерсти. – «Снимай старую повязку, дитя. Но осторожно, края могут прилипнуть.»       Я сделала глубокий вдох, собираясь с духом. Мои пальцы неловко нащупали край грязного бинта на его плече сзади (Бофур чуть наклонился, чтобы мне было удобней его подхватить). Кожа под ним была горячей на ощупь, напряженной. Каждое движение давалось с трудом, не только из-за смущения, нет, я боялась причинить боль. Старый бинт местами действительно присох к ране. Я смачивала край чистой тряпицей, которую подал Оин, и медленно, миллиметр за миллиметром, отклеивала его.       «Ох, небось впервые гнома без рубахи видишь,» – раздался голос Дори где-то справа. Он наблюдал за процессом с явным, хоть и добродушным, любопытством. «Мы крепче сбиты, чем ваши долговязые мужики.»       Я вполне красноречиво посмотрела на Дори, гномы засмеялись, но больше никто не решался подтрунивать.       Наконец старая повязка была снята. Оин аккуратно сгреб ее в комок и передал Торину, тот разложил ее снаружи. Как и говорил Оин, рана выглядела гораздо лучше, чем в штольне или даже у Радагаста. Чернота по краям почти исчезла, отступив под действием мази волшебника. Сама рана была глубокой, с неровными краями, но воспаление было умеренным – края розовые, чуть отечные, без гноя или черных прожилок. Лишь в самой глубине виднелась темная точка – место, где коснулась костлявая рука Карги. От раны тянулся слабый, неприятный запах старой влажной земли и чего-то грибного.       Когда Оин нанес мазь, я снова взялась за бинты. Это оказалось сложнее, чем я думала. Нужно было аккуратно обернуть плечо и предплечье, чтобы повязка легла ровно, не сползала, но и не пережимала. Мои пальцы путались в длинной полосе ткани. Я чувствовала на себе взгляды гномов, сидевших вокруг. Даже Крис смотрела с легкой ухмылкой. Бофур терпеливо сидел, лишь слегка наклонив голову, чтобы мне было удобнее.       «Вот так,» – подсказывал Оин, когда я делала очередной виток. «Теперь под локоть пропусти... Да, так. Теперь наверх, крест-накрест для надежности... Неплохо, дитя, неплохо. Для первого раза – очень даже.»       «Не бойся, не укушу,» – раздался вдруг тихий голос Бофура прямо под моим ухом. Он не смотрел на меня, но его губы тронула едва заметная усмешка. «Крепче делай. Я не стеклянный.»       Наконец повязка была закреплена. Я отрезала конец бинта (ножом Оина) и завязала аккуратный узел. Руки уже не дрожали. Крис поймала мой взгляд и подмигнула, ее улыбка была слишком довольной. Только усевшись обратно, я уже закрыла глаза, делая вид, что пытаюсь заснуть.       Стемнело так, что мы едва различали друг друга в кромешной тьме дупла. Лунный свет не пробивался сквозь сплошную завесу туч. Мы плотно поели – Радагаст щедро снабдил нас припасами, Бомбуру даже сунул за пазуху две баночки полюбившегося тому варенья из лесных ягод. Но ночью не спалось. Каждые десять минут лес озаряла ослепительная вспышка молнии, на миг выхватывая из темноты промокший мир и горящие глаза каких-то лесных хищников, застывших в отдалении. Я оперлась головой о шершавую стенку дупла. Одежда на нас была уже не мокрой, а просто влажной, но ощущение сырости и холода не покидало.       Вдруг Бофур, сидевший плечом к плечу со мной, неожиданно начал расплетать свои косы. В темноте я скорее слышала шорох его пальцев в волосах, чем видела.       «Ты чего?» – заинтересованно прошептала я, оглядываясь. Большинство гномов уже спали или делали вид, что спят, их дыхание было ровным. Чуть повернуть голову к гному в тесноте было несложно.       «Растрепались. Сплету снова,» – так же тихо ответил Бофур, не останавливаясь.       Я плохо видела, как он выглядит сейчас, могла только догадываться по звукам и угадывать его движения в темноте по легкому шуршанию одежды. Видимо, поэтому рука моя сама собой потянулась в его сторону, нащупывая воздух. Это был чистый инстинкт – когда не можешь что-то рассмотреть, сразу тянет потрогать. Я остановилась на полпути, осознав абсурдность жеста. Рука застыла в воздухе у самых кончиков его волос.       Бофур, похоже, понял мое намерение по шевелению воздуха или едва уловимому движению, потому что коротко, тихо хмыкнул. Ну хоть реакция не гневная. Я уже потянула было руку обратно, как он осторожно перехватил ее снизу своей широкой ладонью и придержал мою кисть на весу. Затем молча подтянул ее выше и… как доверчивый пес, потерся о нее щекой. Она была шершавая, мокрая от влажного воздуха, к тому же под пальцами были ещё и пышные усы, касающиеся моей кожи.       «Я…» – начала я сбивчиво, я всегда говорила невпопад, когда чувствовала себя неловко, смущенно или чересчур взволнованно, – «я волосы потрогать хотела, не… Не это.»       Бофур прыснул от смеха, тихого, сдержанного, и отпустил мою руку. «В темноте не разберешь,» – пробормотал он и методично продолжил заплетать косички, его пальцы ловко работали в темноте.       Наконец, под утро, дождь начал стихать, превращаясь в редкое капанье с листьев. Усталость взяла свое, я смогла заснуть. Голова сама собой устроилась на твердом плече Балина, а ноги протянулись к Крис; она, не просыпаясь, машинально погладила меня за щиколотку. Позу мою, несмотря на тесноту, можно было назвать относительно удобной.       Группа просыпалась постепенно, самые старшие и беспокойные – Торин, Балин, Двалин – первыми выползли из дупла. Развести костер оказалось делом почти героическим: все ветки вокруг были пропитаны водой, сухого хвороста не было и в помине. Долго кряхтели, раздувая чахлые искорки под прикрытием плаща. Остальные неохотно выползали из тесного, но сухого убежища. Все еще скованные холодом и невыспавшиеся, они потягивались, растирали затекшие руки и ноги, морщились от скрипа суставов. Одежда хоть и не хлюпала, но была неприятно влажной и холодной.       Ори, обычно первый, кто замечал что-то необычное, вдруг тыкнул пальцем прямо у входа в дупло: «Ой, смотрите! Грибочки! Маленькие, желтенькие!» Он наклонился, чтобы рассмотреть крошечные, ярко-желтые шляпки на тонких, как ниточки, ножках. И тут мы увидели – это было только начало. На каждом пне, на каждом валежнике, на влажной земле вокруг корней деревьев, на кочках мха – буквально повсюду, напитанные ночным ливнем, выросли грибы. Они были разные. Здесь – стайка ярко-красных с белыми крапинками, как миниатюрные мухоморы. Там – скопление серовато-коричневых, похожих на поганки. Чуть дальше – нежные, почти прозрачные бледные грибы на тонких ножках. Бурые, оранжевые, лиловые – десятки видов, больших и малых, знакомых и совершенно незнакомых. Лесная подстилка за ночь превратилась в пестрый, влажный ковер из грибов. Бомбур и Оин тут же включились в процесс, осторожно проверяя незнакомцев на съедобность, нюхая, ломая шляпки.       «Вот и завтрак подоспел!» – удовлетворенно провозгласил Бомбур, уже набивая подол своей рубахи первыми находками. «Суп будет! Настоящий лесной!»       Крис, вылезая из дупла, переступала каждый гриб с особой осторожностью, ставя ноги только на голую землю, где это было возможно. «Красиво, конечно... но жутковато. Как будто лес покрылся сыпью.»       Отогревшись у разгоревшегося вопреки сырости костра, сытно и вкусно позавтракав (на этот раз мы с Крис неплохо помогли Бомбуру почистить сотни маленьких грибов для густого, ароматного супа), мы двинулись дальше. Шли молча, но теперь каждый шаг был наполнен новым смыслом. Путь вел не просто вглубь проклятия, а к месту, где ждали наши потерянные. Тихо шуршали по листьям, будто провожая нас.