Crybaby

      Она часто находила себя плачущей по совершенно незаслуживающим того поводам, будь то совсем долгожданная встреча с друзьями, конец которой всегда охватывался внутренней ностальгией, ещё не имевшей основания, или совсем незначительно-сентиментальная сцена с девушкой и котом из старого фильма, который она смотрела одинокой ночью. Слёзы всегда без её согласия начинали щипать в уголках глаз и проситься наружу, и она совсем ничего не могла с этим сделать.       Вот и сейчас она снова была полностью в этой поднадоевшей своей регулярностью неприятности без собственного понимания, почему конкретно.       Шмыгая наверняка покрасневшим носом, она растирала наверняка покрасневшие щёки и смахивала капли с наверняка покрасневших глаз. Она пыталась привести себя в порядок, не желая, чтобы кто-либо видел её в таком состоянии. Не потому, что она в целом избегала моментов, когда бы её могли застать в слезах, но это должно было быть как минимум что-то более... Серьёзное? Стоящее?              Все те моменты её излишней эмоциональности, заставаемые людьми, были ими, если не вслух, то в мыслях уж точно — она умела читать это в их хмурых, недоверчивых взглядах — осуждены. И теперь она, всякий раз кутаясь в таких колючих и нестерпимо больных объятиях тоски, боялась быть увиденной.              Но ей было крайне трудно держаться с тех пор, как она переехала к Рейфу. И дело было не в нём, конечно, нет, — он был настолько прекрасен, добр и нежен с ней, насколько она когда-либо это ощущала в нём. Вся проблема была в ней и её чувствительности, которой иногда было слишком наплевать на то, перед кем топить её. Она бы хотела, чтобы он, может, никогда и не видел эту её плаксивую, нелицеприятную сторону, но, когда она, надрывно сжавшись на диване в гостиной рядом с кучей бумажных салфеток, раскиданных по журнальному столику, услышала его чрезвычайно сладкий и тёплый голос, которым он всегда оповещал о своём возвращении, ей стало понятно, что этому не суждено было сбыться.       В тот момент она стыдливо мечтала о том, чтобы испариться из дома, несмотря на глубокое, идущее изнутри понимание, что на таких сокрытиях доверительные и здоровые отношения не построишь.       Поэтому она не сдвинулась с места, когда её любимый Рейф, пройдя совсем недалеко вперёд по коридору, увидел её полуразвалившуюся причёску из-за спинки дивана. Она молчала, когда он коснулся её головы, надолго остановившись горячими губы на макушке, и молчала, когда он, сев рядом с ней, встревожено взял её за руку.       — Что случилось, детка? — его тон был острожным, аккуратным и медленным, словно он пытался не спугнуть её. От этого её сердце ещё больше хотело расплавиться, превратившись в еле заметную лужицу на полу.       Но даже так она не решалась смотреть ему в глаза, как если бы ей было неловко за то, какой нестабильной она была.       Она чувствовала взгляд Рейфа на себе, понимала, что её бы мог осудить кто угодно, но не он. Но из-за этого неизбежный барьер, ясно ощутимый где-то в горле и ниже, никуда не девался. Ей было тяжело признаться в своих эмоциях себе, а вслух кому-то — тем более.       — Ничего, — она всё опасалась, что голос дрогнет, выдав её и так очевидное для всех неустойчивое состояние, но годы убеждений других в отсутствии у себя каких-либо способностей к слезам сделали своё, поэтому он был лишь немного тише обычного — так, чтобы почти никто не мог этого заметить.       Но Рейф заметил. Так же, как умел замечать всё в ней.       — Но ты плачешь... — пальцы его рук пробежались по её тонкой коже на запястье, коснулись вены отрезвляюще-приятным движением и вернулись обратно.       — Ничего серьёзного, не переживай, — она сидела так же недвижимо, пытаясь не придавать своему состоянию никакого значения.       Но, скорее всего, за столько лет, проведённых с внутренней собой, она по-настоящему перестала обращать на это такое большое внимание.       — Поговори со мной, я хочу знать об этом «ничём».       Может, ей действительно хотелось бы рассказать Рейфу о причине своих слёз. И, может, как бы ужасно это ни звучало, она хотела бы, чтобы это было что-то вроде смерти её близкого человека или боли после наживую проведённой операции. Тогда бы эти чувства не казались чем-то лишним и неправильным.       Но на контрасте с этим это были просто строчки, просто слова...       Рейф продолжал смотреть — прямо, пытливо, за что она его когда-то и полюбила. Никто, в том числе и она сама, никогда не видела в ней то, что видел он. И когда он в очередной раз скользнул вдоль её бедра, она поняла, что хотела поделиться с ним.       — У меня есть любимая душераздирающая песня... — она остановилась, быстро подняв глаза на него, как если бы ждала одномоментного смеха, осуждения или чего-то вроде того. Но он молчал, внимательно слушал и был бесконечно понимающим, что ей и было нужно. — Она про закончившуюся любовь. И я понимаю, что это чужая любовь, понимаю, что, может быть, это всё даже неправда и просто лирические герои... Но каждый раз, когда она включается, мне так грустно из-за неё. Из-за того, что я представляю, какие тяжёлые чувства перенимаю... Да, это всё чрезвычайно глупо, как минимум потому, что даже никак не перекликается с моей жизнью, но я не могу... Выключить чувства...       Она не была вампиром, имевшим переключатель эмоций, она не была самым стабильным человеком, и это было то, с чем приходилось и приходится мириться каждый день. Временами она уставала от этого так же сильно, как и от любой рутины, уже бывшей неотъемлемой частью жизни, но всё равно ничего не могла с этим сделать. И подавляюще многие люди прежде не видели в этом её особенности. Это всегда было лишь очередным поводом для сожаления, недооценки или чего угодно ещё.        И она не хотела видеть непонимания хотя бы от Рейфа, как от человека, кто чуть ли не единственный видел её слои, накладывающиеся друг на друга как цветное стекло, создавая невообразимые новые оттенки. Кто видел её многогранной и настоящей.       — Это нормально, что ты более чувствительная, чем другие, — его голос звучал как единовременные облегчение и покой. — Это же хорошо, разве нет? У тебя больше спектр эмоций, ты чувствуешь по-другому, отлично от большинства.       — Иногда это невыносимо... — и ей было всё ещё немного противно, что на этом глаза запеленили слёзы, державшиеся лишь на её усилиях.       — Да... Но у тебя легче получается выплёскивать эмоции. У тебя не будет перенасыщения.       Рейф всегда казался ей невероятно хорошим — таким показался и сейчас. Наверное, она и изначально понимала, что он не сказал бы ей ничего плохого, даже если бы подумал это. Но то, как он неотрывно смотрел на неё всё это время, и то, каким чистым был его взгляд, когда она подняла на него глаза, теперь уже не уводя их вниз, говорило всё само за себя.       Рейф любил её. Он принял её такой, корявой, неправильной, неидеальной с самого начала и принимал до сих пор.       Любовь, накатившая чересчур стремительно, заставила мелкие слезинки покатиться из глаз, на которых наверняка уже не осталось ничего от утренней туши.       — Боже, я, наверное, крайне плохо выгляжу, — сквозь тихую улыбку с неутихающе щемящим чувством на душе она пыталась исправить хотя бы что-то, хотя и понимала, что это было бесполезным занятием.       — Ну... Ты выглядишь довольно... — и глаза Рейфа тактично пытались не заглядывать ей под глаза. —Драматично. Но ты всё ещё самая красивая девушка в мире.       Всё это время он не отпускал её руку, но, когда пришло время её успокоения, он придвинулся ближе, обхватывая её и прижимая к себе.       И, скорее всего, та белоснежная рубашка больше таковой не будет. Но она была готова пойти на какие угодно траты, пока она млела в объятиях Рейфа, таких всеобъемлющих и трепетных.       — Тебе нужно что-то для макияжа? Или ты ещё хочешь поплакать?       Её смешок, тихий, но уже имевший под собой что-то кроме комка внутри, раздался где-то в районе его груди, куда она положила свою голову, слушая ритм жизни своего любимого.       —  Думаю, я в порядке. Спасибо.       — Не за что, красотка, — поцелуй в волосы не дал ей совсем скептически взглянуть на него, сомневаясь в серьёзности его слов. — Я не шучу.       И как доказательство этому, он коснулся её губ, уже нашедших его секундой прежде.