Фотография нашей любви

Следующие несколько дней стали для Оскара настоящей пыткой. Утро понедельника началось как обычно — будильник, общая сонная возня на кухне, попытки найти хоть что-то съедобное для завтрака. Но атмосфера была иной. Ландо, обычно болтливый и весёлый с утра, молча хмурился над своей чашкой кофе. Он отвечал на вопросы Оскара односложно: «Да», «Нет», «Не знаю». Сначала Оскар списал это на недосып или стресс от учебы. Но когда они шли на пары, Ландо не отпускал своих обычных шуток, не толкал его локтем, увидев что-то смешное. Он просто шел рядом, погруженный в свои мысли, создавая вокруг себя невидимый, но ощутимый барьер. На лекциях он садился не рядом, как всегда, а через проход. Когда Оскар попытался что-то сказать, Ландо сделал вид, что не услышал, уткнувшись в телефон. Обед в университетской столовой прошел в мучительном молчании. Оскар пытался завести разговор о предстоящем дедлайне по проекту, о новой игре, которую они оба ждали, о чем угодно. Ландо отделывался кивками и бормотал что-то невнятное в ответ. — Ландо, с тобой все в порядке? — наконец не выдержал Оскар, откладывая вилку. — Ты на меня злишься? Если из-за той дурацкой фотобудки, я же сказал, забудь. Ландо вздрогнул, словно его поймали на чем-то. — Нет. Не злюсь. Все нормально. — он быстро доел свой сэндвич и встал. — Мне надо в библиотеку. Увидимся дома. И он ушел, оставив Оскара в полном недоумении и с растущим комом тревоги в горле. Все нормально. Это точно была самая большая ложь, которую Оскар когда-либо слышал. Все было далеко не нормально. Их квартира, обычно наполненная смехом, спорами о фильмах и звуками игры на гитаре у Ландо, превратилась в склеп. Ландо либо запирался в своей комнате, либо уходил куда-то, не говоря куда. Оскар пытался наладить контакт. Он предлагал посмотреть новый сериал, заказать пиццу, вместе посидеть над проектом. Ландо каждый раз находил отговорку — "Устал, занят, уже договорился с однокурсниками". После третьей неудачной попытки Оскар сдался. Боль от отвержения была слишком сильной. Он понял все совершенно однозначно: Ландо понял. Он понял, что тот поцелуй значил для Оскара нечто большее, и теперь ему было противно. Он пытался мягко дать понять, что их дружба зашла в тупик, из которого нет выхода. Он отдалялся, чтобы не говорить горьких слов, но сообщение было ясным, как день: Твои чувства ошибочны и неприемлемы. Отстань. Оскар погрузился в пучину отчаяния. Он перестал инициативно говорить с Ландо, сам стал запираться в своей комнате, выходил только по необходимости. Он ел в одиночестве, смотрел в экран ноутбука, не видя изображения, и ложился спать с одной и той же мыслью: он потерял его. Он потерял лучшего друга из-за своей глупой, нелепой влюбленности. Он даже начал подумывать о том, чтобы найти другое жилье. Мысль о жизни без Ландо казалась немыслимой, но продолжать жить в этой ледяной тишине, видя, как человек, которого он любит, морщится от одного его присутствия, было невыносимо. Тем временем Ландо переживал свой собственный внутренний шторм. Его молчание и отстранённость были вызваны не отвращением, а полнейшей и абсолютной растерянностью. Тот короткий, ничего не значащий поцелуй в фотобудке произвел на него эффект разорвавшейся бомбы. Он ожидал ничего — неловкости, может быть, смеха. Но он не ожидал… вспышки. Мимолётного, но яркого ощущения правильности. Когда их губы соприкоснулись, в его сознании что-то щёлкнуло. Это было не похоже на поцелуи с девушками — милые, приятные, но всегда какие-то… предсказуемые. Этот же поцелуй был другим. Не самым ожидаемым, но оттого кажущимся не менее правильным. И это ощущение не отпускало его. Оно преследовало его на вечеринке, не давало уснуть ночью, вставало между ним и Оскаром в течение последующих дней. Он ловил себя на том, что смотрит на губы Оскара, когда тот говорил. Он вспоминал, как пахли его волосы, когда они стояли вплотную в тесной кабинке. Он думал о том, как Оскар всегда был рядом — тихий, надёжный, неизменный. Его скала. Ландо всегда считал себя абсолютно уверенным в своей сексуальности. Он любил девушек, восхищался ими. Мысль о романтических отношениях с парнем никогда всерьез не приходила ему в голову. И теперь эта мысль, подпитываемая навязчивым воспоминанием о том поцелуе, грозила разрушить все его представления о себе. Он избегал Оскара не потому, что тот ему противен. Он избегал его, потому что боялся собственной реакции. Боялся, что его взгляд выдаст его смятение. Боялся, что если Оскар снова прикоснется к нему, даже случайно, он не сможет контролировать себя. Он нуждался в пространстве, чтобы разобраться в этом хаосе чувств. Он видел, как Оскар страдает. Видел боль в его глазах, когда он отворачивался. Видел, как тот сжимается в комок, стараясь стать как можно меньше и незаметнее. И с каждым таким взглядом Ландо чувствовал себя все хуже. Он причинял боль лучшему другу, потому что был трусом. Потому что боялся признаться даже самому себе, что тот дурацкий поцелуй пробудил в нем что-то, чего он не понимал и не мог контролировать.

***

Прошла неделя. Ледяная стена между ними выросла до небес. В пятницу вечером Оскар сидел на кухне, уставившись в пустую чашку. Он слышал, как Ландо ходит у себя в комнате. Он знал, что больше не может этого выносить. Нужно было поговорить. Выяснить все раз и навсегда. Даже если это будет концом. Он набрался смелости, подошёл к двери Ландо и постучал. — Войди, — раздался изнутри голос. Ландо сидел на кровати, с ноутбуком на коленях. Он просто смотрел в потухший экран. — Ландо, нам нужно поговорить, — сказал Оскар, оставаясь на пороге. Его голос дрожал, несмотря на все попытки взять себя в руки. Ландо медленно закрыл ноутбук и поднял на него взгляд. Его лицо было уставшим, под глазами были темные круги. — Говори. Оскар сделал шаг внутрь. Комната была в своем обычном хаотичном состоянии, но сегодня этот хаос казался ему отражением их отношений. — Я не могу больше так, Ландо. Эта тишина… Это игнорирование… Это сводит меня с ума. — он сглотнул комок в горле. —Я знаю, что всё испортил. Я знаю, что тот поцелуй был ошибкой. Я не должен был соглашаться. Я… я понимаю, что тебе было противно, и теперь ты не хочешь меня видеть. Я все понимаю. Ландо смотрел на него, широко раскрыв глаза. — Противно? Оскар, я никогда не говорил, что мне было противно. — Но ты же ведёшь себя именно так! — голос Оскара сорвался, в нем прозвучали слезы, которые он так старался сдержать. — Ты не смотришь на меня, не разговариваешь со мной, ты избегаешь меня, как прокажённого! Что ещё я должен думать? Я знаю, что мои чувства… неправильные. Я знаю, что ты не такой. И я пытался их скрывать, я клянусь, я пытался! Но этот дурацкий поцелуй… он все разрушил. И я не виню тебя. Виню только себя. Он говорил быстро, захлëбываясь, выпуская наружу все, что копилось в нем все эти долгие дни. Стена, которую он так тщательно выстраивал, рухнула. Ландо встал с кровати. Он выглядел потрясённым. — Оскар… подожди. Какие чувства? О чем ты? Слезы, наконец, вырвались наружу и потекли по щекам Оскара. Он был слишком измотан, слишком разбит, чтобы продолжать лгать. — Я влюблен в тебя, Ландо! — выкрикнул он, и в его голосе звучали и отчаяние, и горечь, и облегчение. — Я влюблен в тебя уже почти год! И этот поцелуй… для тебя он был шуткой, игрой, а для меня… для меня это было всем. И я знаю, что это отвратительно, я знаю, что ты не можешь ответить мне взаимностью, и я принимаю это. Но, пожалуйста, просто не делай вид, что меня нет. Скажи, что ненавидишь меня, выгони меня из квартиры, но не заставляй меня жить в этой тишине. Он закончил, тяжело дыша, вытирая тыльной стороной ладони предательские слезы. Он не смотрел на Ландо, боясь увидеть в его глазах отвращение или жалость. В комнате повисла тишина, ещё более оглушительная, чем все предыдущие дни вместе взятые. Оскар слышал только бешеный стук собственного сердца. И тут Ландо сделал шаг к нему. Потом ещё один. Он подошёл так близко, что Оскар почувствовал его тепло. — Оскар, — его голос был тихим, но твердым. — Посмотри на меня. Оскар с трудом поднял взгляд. Он ожидал увидеть гнев, раздражение, недоумение. Но он увидел что-то совершенно иное. Смятение? Да. Но также и нежность. И какую-то решимость. — Мне не было противно, — медленно произнес Ландо. — Я… я не мог перестать думать об этом. О том поцелуе. Я не понимал, что происходит. Я и до сих пор не понимаю, если честно. Он протянул руку и коснулся щеки Оскара, осторожно, почти с благоговением, смахнув слезу. Оскар замер, боясь, что это сон. — Ты для меня… ты самый важный человек в моей жизни, Оск. И я не хочу терять тебя. Я просто… я запутался. И тогда, глядя в его полные смятения и чего-то ещё, чего Оскар боялся определить, глаза, Ландо наклонился. Их губы встретились снова. Но на этот раз это не было мимолётным, сухим прикосновением. Это был настоящий поцелуй. Мягкий, неуверенный, вопрошающий. Ландо как будто спрашивал разрешения, проверял, пробуя его губы на вкус. Оскар остолбенел. Его разум отказывался верить в происходящее. Это была галлюцинация, порождение его измученного сознания. Но нет. Губы Ландо были реальными. Тёплыми. Немного шершавыми. Они пахли мятной жвачкой и чем-то неуловимо родным. Ландо отстранился на сантиметр, его дыхание было прерывистым. Он смотрел на Оскара, словно ожидая, что тот оттолкнет его. Но Оскар не мог пошевелиться. Он мог только смотреть, широко раскрыв глаза, пытаясь осознать, что только что произошло. — Я, наверное, все испортил, — прошептал Ландо, и в его голосе послышалась паника. И это, наконец, вывело Оскара из ступора. Он не знал, что это было. Не знал, что это значило. Но он знал, что не хочет, чтобы это прекращалось. — Нет, — выдохнул он. И потянулся к Ландо, схватив его за лицо руками, и притянул к себе, чтобы снова поцеловать. На этот раз поцелуй был отчаянным. Месяцы сдерживаемых чувств, недели боли и непонимания выплеснулись наружу в этом поцелуе. Оскар целовал его так, как боялся даже в самых смелых своих фантазиях — страстно, глубоко, без оглядки. Ландо ответил ему с той же яростью. Он обвил руками его талию, прижимая к себе, стирая любое расстояние между ними. Его пальцы впились в спину Оскара, притягивая его ближе, ещё ближе. Они дышали в унисон, их тела прижимались друг к другу, словно пытаясь слиться воедино. Все сомнения, все страхи, вся боль последних дней растворились в этом огненном вихре. Не было прошлого, не было будущего. Был только этот момент. Тепло губ Ландо, слëзы на его собственных щеках, стук их сердец, сливающийся в один бешеный ритм. Ландо, теряя равновесие, сделал несколько шагов назад, увлекая Оскара за собой, они рухнули на кровать, а мир сузился до спутанных простыней, запаха мятной жвачки, до яростного стука двух сердец. Поцелуй не прерывался. Вся боль, тоска и страх последних дней нашли выход в этой единственной точке соприкосновения. Ландо развернул их, и теперь он нависал над Оскаром. Он оторвался на секунду, его дыхание было тяжёлым и прерывистым. В полумраке комнаты его глаза горели темной, почти животной решимостью. Он не говорил ни слова, но его взгляд говорил обо всём. Его руки, сильные и уверенные от работы с металлом и схемами, потянулись к подолу футболки Оскара. Он резко, но не грубо, стянул ее через голову, отбрасывая в сторону. Его взгляд скользнул по обнаженной груди Оскара, по его трепетному животу, и в нем вспыхнуло что-то первобытное. Он снова наклонился, но теперь его губы нашли не губы Оскара, а его шею. Это был не нежный, а горячий, влажный, жадный поцелуй, заставивший Оскара выгнуться с тихим стоном. — Ландо... — прошептал он, его пальцы впились в темные волосы парня, прижимая его ближе. Ландо отвечал действиями, а не словами. Его губы и язык прокладывали путь вниз, по ключице, к соску. Он обхватил его губами, заставив Оскара вздрогнуть и издать сдавленный крик. Его руки скользили по бокам Оскара, сдирая с него остатки одежды, а затем принялись за свою. На мгновение они разъединились, чтобы сбросить джинсы и боксеры, и вот они уже обнажены, кожа к коже, в лунном свете, пробивавшемся сквозь грязное окно. Оскар лежал, заливаясь румянцем, его тело трепетало от каждого прикосновения. Он видел, как Ландо смотрит на него — не с отвращением, а с таким голодом, от которого перехватывало дух. Ландо снова оказался над ним, его колено осторожно раздвинуло ноги Оскара, занимая пространство между ними. — Ландо? — выдохнул Оскар, его голос дрожал, выдавая последние остатки страха. В ответ Ландо прижал его запястье к матрасу, наклонился к его уху и прошептал хрипло и горячо: — Я здесь. Его свободная рука скользнула между их тел, между ног Оскара. Прикосновение его пальцев к его возбуждению было настолько интенсивным, что Оскар зажмурился, закусив губу. Но Ландо не стал задерживаться там надолго. Его пальцы, все такие же уверенные и настойчивые, двинулись дальше, к самому сокровенному месту. Первый нажим был осторожным, вопрошающим. Оскар напрягся, инстинктивно сжавшись. — Расслабься, — прошептал Ландо, и его губы снова нашли губы Оскара в медленном, отвлекающем поцелуе. — Я не сделаю тебе больно. Он не отрывал от него взгляда, пока его палец, смоченный слюной и естественной смазкой, медленно, сантиметр за сантиметром, входил внутрь. Оскар застонал прямо в его рот — и это был стон, в котором смешались боль, непривычное чувство заполненности и пьянящее осознание происходящего. Ландо не двигался, давая ему привыкнуть, покрывая его лицо, шею, грудь поцелуями, шепча бессвязные слова. — Такой тесный... Боже, Оскар... Когда напряжение начало уходить, Ландо начал двигать пальцем — сначала медленно, затем все увереннее, находя тот самый чувствительный узелок внутри. Оскар вскрикнул, его бедра непроизвольно дернулись навстречу. Боль уступила место нарастающей волне удовольствия, столь сильного, что у него потемнело в глазах. — Ещë... — взмолился он, уже не стесняясь, не думая ни о чем, кроме руки Ландо внутри него. — Пожалуйста, Ландо... Ландо, с лицом, искаженным страстью и концентрацией, ввëл второй палец. На этот раз Оскар только громко застонал, выгибаясь. Боль от растяжения была острой, но быстро тонула в море наслаждения, которое сеяли его пальцы. Ландо внимательно следил за каждой его реакцией, за каждым стоном, каждым вздохом, находя ритм и угол, которые сводили Оскара с ума. Через несколько минут, когда тело Оскара стало податливым и пластичным, Ландо убрал пальцы. Оскар издал жалобный звук протеста, но Ландо уже располагался между его ног, приподнимая его бедра. — Смотри на меня, — приказал он хрипло. Оскар открыл затуманенные глаза. Он видел Ландо — своего лучшего друга, человека, которого он любил, — готового войти в него. Это было так интимно, так хорошо и реально, что слёзы снова выступили на его глазах, но на этот раз от переполнявших его чувств. Ландо направил себя к его входу. Первый толчок был болезненным. Оскар вскрикнул, его ногти впились в плечи Ландо. Это было несколько непривычно, но это был Ландо. И это было все, чего он хотел. — Дыши, — прошептал Ландо, его собственное лицо было искажено борьбой с собственным наслаждением, чтобы не причинить вреда. — Просто дыши, Оск. Оскар попытался расслабиться, сделать глубокий вдох. И по мере того как Ландо, медленно, неумолимо, заполнял его собой, боль начала отступать, превращаясь в нечто иное. В чувство полного обладания, единения, невыразимой близости. Когда Ландо вошел полностью, они оба замерли, тяжело дыша, лоб в лоб. — Боже, — выдохнул Ландо, его голос был полон благоговения. — Ты... Боже. И он начал двигаться. Сначала медленно, осторожно, выискивая ритм. Но скоро сдержанность испарилась, сметенная нахлынувшей страстью. Ландо взял его бедра в более жесткую хватку и начал двигаться быстрее, глубже. Каждый толчок заставлял Оскара терять дар речи. Мир распадался на ощущения: на тепло и напряжение внизу живота, на хриплое дыхание Ландо у его уха, на влажность их тел. Ландо нашел тот самый угол, и Оскар взвыл, его тело затряслось в конвульсиях. — Ландо, пожалуйста! — он почти рыдал, его пальцы цеплялись за спину Ландо. — Пожалуйста, не останавливайся! Ландо, подстегнутый его криками, удвоил усилия. Его движения стали резче, живот касался возбуждения Оскара с каждым толчком, создавая двойную стимуляцию. Оскар был на грани, его сознание помутнело, в ушах стоял звон. Он мог только чувствовать — всепоглощающее, освобождающее наслаждение, нараставшее с каждым движением Ландо внутри него. — Я... я не могу... — забормотал он, предчувствуя скорый оргазм. Ландо, видя это, наклонился и захватил его губы в поцелуй, одновременно ускоряя темп до предела. Его бедра работали как поршни, вгоняя в Оскара всю его ярость, смятение, нежность и обещание. — Кончай, — прошептал он против его губ. — Кончи для меня. Это стало последней каплей. С громким, срывающимся криком Оскар достиг пика, его тело напряглось в мощной судороге, белое тепло разлилось по его животу и груди. Спазмы внутри него заставили Ландо издавать низкий, глубокий стон, и он, сделав ещё несколько резких, глубоких толчков, замер, изливаясь в него с горячим шепотом его имени. Оскар. Оскар. Оскар. Когда наконец они затихли, лëжа в темноте, прижавшись друг к другу, их дыхание постепенно выравнивалось. Оскар лежал, уткнувшись лицом в шею Ландо, чувствуя бешеный пульс под его кожей. Его разум, наконец, начал просыпаться от шока, и в него хлынули вопросы. Что это было? Что теперь будет? Он боялся пошевелиться, боялся, что одно неверное движение разрушит это хрупкое, невозможное чудо. Ландо первым нарушил тишину. Его голос был хриплым, пробивающимся сквозь опустошение после страсти. — Оскар? — М-м? — Оскар не решался поднять голову. — Я… я не знаю, что я делаю. Но… я не хочу, чтобы это прекращалось. Оскар медленно поднялся на локоть, чтобы посмотреть на него. В полумраке комнаты черты лица Ландо были размыты, но его глаза сияли с непривычной серьёзностью. — Что это значит, Ландо? — тихо спросил Оскар. — Для тебя? Ландо закрыл глаза на мгновение, словно собираясь с мыслями. — Я не знаю. Честно. Все, что я знаю… это то, что последнюю неделю я сходил с ума, думая о тебе. Не как о друге. А как о… я даже не знаю, как это назвать. Когда ты только что признался… мне стало не больно и не противно. Мне стало… легко. И страшно. И я понял, что не хочу, чтобы ты страдал. И… я понял, что хочу сделать это снова. Он открыл глаза и посмотрел прямо на Оскара. — Я не знаю, что со мной происходит. Я никогда не думал о парнях. Но ты… ты просто Оскар. Ты — мой Оскар. И, кажется, для меня это важнее всего остального. Оскар слушал, и его сердце наполнялось чем-то теплым и хрупким, как первые весенние цветы. Это не было признанием в любви. Это было признанием в смятении. Но для него, который так долго жил в тени безнадёжности, это было больше, чем он когда-либо мог надеяться. — Я тоже не хочу, чтобы это прекращалось, — прошептал он. Ландо потянулся и снова поцеловал его, на этот раз медленно, нежно, почти благоговейно. Это было обещание. Обещание разобраться. Обещание попробовать. — Тогда давай не будем останавливаться, — сказал Ландо, и в его голосе впервые за долгое время прозвучали знакомые Оскару нотки — решимость и азарт. — Давай разберемся в этом вместе. И когда Оскар снова прильнул к нему, чувствуя тепло его тела, он понял, что самая трудная часть, возможно, позади. Впереди была неизвестность. Неизвестность отношений, чувств, слов, сказанных друг другу.