Для тебя во всем цвету

Руи возвращается за полночь, озаряя уютный полумрак квартиры невероятно счастливой улыбкой. Скидывает в прихожей кроссовочки, чуть не спотыкается о них, входит в гостиную и падает на диван так, словно мертвецки пьян. В руках у него очаровательный букет розовых гипсофил, нежных, как облако. Этот самый букет Руи прижимает к груди и устремляет взгляд сияющих глаз в потолок. Умути садится рядом, мягко приподняв его ноги и уложив их себе на колени, привычно начинает разминать щиколотки, явно гудящие после долгой прогулки, и всё никак не может насмотреться на эту фантастическую улыбку. — Хорошо прошло? — тихо спрашивает он Руи, пробегаясь пальцами от его ступней к коленям и обратно. Руи на это только выдыхает невнятный, но определённо счастливый звук. А потом медленно поворачивает голову — чёрные пряди волос рассыпаются по тёмно-синему велюру обшивки дивана, — смотрит лучшей подружке в глаза и прикусывает губу так, словно боится разбудить Хёни и Хару счастливым звонким смехом, который с трудом сдерживает. А потом выдыхает буквально по слогам: — Он о-бал-ден-ный. Умути от этого немного странно. У Руи, что ни неделя, то новый ухажёр, а то и сразу несколько, и каждый из них, безусловно, стоит того, — он же не дурочка какая, выбирать нищебродов или хоть немногим менее красивых, чем Аполлон, — но вот таким он ещё никогда не был. Таким… Оглушительно-громким и тихим одновременно, словно внутри у него огромный золотой колокол тайны, колокол, который может разразиться переливчатым звоном на весь мир, на всю вселенную, если только дать ему качнуться. Непостижимо красивый он сейчас. — Прямо вот так? — Он мне цветочки подарил, — выдыхает Руи самым миленьким из своих голосов, показывая букет. — Умка, Умка, смотри, какие красивые. Как правило, со свиданий Руи возвращался, как минимум, с сотней роз — персонаж тут же заносился в список не перспективных, — но чаще с огромными охапками невероятного дизайна, и с новым браслетиком на руке. Естественно, брендовым, стоимостью в месячную арендную плату. А тут — сказать смешно! — простенькие гипсофилы, а столько счастья. — Ну… кажется, он оригинал. — Не ворчи, детка, мне так хорошо сейчас! А у нас есть выпить? Я страсть, как хочу вина, но при нём, от чего-то, постеснялась сказать. Всё чудесатее и чудесатее. Руи? Постеснялся?! Потребовать вина?! Это что за человек такой вообще, хотелось бы знать. Впрочем, если Руи хочет — Руи получает. Умути легко встаёт, уложив стройные ножки обратно на диван, чтобы достать из кухонного шкафа бутылку ягодного игристого и два бокала — мальчишки уже ушли спать, так что на них можно не рассчитывать. Ледышки в форме сердечек приятно звенят о стекло бокалов, предвещая долгий вечер, пузырьки в вине едва слышно шипят, когда Умути возвращается на диван и передаёт Руи его порцию. Умути садится, скрестив ноги по-турецки, обнимает подушку и ласково улыбается. — Расскажешь? Руи, получив желаемое, тоже садится, не убирая свой букетик, делает первый, самый вкусный глоточек вина и несколько долгих секунд молчит, то и дело открывая рот, словно не может подобрать слов. — Он… Понимаешь, он… Боже, у меня голова кругом. Он… очень красивый. Умути участливо кивает, пробуя вино, и улыбается шире. Характристика необычна так же, как скромный дар, как эта милая реакция обычно наглого и весёлого Руи. — Уже хорошо. Но у тебя все красивые. Руи вдруг удивлённо хлопает глазами как заправская куколка. — Какие «все»? — Ну, все твои мужики бесконечные. Умути вообще не осуждает, ни капельки. Руи хоть и дурёха, а голова на плечах есть, в обиду себя не даст, так чего б не развлечься? — Что? — Руи действительно выглядит сбитым с толку. И только через несколько секунд словно понимает, о чём Умути толкует, и тут же строит капризную гримассу, надув губы: — Да ну их всех, я даже не поняла, о чём ты. Тьфу, божечки-кошечки, какие, к чёрту, мужики? Всё, никаких мужиков. Мне нравится этот. — Это я вижу, родная. Ты никогда после свиданий так не улыбалась. Ты вообще, на моей памяти, вот так не сияла, как сейчас. А что в нём, кроме красоты? Руи делает пару глубоких вдохов, добрый глоток вина, садится поудобнее и начинает перечислять, как прилежный отличник у доски: — Он красивый, обеспеченный, смешно шутит, очень галантный, у него широчущие плечи, он совсем немного меня старше — твой одногодка, — и он по уши в меня влюбился. Умути кивает на каждый пункт, а потом внимательно смотрит в глаза: — Кроме смешных шуток и возраста, в целом, это описание каждого твоего любовника. Руи опять капризничает, даже ногами недовольно дёргает, а потом смотрит на мелкие розовые цветочки, и взгляд его снова плывёт. — Ну он… хороший. И он даже не намекнул на продолжение вечера в его постели! Он говорит, что я настоящая Принцесса. Он почти весь вечер меня на «вы» называл, хотя я предлагала перейти на неформальный тон. С Принцессами не «тыкают» вот так сразу — вот что он ответил. Понимаешь? Ох, божечки, Ума! Ну он совсем-совсем другой. У него глаза добрые-добрые. А ещё, он больше спрашивал, чем говорил о себе. И вообще не хвалился достатком и статусом. Но меня не проведёшь — я же прекрасно вижу, сколько стоят его часы и охренительный белы Порш. Да и ведёт он себя не как глупый мальчишка с кучей кредитов на понты. Понимаешь? — Не особо, — честно говорит Умути, подливая обоим немного вина. Руи, кажется, готов всерьёз обижаться. Не на лучшую подругу, конечно, а на собственную неспособность ясно выразить свои мысли и чувства. Вот именно — чувства. То, чего он ещё никогда не испытывал. Читал бы побольше книжек, наверное, справился бы, но — увы и ах, — приходится справляться своими силами. — Он пахнет так хорошо, — жалобно пробует он. — Я его на прощание обняла, даже поцеловала! В щёку. А он не то, что в губы поцеловать не попытался! Просто покраснел, сказал, что я удивительная, и всё. Всё, Ума! Никаких «поехали ко мне», «ты такая горячая» — ничего вот этого. Руку мне поцеловал и уехал. Словно в доказательство своих слов, Руи протягивает Умути свою ладонь тыльной стороной вверх, как будто там мог остаться след от поцелуя. Вот так, оказывается, завоёвывают сердца ветренных красавиц. — Надо цветочки в воду поставить. — Они не вянут, — успокаивает Умути, покачивая бокал в ладони. Звук перекатывающихся в розовом вине льдинок ему сейчас приносит особенное удовольствие. Мелодичный перелив оповещения в телефоне Руи разбивает мерную тишину, он чуть не роняет бокал, снимая блокировку с экрана, и тут же блаженно стонет, запрокинув голову. Наверное, от такой улыбки к утру будут ныть скулы. Умути только вопросительно приподнимает бровь, тепло улыбаясь. Руи протягивает ему телефон и тихо счастливо хихикает, закрыв рот рукой, как юная школьница, получившая приглашение на бал от самого популярного мальчика. «Я никак не могу перестать улыбаться, Руи. И сердце никак не успокоится, и на щеке след от твоего поцелуя до сих пор ощущается теплом. Я не знаю, что ты со мной делаешь, но, кажется, я влип. Надеюсь, ты уже спишь, Принцесса, поэтому, доброе утро». Романтично, ужасно мило. И правда, совершенно не похоже на то, что писали бывшие ухажёры, старающиеся впечатлить чем-то более весомым, чем подростковые нежности. — Ему точно двадцать пять? Не пятнадцать? — Отстань, — беззлобно просит жертва обаяния незнакомца, не переставая улыбаться. — Ну видишь, какой он славный? Не спрашивая разрешения, Умути открывает профиль записанного как Юнхо парня, и несколько долгих секунд изучает его фотографии. И даже присвистывает. Хотя бы для того, чтобы порадовать крошку Руи. — И правда, красавчик. Очень даже. Пожалуй, самый красивый из всех тех, кого ты мне показывала, куколка. — Ну! А я тебе что говорю? Умути выстраивает в голове более полный образ этого Юнхо, припоминая всё, что говорил Руи. Высокий, плечистый, обеспеченный, с вот этим вот, то ли суровым, то ли щенячьим лицом. Выходит и правда славная картинка, очень приятная. — На второе свидание позвал? — Умути возвращает телефон, и терпеливо ждёт, пока тот напечатает ответ. — Думаю немного его подразнить, — в счастливой улыбке проскальзывает лукавство, а в пьяных глазах отчётливо видны бесовские искорки. Вообще-то, Руи не подарок. Он с аппетитом ест сердца влюблённых в него мужчин на завтрак, обед и ужин, даже не думая сказать «спасибо». А после просто вытирает нежные губы салфеточкой, и поминай, как звали. Так что, бедняге Юнхо предстоит от души помучиться. Потому что чувства чувствами, но Руи — такой Руи, и менять себя он уж точно не собирается. — Написала «мне тоже понравилось, было миленько», — хихикает он, хитро подмигнув Умути, — и ещё, что пью с тобой вино, потому что он не догадался предложить. — Ну ты чертовка, — Умути смеётся искренне. — За что ты так с юным горячим сердцем? — Ну не могу же я вот так взять, и сразу сказать, что он мне голову вскружил! Я же не какая-то там наивная простушка. — О, да. Ты у нас дьяволица в не самом ангельском обличии, бабочка. Я понимаю, просто жалко его. Новое оповещение, и Руи улыбается торжествующе. — Ну вот, он уже страдает и корит себя за такую непредусмотрительность. Вместо ответа Руи делает фотографию своей изящной ладошки с длинными ногтями, держащей бокал, с такого ракурса, чтобы было видно голые коленки под слегка задравшимся подолом нежно-розового платья. — Руи! — Умути делает вид, что возмущён. — Пожалей парня, он же с ума сойдёт от твоих коленок! Разве так поступают с тем, кто так понравился? — Ничего, пусть знает, какое сокровище ему досталось. Допив вино и получив ещё одну порцию, Руи вдруг меняется в настроении и трагически вздыхает. — Вообще-то, я бы прямо сегодня с ним переспала. Он очень даже секси. Но, сама понимаешь. — Понимаю. А как тут не понять? Как правило, Руи находил своих любовников либо на сайтах знакомств определённой направленности, либо на слишком гламурных на вкус Умути вечеринках, где всем тоже всё понятно. Но страдалец решил пойти к своему счастью не самым простым путём, и познакомился с Руи на улице сегодняшним утром. — Чёрт, а если он натурал? Что я буду делать? Он же явно меня за настоящую девчонку принял! — Думаешь, не понял? Насколько я вижу, ты без чокера сегодня, ну должен он был кадык заметить. И плечи у тебя, уж прости, не совсем женственные. — У меня платье с рукавами-фонариками, — мрачно парирует Руи. — А кадык… так его половина не замечает. Видишь ли, отвлекает всё то, что немного выше. — Тогда, — Умути картинно вздыхает, — его ждёт удивительный сюрприз. Ой, крошка, невпервой. Сколько у тебя тех натуралов было? Кажется, даже парочку женатых смогу припомнить. Но Руи это, почему-то, не успокаивает. — Но Юнхо — это другое. Он — хороший. — Тогда и напиши ему что-нибудь хорошее, милая. А то реально испугается, или вовсе потеряет сознание от твоих провокаций. Руи с этим доводом соглашается и принимается строчить что-то в мессенджере. Они расходятся после трёх часов ночи, оба слегка пьяные и очень довольные посиделкой. Умути ложится под одеяло и уже почти засыпает, когда до его слуха доносятся тревожные звуки. Из соседней комнаты, покоев Её Высочества, доносится хриплый кашель, явно слышный даже через две закрытых двери. Когда кашель повторяется в третий раз, Умути, забыв про сон и вспомнив про материнские обязанности, встаёт ми, не надев халат, стучится в оклеенную розовыми бабочками дверь. — Малышка? Руи не отвечает, только снова кашляет, и Умути, уже не нашутку встревоженный, заходит в комнату. Благо, Руи так и не выключил ночник, поэтому Умути легко добирается до кровати, на которой его любимая крошечка лежит, свернувшись в комочек. — Руи, детка, что случилось? Простыла? Где болит? Господи, полчаса назад всё же было в порядке! Умути забирается на кровать, отводит уже влажные пряди от напуганного лица Руи и чутко присматривается. Бледный, как в лихорадке, с потемневшими губами и глазами, полными ужаса. — Ума… Умка, больно… — Где? Милая, где больно? — В… В груди. Кажется, я сейчас выплюну лёгкие. Новый приступ кашля убеждает Умути в том, что пора вызывать скорую, но он не успевает об этом сказать, потому что Руи вдруг рывком садится, закрыв рот обеими руками, и смотрит на подружку так, словно видит саму смерть прямо перед собой. Между напряжённых пальцев стекает слишком жидкая слюна, столько, сколько просто не может быть. Умути включает второй ночник, чтобы лучше видеть, что происходит с любимой крошкой, кашель которой становится лающим и скребучим. Умути физически чувствует его боль в собственном горле. — Помоги… — сипит Руи и содрогается всем телом. Знал бы ещё Умути, что делать в таких ужасных ситуациях. А через минуту Руи, тяжело дыша, весь уже мокрый, отнимает дрожащие руки от лица, смотрит на них, словно на чужие, и… Осторожно, недоверчиво вынимает изо рта пальцами измятый, сочный, совсем ещё свежий лепесток, белый лепесток с розоватым основанием. — Что?.. Умка, я умираю? Это мои лёгкие?.. Умути смотрит на лепесток во все глаза. Его отчётливый травянистый, чуть горьковатый запах врезается в ноздри. — Нет… Нет, милая, это не лёгкие… Это… Руи кашляет снова и снова, пока в его ладонях, на коленях и на простынях не появляется больше десятка лепестков. А после, не дав отдышаться, он цепляет пальцами целый, хоть и помятый, с заломами, цветочек орихидеи. Руи смотрит на свои первые в жизни нутряные цветы, и из его глаз катятся огромные, как в мультике, слёзы. Он протягивает цветок Умути, давая рассмотреть, и руки его дрожат так, что тот падает. Запах с горького сменяется на сладковатый, чуть пряный, очень свежий. — Так не бывает, — тихо говорит Руи и повторяет несколько раз: — Так не бывает, не бывает, не бывает! Ума, этого не может быть! Это же… Уже сколько лет люди не болеют этой заразой! И правда. Уже почти век люди не болеют любовью. Умути очень бережно, как новорождённое дитя, как величайшее чудо вселенной поднимает цветочек и смотрит на него с восторгом, трепетом и нежностью. И невольно улыбается. — Руи. Руи, так не может быть, но так есть. Видишь? Видишь, милая? У тебя ханахаки. — Нет… Нет-нет! Я не хочу, Ума, я не хочу! Это же сказки всё! Может, я просто пьяна, и мне всякая чушь снится? Не цветут люди, уже давно не цветут! Мы не не в романтической поэме какой-то… — Но ты — цветёшь, — Умути ласково, заботливо отирает пот с висков и лба Руи, нежно гладит по щеке, заправляя спутанные волосы за красное ушко. — Родная, ты цветёшь. Это орхидея, смотри, какая красивая. Руи смотрит на свой цветочек, и вдруг начинает плакать, всхлипывая. Ему вдруг ужасно жаль свой цветочек, что у него лепестки поломались, пока он выходил наружу, из самых лёгких. Он тянет руку робко, но уже без ужаса, коротко трогает край лепестка, и сквозь слёзы улыбается. Чувств в нём столько, что на сотню влюблённых хватило бы. — Правда? Это мой цветочек? Я что, выходит, влюбилась? — Выходит, влюбилась, родная. Руи немного успокаивается, кашель становится чуть тише и реже. К рассвету лепестков набирается целое море, но в груди становится свободнее. — Откуда они там берутся, Ума? И так много! Утром же ещё ничего не было. Да, на свидании мне было чуть тяжеловато дышать, но я просто думала, что это из-за симпатии… — Ну, так и есть, в каком-то смысле, — Умути, лёжа рядом, обнимает хрупкое измученное тело подруги и мягко гладит по волосам и спине. — Я не знаю, куколка, откуда они, и у кого спросить не знаю тоже. Попытки найти хоть что-то в интернете не увенчались успехом. Все статьи сходятся на том, что болезнь эта давно побеждена, и случаев заражения не фиксировалось уже больше семидесяти лет. Хотя, вот он — случай — лежит в море своих нежно пахнущих хрустких лепестков, стараясь пережить обрушившееся чудо. — Куда же их девать? — хнычет Руи, переберая то один цветочек, то другой, оглаживая лепестки. — Их так много, но не могу же я их выбрасывать? Они же — моё сердце. — Не будем выбрасывать, — Умути на то и мама, чтобы всегда найти выход из любой ситуации, — возьмём коробку и будем складывать лепестки. А цветы в тарелку с водой положим, как думаешь? Руи слабо кивает. От шока, боли, множества слёз и новых, огромных, трепетных чувств тянет в сон, и он, наконец, засыпает, все ещё тихо покашливая. Умути долго-долго рассматривает свою любимую крошку, орхидеи из самой глубины её души, и чувствует такое огромное, нежное, лёгкое, как вуаль, счастье. Оказывается, любовь прекрасна настолько, что прикасаться даже к чудой — величайшее чудо. После полудня Руи с трудом просыпается, откашливает несколько уже куда более смелых, сочных цветков, собирает их все в ладони и, пошатываясь от слабости, идёт на кухню. Хён, привычно готовящий невообразимую хрень на завтрак, выглядит не на шутку перепуганным, когда видит, в каком Руи состоянии. — Боже, что случилось? Тебе дать лекарство? Ты заболела? Пока Руи заботливо раскладывает цветы в большой миске и наливает воду, Умути мягко касается плеча Хёна рукой и тепло улыбается. — Да, наша бабочка заболела, солнышко. Но лекарства нет, и она будет в порядке, обещаю. Руи просто… — Чёрт возьми, сестрица! — вошедший в кухню Хару пугается ничуть не меньше. — Это у тебя похмелье такое страшное, или заболела? Умути терпеливо вздыхает, и повторяет сказанное для Хару. Руи в этот момент сплёвывает на ладонь очередной цветок. Хару выглядит ошарашенным настолько, что даже рот открывает. А Хён подходит, забыв про завтрак, как всегда, состоящий из невозможного сочетания продуктов, и очень внимательно рассматривает цветущее озерцо в миске. — Быть не может, — тихо говорит он, поражённо качая головой, а потом смотрит на Хару: — Не может же этого быть? Не так, чтобы младший был экспертом в области вымерших сказочных болезней, но явно чувствует на себе ответственность за разъяснения. Всё-таки, это, вроде как, родом из его родной страны. — Это… это что, ты орхидеями кашляешь? Но разве ханахаки не исчезла настолько, что уже никто уверенно не скажет, была ли она на самом деле?.. Вместо ответа Руи мученичски стонет, уронив голову на стол, и смотрит через прозрачный бок миски, как короткие стебли орхидей напитываются водой. А потом, в какой-то новой, наполненной, удивительно живой тишине, трое становятся свидетелями восхитительного чуда, отменяющего все «побеждена», «забыта» и «не бывает». Из-под спутанных и ещё едва влажных смоляных прядей, из-за горячего ушка, на свет пробивается осторожный, молочно-зелёный росточек. Кажется, Руи его не замечает вовсе, давая прорастать. Гибкий тугой стебель ложится поверх волос, изгибается, как новорожденный котёнок, ищущий маму, к бледной щеке, набухает бутонами, и, наконец, прижавшись к нежной коже, замирает. Руи вздрагивает, тянет руку и изумлённо оглаживает стебель и бутоны, которые распускаются прямо под его пальцами. — Ай, — запоздало и немного отстранённо говорит он, — больно. Я чувствую его корни где-то в груди и животе, словно они прямо по венам ползут. Только это не противно, а просто щекотно.       Нежная веточка, с тонким нежным ароматом, словно ластится к пальцам своего хозяина, распуская даже самые мелкие бутоны.              — Какого они цвета?              — Розовые, милая. Белые с розовым. Руи вздыхает тяжко-тяжко. — И что теперь? Я скоро превращусь в клумбу? Чешется. — Он ведёт пальцами по стеблю, за ухо, и кончиками длинных ногтей касается того места, откуда вышел стебель. А потом загибает ухо, и смотрит тоже, почему-то, на Хару. — Посмотри, пожалуйста. Ужасно чешется, сил нет. Там есть кровь? — Совсем немножко, — всё ещё не веря своим глазам, Хару рассматривает невиданное чудо, — и кожа слегка припухла и покраснела. Больно? — Больно. И чешется. А что мне делать? Хён, чуть проще справляющийся с любыми эмоциональными потрясениями, делает несколько фотографий, рассудив, что этот момент должен остаться не только в воспоминаниях. — Я позвоню бабушке. Она старая, — простодушно отвечает он, — может, она ещё помнит, как это бывало. Умути благодарно ему улыбается, и очень осторожно гладит Руи по руке. — Ты такая красивая, куколка. Теперь ещё красивее, чем была. И сердце у тебя смотри, какое. Невероятное. — Через пару дней у вас дома будет маленький экзотический холмик. Я вся обрасту цветами и умру. Руи, конечно, драматизирует, хотя, вроде бы, поговаривали, что от ханахаки умирали на самом деле, на самом деле зарастали своими цветами, если… — Я вспомнила. Руи, детка, я читала когда-то, что от цветов можно погибнуть, только если возлюбленный тебя отвергает или не отвечает взаимностью. Но ты же ему явно очень, очень понравилась! — Думаешь, шикарному мужику на шикарном Порше действительно будет нужна девчонка неопределённого гендера, превращающаяся в джунгли? Ума, он просто испугается. И тогда я… Я тогда взаправду… Не договорив, Руи болезненно шипит, сжимая пальцы лежащей на столе руки в кулак. Под бледной тонкой кожей отчётливо виден ползущий от локтя к запястью новый стебель. Это выглядит жутко, жутко и завораживающе одновременно. Руи обхватывает предплечье второй ладонью и сжимает со всей силы, словно пытается перетянуть открытую рану. — Больно! Стебель замирает, но не надолго, просачиваясь, пробираясь под плотно сжатыми пальцами, пока не натягивает кожу между вен на запястье. Толкается, как старающийся вылупиться птенец, тянется вверх, пока натянутая полупрозрачная кожа не лопается, выпуская первый крохотный бутон, едва заметно окрашенный кровью. Умути смотрит на это, и не знает, как дышать. Хару смотрит на это, забыв моргать. Орхидея, мощная и бесстыжая, как сам Руи, пробирается через кожу, между пальцами, распускает свои хрусткие лепестки, разливает дразнящий аромат, наконец, замерев. И вот тогда Руи опять плачет, сильно-пресильно плачет, но уже без единого всхлипа. — Малой, — тихо говорит он через долгое и тихое-тихое время, — подмени меня сегодня на классах, пожалуйста. Если я посреди занятия стану клумбой, ко мне никто больше учиться не придёт. Там сегодня не сложно — контемп для начинающих, кавер на Baggy jeans и импровизация. Потанцуй их, пожалуйста, за меня. — Конечно, — тихо говорит Хару, понятия не имеющий, как начинать контемпрари. Но ничего, невпервой сестрицу заменять, с её периодическими похмельями. Очень серьёзный и сосредоточенный Хён, вернувшись из своей комнаты, садится рядом с Руи, несколько раз немного неловко гладит его по спине и зачитывает с телефона: — Если цветы появляются слишком часто и если они слишком большие, чтобы носить их под одеждой, их можно аккуратно срезать продезинфицированным лезвием, как можно ближе к коже. Они в воде стоят намного дольше, чем обычные, если будут рядом с хозяином. Это бабушка написала мне. Так что видишь, можно не становиться клумбой, дорогая. А ещё, эти цветы могут видеть только те, кому ты доверяешь свою тайну, и любимый человек. Все подряд их не увидят, Руи, не переживай. Руи это не особо сильно утешает. Но он всё же соглашается, когда Хару уходит в студию, срезать эти две ветки. Существовать с ними как-то неудобно и неловко. Словно стоишь перед толпой абсолютно голым, да ещё и раскинув руки. Руи кладёт голову Умути на колени, убрав волосы в хвост, и плотно зажмуривается. — Режь. — Подожди, детка, мне надо как-то приготовиться. Мне и дотронуться-то до них страшно, а ты говоришь «режь». — Это просто цветы. — Это твоё сердце. Найти в доме достаточно острое лезвие было целой задачей. Руи ждёт так громко, что Умути задыхается от свалившейся на него ответственности. А вдруг в стеблях не сок, а кровь? А вдруг она будет литься и литься на месте среза? Но Руи сейчас так остро нуждается в помощи и поддержке, что Умути, как всегда, отодвигает свои чувства на задний план, выдыхает и, мягко погладив основание стебля, чувствуя себя нейрохирургом, осторожно режет. — Больно, — едва слышно выдыхает Руи и жмурится сильнее. — Не мне — ей. Орхидее больно. — Прости… — Просто режь быстрее. На срезе появляются капельки горького травянистого сока. Орхидея вздрагивает всем стеблем, словно не хочет расставаться с Руи, и лепестки её почти сразу становятся тоньше и слабее. На месте среза за ухом кожа выглядит воспалённой и горячей: Умути тут же прикладывает ватку с антисептиком, едва слышно шепчет «тшш, сейчас пройдёт», словно Руи малыш, и ласково дует. — Эту я сама, — решительно выговаривает Руи, берёт лезвие и срезает цветок так быстро, что случайно царапает кожу у большого пальца. А потом, со щемящей сердце нежностью, кладёт ветки в воду. В его пальцах, ещё не получив спасительной влаги, цветы набирают силу, розовые прожилки лепестков становятся ярче. Умути наблюдает за этим, прикусив губу. — Они такие красивые, Руи… — Я ему не скажу. — Что? Руи оборачивается и смотрит Умути прямо в глаза. — Я не буду говорить ему про цветы. — Но… почему? — Потому что, — голос его звучит через тяжёлый вздох, — если он… если я ему не нужна, то он точно испугается цветов. А если я промолчу, то смогу побыть с ним хоть немного. О, боже. У Руи всегда всё через край — и счастье, и драма. — А если он тоже влюблён, но не осмелится сказать? Так и будете, как два дурака? Руи подбирает слова, но ветка орхидеи, та, что появилась на левом запястье, вздрагивает каждым цветком, и тихий плеск воды заставляет Руи обернуться. Рядом с цветочной миской лежит его телефон. А на дисплее — оповещение о новом сообщении. Руи всего передёргивает. — Они что, чуют, что сообщение от него? Умути ничего не говорит. Просто проживает это чудо, свидетелем которого ему довелось быть. — Зовёт на свидание. — Так беги, милая, чего тянуть? Он либо увидит твои цветы, либо нет. И тогда уже будем думать. В одно мгновение в Руи появляются силы. Много весёлой, живой, смешливой силы, толкающей его вперёд. Он встаёт так легко, словно не было самой тяжёлой в жизни ночи, цветов, шока, боли от порезов. Словно ничего этого не было, а жизнь его ещё прекраснее, чем была вчера вечером. Таких эмоциональных качерей Умути бы точно не пережил. Скрывшись ненадолго в своих покоях, Руи вскоре вылетает обратно, хватает Умути за руки и несколько раз кружит. — Дашь мне своё платье? — Дам, конечно. Какое? — То, моё любимое. — У тебя все платья любимые, куколка, — Умути, наконец, тихо смеётся. Не дослушав, Руи уже скрывается в ванной, чтобы привести себя в порядок. Умути очень хочется рассмотреть цветы, плавающие в миске с водой, но смелости на это не хватает. Как бы они ни были близки, вот так откровенно пялиться в самое нутро его сердца кажется кощунственным. Чтобы отвлечься, Умути зовёт Хёна, чтобы предложить доготовить уже остывший завтрак и, наконец, поесть и выпить кофе. Ночка выдалась та ещё. — Я искал в интернете, — отчитывается Хён, задумчиво выкладывая на сковородку стручковую фасоль, которая совсем не вяжется с остальным её содержимым, — но ничего не нашёл. — И я не нашла, солнышко. Словно специально ничего не пишут. — Люди странные. Цветы — это же очень красиво. И любовь — это очень красиво тоже. — Умка, ну дашь платье? — Руи врывается в кухню всем привычным ураганом, на ходу расчёсывая мокрые после мытья волосы пальцами. — Я взяла твой флюид ждя кожи с шиммером. Хочу блестеть. Боже, можно подумать, он хоть раз спрашивал, можно ли взять что-то из косметики. Или что Умути рассердится. — Какое? У меня не все отглажены. Руи опять скрывается в районе их с Умути комнат, гремит там чем-то, то напевая, то несдержанно матерясь. — А ещё, — как ни в чём не бывало продолжает Хён, — тем, кто заболевает становится страшно. Поэтому было бы здорово иметь возможность найти хоть какой-то совет, если сталкиваешься с таким. — Значит, мы и напишем? В этом весь Умути — кто, если не мы? Он никогда не ждёт, когда кто-то другой изменит мир, предпочитая менять его самостоятельно. — Я беру твоё платье! — кричит Руи из комнаты. — И клатч — мои не подходят! И жемчуг тоже возьму, ладно? — Бери, что хочешь, родная! Когда Умути с Хёном приступают к слишком позднему завтраку, Руи показывается им, кружась вокруг себя. Тонкое платье-сорочка цвета шампанского чуть выше колена, объёмная полупрозрачная рубашка сверху, скрывающая отсутствие груди, тонкая нитка жемчуга на шее, — он выглядит просто потрясающе нежно. — Какие духи надеть? Умути рассматривает подругу, поправляет аккуратно забранные за уши заколками волосы и решает: — Jo Malone London. Роза, пион и замша в шлейфе — к этому образу идеально подходит. Руи, на самом деле, сейчас на взводе. Не лёгкая бабочка, а притворяющаяся перистым облаком грозовая туча, готовая разразиться настоящей бурей, если хоть что-то пойдёт не так. Он слишком звонко целует Умути, промазав мимо щеки, у самого уха, от чего тот ошалело промаргивается, и уже через несколько минут выпархивает из квартиры, прямиком в белый Порш, припаркованный во дворе. Юнхо выглядит таким счастливым, что Руи невольно прижмуривается. Ему больше всего хочется подбежать, с разбегу обхватить за плечи, и чтобы Юнхо обязательно покружил, как в дораме. Но он сдерживается, подходит почти спокойно к прислонившемуся к капоту парню, и улыбается кокетливо и откровенно влюблённо. — Привет. — Здравствуй, принцесса. Во дворе их дома цветёт огромная жёлтая акация, её аромат напоминает фиалковый, её мелкие цветочки на фоне кричаще синего неба ловят каждый луч солнца, и Руи правда кажется, что весь мир сейчас окрашен золотом, подстать этому моменту. — Я ужасно соскучился. Словно несколько лет тебя не видел. Руи улыбается, принимая это признание, иделает ещё шаг навстречу. — Ты выглядишь изумительно хорошо. Если бы я был чуть слабее духом, я бы разревелся как ребёнок, глядя на тебя. Руи кружится, показывая наряд. В этом платье он собой особенно доволен: струящаяся ткань подчеркивает бёдра и длинные стройные ноги, складки удачно скрывают то, что между этих бёдер стоит скрыть, а восхитительная сшитая руками Умути рубашка похожа на лёгкое облако. — Красиво? — Безумно. — А где цветы? — чуть задиристо глядя Юнхо в глаза спрашивает Руи, хотя, если честно, цветов на сегодня ему хватит. — В машине, ваше высочество. Юнхо наклоняется, чтобы поцеловать Руи руку, а потом открывает пассажирскую дверь своей машины и помогает сесть. Перегибается к заднему сиденью и, почему-то ужасно покраснев, протягивает букет нежных фрезий — лиловых, жёлтых и белых. Их стебли перехвачены тонкой белой лентой, и это так трогательно, так мило и так романтично, что Руи чувствует, как по спине под кожей вдоль позвоночника начинает ползти орхидея. «Не сейчас!», — мысленно прикрикивает на неё Руи, и цветок стыдливо замирает, как нашкодивший щенок. Значит, с ними можно договариваться. — Какие красивые малышки. У тебя удивительный вкус, оппа. От этого незатейливого обращения Юнхо краснеет сильнее, до кончиков ушей, и улыбается так, словно уже получил признание в любви. — А какие цветы ты любишь? Руи немного задумывается, прикусив губу. Для вида, конечно. А потом смеётся: — Лишь бы не банальные розы! И не лилии — у Умки на них аллергия. — Розы — дурной тон, — очень, очень серьёзно заверяет Юнхо, выезжая из двора к заполненному машинами проспекту. — Скажи это практически всем мужикам. — Вот ещё. Чтобы они образумились и стали дарить тебе то, что принесёт радость, а не скуку? Не дождёшься. — Ревнуешь? — Ага, заранее. Вообще, любые претензии на обладание им Руи бесят, но сейчас это попадает в самое сердце: неугомонная орхидея снова начинает движение, тянется к шее, словно хочет выглянуть из-под ворота рубашки и оказаться как можно ближе к возлюбленному. Возлюбленному — подумать страшно. Страшно и даже смешно. Руи никогда не любил никого, кроме своей Семьи, ни единого человека, кроме этих троих. А тут — знакомы же едва ли сутки. Но с цветами не поспоришь. Вряд ли ханахаки ошибается. Вряд ли можно заболеть любовью по ошибке. — Ты хочешь куда-нибудь, или мне выбрать? — Честно? — Конечно. — Хочу к тебе. Юнхо, бедолага, чуть руль не отпускает от удивления, а после с силой трёт грудь, ровно по середине, словно ему стало плохо с сердцем. — Нет-нет, — Руи торопится, сам себя не узнавая, — я не говорю, что мы должны сегодня переспать. Вообще-то, я не против, знаешь ли, но я не поэтому так сказала. Он тараторит, путает в голосе смущение, кокетство и тревогу, и Юнхо бросает на него быстрый, очень потерянный взгляд. — Ты… не против? — Обычно я не занимаюсь сексом на первом свидании, но это уже второе, и — божечки-кошечки, оппа! — говорю же, я не об этом! Просто хочу провести время только с тобой, чтобы не было других людей, чтобы можно было говорить обо всём на свете. Орхидея у позвоночника прижимается ближе к коже, а Руи — прижимается спиной к спинке сиденья, хотя утренний росток на руке показал, что такое вряд ли поможет. — Ты спросил, я ответила. Не умею и не собираюсь лукваить. Но если это слишком, то давай ты выберешь. — Хэй, милая. Я же не против. Ни того, ни другого. Просто… Ну, я не ожидал. Не ожидал, что ты… доверишься мне вот настолько. — А я дурочка, — Руи, кое-как успокоившись, коротко показывает Юнхо язык. Юркий розовый язычок. Чёртова орхидея ужасно чешется. Фрезии, лежащие на коленях, кажутся невозможно тёплыми и шелковистыми — Руи ласково трогает восковые лепестки, и Юнхо улыбается, заметив это. — Ко мне, так ко мне. Обещаю, что не обижу. Руи кивает. А потом решает сказать, как есть: — Не обижай. Во-первых, я ещё никому вот так не доверяла, как тебе, а, во-вторых, как говорит Хару — я могу случайно выкусить трахею, если понадобится себя защитить. Я, конечно, милашка, но зубы у меня острые, оппа. Юнхо кивает абсолютно серьёзно, словно угроза его горлу совершенно реальна, никаких метафор. — Если ты продолжишь так меня называть, у меня сердце разорвётся от какой-то глупой радости. — Ну а как ещё мне тебя называть? — Оппой. — Камикадзе. — Кстати, а кто такой этот Хару? Руи поворачивается к Юнхо, наплевав на ремень безопасности, и внимательно его разглядывает. Ужасно хочется к нему на ручки, чтобы орхидею неугомонную уже погладил, приласкал. Приходится сделать несколько глубоких вдохов. Ещё почти неуловимый, свежий аромат орхидеи мешается с цитрусовым запахом букета фрезий, с нотками пиона его духов, терпким и лёгким шлейфом парфюма Юнхо. От этого коктейля кружится голова — никакого алкоголя не нужно. — Не ревнуй, Хару — это мой мелкий брат. — Странно. Это же японское имя. — Так он японец. — Но ты говорила, что ты из Тайбэя. Это недопонимание с нотками ревности Руи забавляет. — Так я тебе говорила — я живу со своей Семьёй. Словно «друзья» нам не подходит, потому что между нами связь куда прочнее и глубже. Вот, Хару — моя Семья. Юнхо смешно хмурится. — Извини, я просто запутался. Я думал, что ты только с подругой живёшь. — Умути, я, Хёни и Хару. Нас четверо. Кажется, Юнхо принимает это объяснение, и расслабляется. — Хочешь вина сегодня? — Не помешает. — Белое, красное? — Ягодное. Такое найти — задачка не из простых, в родном Итэвоне оно есть всего в одной лавке, но Руи не из тех, кто будет облегчать жизнь кому-то, кто не Умути. — Тогда мне нужно немного времени, понять, где его взять. Запахов в салоне так много, готовая распуститься орхидея словно специально пытается свести с ума, потому что новый росток, совсем ещё маленький, начинает пробиваться на животе, чуть ниже пупка. Скрыть его было бы куда сложнее. Правда, Юнхо может его и не увидеть. Делается страшновато и очень грустно. Руи садится ровно, пристёгивает ремень и медленно тихо дышит. — Не бери в голову, подойдёт любое. Я просто капризничаю. — Я просто обязан потакать твоим капризам, — легко парирует Юнхо, так, словно говорит о чем-то совершенно очевидном. Заедем в один магазин, там скорее всего будет. Или тебе подберут что-то, что сможет его заменить. Если этот большой и добрый лабрадор, такой хороший и такой притягательный, не увидит орхидей, Руи придётся погибнуть. Вряд ли от любви есть какое-то другое лекарство. — Руи? — М? — Я так счастлив, что ты рядом, — тихо говорит Юнхо, снова потирая грудь под сердцем. Руи хочется плакать. Впервые в жизни он понимает, что такое «больно и сладко». И что от это ощущение он готов биться насмерть. Вино в магазине находится, и Руи отлично изображает радость, хотя в таких элитных и пафосных заведениях до сих пор чувствует себя неловко и даже как-то неуместно. Пока Юнхо разговаривает с учтивым продавцом, Руи машинально прикрывает рукой шею, пряча кадык. К нападкам и агрессии он давно привык, но разборок с Юнхо на людях совсем не хотелось бы. А потом случается новая магия. Нет, Руи далеко-далеко не невинная девица, он прекрасно знает, как вспыхивает и разгорается желание, но сейчас всё иначе, совсем не так, как бывало раньше. Не просто тяжёлый ком внизу живота — чёртова орхидея ползёт под кожей! — не просто утяжеляющееся дыхание и навязчивая мысль о том, чтобы раздвинуть ноги. Нет, в этот раз желание ощущается, как огромная густая тёплая вода, заполняющая всё естество. Они стоят в лифте, который неторопливо ползёт на двадцать какой-то этаж, и вот эта самая вода затапливает всё вокруг: воздух, лёгкие, мысли, сознание. Сопротивляться ему просто невозможно. Юнхо, кажется, чувствует абсолютно то же самое. Стоя в нескольких сантиметрах, он ошалело и пьяно смотрит на губы Руи, и его грудная клетка поднимается и опадает так тяжело, что хочется к ней прикоснуться. Цитрусово-цветочный запах фрезий становится почти невыносимо ярким. Едва открыв дверь в квартиру, Юнхо — совсем недавно милый и нежный щенок, — прижимает Руи к стене в прихожей, наклоняется и сладко-сладко целует в губы. Совсем не робко — жадно, горячо, упоительно хорошо. Так хорошо, что Руи почти не замечает боли от того, что орхидея вырвалась из-под кожи на загривке, что её цветы, прижатые к стене, разбавляют запах фрезии терпкой горчинкой. Он только приподнимает платье, чтобы дать себя поднять на руки, обхватить голыми ногами за пояс, подставить под влажные сладкие поцелуи длинную шею. Опасно, так опасно, слишком близко к горлу, слишком близко к нутряному нежному цветку, который вьётся под волосами, ужасно хочет к Юнхо ближе. Но голова кружится, дыхание сбито, сердце стучит оглушительно, как набат, и плевать на всё. — Целуй ещё!.. И он целует, целует шею, скулы, щёки и снова губы, прижимает к себе, подхватив под бёдрами, и он такой же горячий и такой же распалённый, и это осознание слаще всего на свете. Но всё же у Руи, какая-никакая, но есть голова на плечах. Осознав, к чему всё идёт, он вдруг замирает и буквально каменеет в сильных жадных руках. — Руи? Я… я что-то делаю не так? — Нет. Нет, оппа, не ты. Это я делаю не так. Отпусти, пожалуйста. Юнхо отпускает. Осторожно, бережно, почти трепетно ставит на ноги, оправляет на Руи сбитую рубашку, и смотрит встревоженно и напряжённо. И задаёт абсолютно логичный, но такой глупый вопрос: — У тебя кто-то есть, да? Руит даже не сразу понимает смысл. А потом улыбается, грустно-грустно. И отходит на небольшой шаг. — Нет, хороший, нет. У меня никого нет, всё несколько… сложнее. Юнхо отирает взмокший лоб и опять выглядит щенком, толкьо теперь побитым. — Расскажешь? — А куда я денусь? — Пошли тогда, я вина налью, ты переведёшь дух и мы поговорим. Хорошо? Впервые в жизни делается страшно. По-настоящему страшно. Руи и хочет согласиться, но только отходит ещё на шаг исмотрит снизу вверх, пытаясь предугадать, как он будет реагировать. — Нет смысла. В лучшем случае ты меня выгонишь. Это если ты действительно хороший человек. В худшем — ударишь. А я не умею терпеть боль, Юнхо, поэтому давай я останусь тут, чтобы не пришлось мучительно долго обуваться и уходить. — Что? Ударить? Тебя?! Ты с ума сошла? Нет и не может быть в мире причин, по которой я хотя бы на мгновение подумал о том, что мог бы поднять на тебя руку. Пока что он сам в это верит. Руи тоже очень хочется верить, но инстинкт самосохранения у него работает как часы. Идеально. — Может. — Я ничего не понимаю. Руи, принцесса, пойдём. Я клянусь, что не трону тебя. Клянусь, что не встану между тобой и выходом, не запру дверь. Ты сможешь уйти в любой момент, я не буду препятствовать. Но, умоляю, просто объясни? Я не прошёл какую-то проверку? Я не должен был тебя целовать? — Должен был! О, господи и чёрт подери. Подожди, мне надо собраться с мыслями. Руи всё же рискует зайти в просторную гостиную, но интерьер сейчас интересует его меньше всего. Он садится на край дивана, ровненько, с напряжённой спиной. Орхидея в животе замиирает и больше не пытается прорасти. На затылке под волосами чешется, словно живые лепестки в одно мгновение стали сухими и мёртвыми. Юнхо приносит два бокала со льдом, наливает вино, ровно так же, как вчера делал Умути, только сейчас не радостно, не уютно и не безопасно. Руи выпивает вино залпом. — Я куда храбрее, когда пьяна. Налей ещё, пожалуйста. Юнхо и верно лабрадор: он садится не рядом, а напол, у самых ног Руи, и просительно, осторожно заглядывает в глаза. — Ты не захочешь со мной быть. И даже трахнуть меня не захочешь. Произнеся это вслух, Руи чувствует, как глаза жжёт изнутри позорными слезами. Приходится задержать дыхание изо всех сил. — Милая? Нет ничего плохого в том, чтобы заплакать. Тебе же… страшно? — Я в ужасе. В жизни так не боялась. — Меня? — Себя. Юнхо явно хочет обнять, хотя бы по коленке погладить, но не решается, останавливает руку на середине движения. — Нельзя плакать — подводка размажется и я буду не красивая. Нельзя плакать! Я ни разу, слышишь? — ни разу в жизни не плакала при мужчине. И, тем более, из-за мужчины. Сухой стебелёк впивается в кожу у линии роста волос на затылке, и Руи ужасно хочется его оторвать, хоть с мясом. — Тогда, — Юнхо говоорит так бережно, что по лицу ему съездить хочется, — просто скажи, как есть. Хочешь, я отвернусь? Просто скажи, как есть, ты же прямолинейная. Просто предложить, но сделать сейчас кажется нереальным. Нераспустившийся стебель внизу живота ощущается камнем. — Я… я тебя обманула. — Понятно. А в чём? Думаешь, я могу разозлиться? Мы же только познакомились, ничего страшного, что ты не сказала всю правду, и… — Какого чёрта ты такой хороший? Вопрос риторический, и Юнхо на него не отвечает, просто терпеливо ждёт. — Я тебя очень, очень сильно обманула. Руи допивает второй бокал, вино разливается по телу щипким теплом, противным, как лихорадка. Щёки начинают пылать. Юнхо всё ещё ждёт, сидя у его ног так, словно и правда перед принцессой. — Я… Я другая, оппа. — Другая? — Не вот такая, как ты видишь. Ему, конечно, ничуть не легче от этих объяснений. — А какая? Руи кусает губы до тёмных, опять жмурится, и не открывая глаз, выговаривает едва слышно: — Плохая? Неправильная? Извращённая? Я… уродец. Всю жизнь отважно сдерживаемые, намертво запечатанные внутри страхи сейчас вырываются наружу, липкими щупальцами обвивают сердце, отравляют самую кровь, иссушают все, даже ещё не рождённые ростки орхидей в груди. Он никогда не произносил ничего подобного, даже мысленно, но в самой далёкой глубине души всегда знал: однажды он встретит того, кто это уродство обнажит, и с ним станет невозможно жить. — Ты очень красивая. Что ты такое говоришь? — Лицом — да, не спорю, я очень красивая. И пальцы красивые, и ноги тоже. Но в остальном… Мучительно. Страшно. Очень, очень одиноко. Боже, стоило влюбиться по уши, чтобы ощутить такое ледянящее одиночество сразу после желанного поцелуя с любимым! Хочется домой, к Умке, и долго-долго плакать. При нём можно. А значит, надо уже всё сказать, как есть, закончить это издевательство над ними обоими. — Я, — тихо, но решительно выговаривает Руи через пану минут, — больная. Дважды. И, пока Юнхо не сделал каких-нибудь поспешных выводов о венерических заболеваниях, договаривает быстро, как перед расстрелом: — Я не та, кем кажусь. Точнее — моё тело, это не я. Лицо, макияж, одежда, волосы — это я. А тело, оно… другое. — Зайка, — Юнхо чуть не скулит, — пожалуйста. Какое — другое? Шрамы? Уродские татуировки? Да что с ним не так? У тебя платье облегающее, я же вижу, что оно прекрасно. — Оно мужское! — выплевывает Руи и закрывает лицо руками. — А ещё, у меня ханахаки. Из-за тебя. И всё же плачет. — Что? — Я так хотела, чтобы ты меня поцеловал! Чтобы целовал по сто раз в день. Хотела, чтобы позвал встречаться, хотела заниматься любовью, хотела, чтобы ты и дальше мной восхищался. Я вчера как пьяная была, а потом не спала всю ночь, выплевывая лёгкие… и цветы вместе с ними. Но ты не будешь целовать. Только, пожалуйста, сдержи слово, не поднимай на меня руку. Я просто уйду и всё. Прости, мне правда очень жаль, что я тебя обманула. Я не думала, что всё задёт так далеко и так быстро, я… — Руи, подожди. Подожди, я ничего не понимаю, ты слишком быстро говоришь. И я собираюсь позвать тебя встречаться. — Ты глухой? Или тупой? — Не обижай меня, пожалуйста, я же тебя не обижаю. Руи чувствует, что сейчас взорвётся. — У меня тело мужское, понимаешь? Внутри я девчонка, а телом парень, усёк? У меня с башкой нелады, слышишь? Ведь такие, как я, все больные, верно? Уроды, фрики, как там ещё говорят? Юнхо хлопает глазами, как мультяшка. А потом вдруг смотрит так… строго, спокойно, и за руки берёт, мягко, но не допуская возражений. — Так. Слышу. Понял. Нет, не понял, но слышу. Ты разная, снаружи в нутри. Так? Это… ты чувствуешь себя не своего пола? Руи действительно хочется драться, кричать и что-нибудь сломать, потому что нельзя, нельзя быть таким хорошим, когда всё равно отречёшься! Все нормальные отрекались. Всегда. — Отвали, а? Слушай, ну хватит. Давай я просто уйду? Я к Умке хочу. У меня голова болит, мне страшно и от этого я веду себя как истеричка. — Верно, дурочка. Думаешь, я тебя сейчас вот такую отпущу? — Ты обещал. — Но ты же не хочешь уходить. Ты же… — Провидец хренов! Руи всегда ужасно хамит, когда нервничает. И вдруг, в одно мгновение, без предупреждения, без ощущения вылупляющихся из куколок бабочек, вспышкой на тыльных сторонах ладоней, прямо под напряжёнными горячими пальцами Юнхо, вырываются два небольших, но сочных, ярко-розовых, почти яростных ветки орхидей. — Я цвету, видишь? У меня цветы по тебе, и я скоро погибну, став клумбой, потому что они растут и растут, я чувствую их внутри, как нерождённых детей, по всему телу чувствую. Вот ты прикоснулся, и они появились! Ты же их видишь? — вижу. Выходит, ты… ты меня… любишь? Вот так сильно?.. Юнхо кажется ошарашенным этим осознанием куда сильнее, чем признанием о гендерных проблемах, а Руи выдыхается, и силы заканчиваются в одно мгновение. Все до единой, даже на нормальное дыхание. — Руи? — этот кретин, почему-то, улыбается и снова пытается заглянуть в глаза. — Руууи?.. — Мне плохо. — А мне очень, очень хорошо. Смотри. Ну посмотри на меня, пожалуйста. Юнхо чуть отстраняется и, не вставая с колен, расстёгивает верхние пуговицы на своей рубашке. — Я… я не могу сказать, что я не удивлён. Да я в шоке, если честно, от того, что ты… такая. Такой? Что ты не совсем девушка. Прости, грубо звучит. — Лучше, чем «урод» или «извращенец», — выдыхает Руи, глядя на то, как между полами рубашки показывается едва золотистая, с красными пятнами, как от ожогов, кожа его груди. — Прости, я научусь подбирать нормальные слова. Наверное, я действительно не был к такому готов, и мне нужно время, чтобы сжиться с этим обстоятельством. Но, во-первых, я то и дело засматривался на парней, с одним даже пытался встречаться… а во-вторых, знаешь… Цветам виднее. — Что? Что ты такое несёшь… — Я думал, ханахаки уже давно никто не болеет. Точнее — я до вчерашнего утра вообще не знал о том, что такое бывает. Не знал, что можно заболеть любовью и покрыться цветами. И Руи, измученный, вымотанный, пьяный, уставший от страхов и переживаний, заворожённо смотрит на то, как прямо у него на глазах, медленно и словно несмело, на широкой груди распускается белоснежная фрезия, трогательная и изящная. И всей собой, каждым цветком, каждым бутоном тянется к его орхидеям. — Блять, — тихо и вовсе не подходяще моменту ругается Руи, но Юнхо только тихо смеётся. — Я надралась вчера с Умкой и до сих пор сплю в алкогольном бреду? Мы что, в дораме? Это что за, мать её, сказочка со счастливым концом? Или я окончательно ёбнулась и лежу сейчас в мягкой палате где-то на окраине мира? — Вот теперь верю, что ты немного мальчишка, — Юнхо подаётся вперёд, так, чтобы лепестки их цветов соприкоснулись. Руи чувствует лёгкую, ласкучую щекотку во всём своём естестве сразу, и ему вдруг кажется, что его орхидеи мурлыкают кошками, прикасаясь к фрезиям. — Оппа? — Погладь их, пожалуйста. И это звучит в тысячи раз откровеннее и интимнее, чем любое «трахни меня». — Подожди. Ты подарил мне… — Да, срезал их всё утро. Не знаю, можно ли, но захотелось подарить тебе именно свои цветы. — Можно. Я тоже срезала утром. Если всё это — дурной сон, то стоит получить от него удовольствие. Руи осторожно, словно белые лепестки могут рассыпаться от любого неосторожного прикосновения, робко касается подушечками пальцев первого, ещё зелёного бутона, и чувствует вдруг такое огромное счастье, что глаза опять намокают. А Юнхо — самый хороший в мире, чтоб его трижды, — наклоняется и трогает губами хрусткий розовый лепесток с нежным сладким ароматом. — Ой, — сдавленно пищит Руи, потому что все их цветы вдруг стремительно тускнеют. Не увядают, а именно тускнеют, словно становясь прозрачными и невесомыми. Несколько мгновений, и они исчезают вовсе, оставив после себя только розовые, как зажившие шрамы, метки. — Ой, — снова пищит Руи, потому что кожу на груди, чуть левее центра, коротко но очень больно жжёт, словно кто-то невидимый прижал к ней раскалённое железо. На себя он посмотреть не может, но видит, совершенно точно видит, как на груди Юнхо, вокруг следа-шрама появляется изображение орхидеи, словно едва различимый отпечаток, нанесённый на внутреннюю поверхность кожи. Как татуировка, как символ, как тайный знак. Всё же он спускает с плеча бретельку платья и уже знает, что увидит. Едва видный, но заметный рисунок в виде фрезии. — Это… что? — Видимо, мне не важно, какого ты пола? Какое у тебя тело, и всё такое? Я пока этого не понял, но другого объяснения у меня нет. — Нет, мы точно ёбнулись. Оба. — Ты очень много материшься, — ласково и вовсе без осуждения, просто констатируя факт, говорит Юнхо и, наконец, целует. Не так жарко и жадно, как до этого, а вдумчиво, трепетно, мягко. Словно это первый поцелуй. Словно это самый-самый первый поцелуй в истории вселенной, и им двоим выпала честь стать его носителями. — Не хочу уходить, — капризничает Руи, наконец, перестав бояться, навсегда перестав бояться. — Хочу на ручки. И Юнхо берёт на руки, обнимает, снова целует, осторожно вынимая запутанный в чёрных волосах высохший бутон орхидеи на жёстком стебельке. И смеет надеяться, что больше увядать им не придётся, только цвести. Как можно дольше. А то и вовсе всегда. Потому что люди не выбирают любовь, она сама выбирает их. OWARI