Олимпийский цикл

Он был готов пойти в бассейн ради лечения ноги? Он передумал. Да, передумал и едет домой прямо сейчас, плевать на потраченные деньги, а Вадик, который затащил его в эту авантюру, может разворачиваться и гордым шагом идти нахуй. Самым сложным оказывается даже не переодеться, а игнорировать сочувствующие взгляды в раздевалке. Олег знает, что выглядит, мягко говоря, паршиво: больная, цвета мяса нога с похудевшими мышцами, спина и руки в длинных жутких шрамах, светлые следы ожогов на плечах — наверное, нормальных людей он пугает. — М-дэ, Поварешкин, — мрачно комментирует Вадим, натягивая на себя красную майку-алкоголичку, — оставил тебя на полгода без присмотра, а ты теперь на поле под картошку похож, такой же перепаханный. Топай давай в душ, только не навернись. — А ты? — А я в зал. Если решишь утонуть — не позорь меня и не говори, что пришел со мной. Вадик скалится — зубы белые-белые на загорелом лице — и, подхватив бутылку воды, уходит. Волков ему благодарен, что не в традициях Дракона как-то помогать или поддерживать, потому что чужая помощь его сейчас бы добила. Ну или он настучал бы Вадику костылем по голове, что даже вероятней. В душе — духота и куча пара от льющегося из леек почти кипятка; костыль скользит по мокрому полу, почти вылетает из-под руки, ногу пронзает острой болью, и какой-то подтянутый паренек, до этого неподвижно стоящий под душем, бросается помогать. Олег смотрит на него так, что паренек испуганно отлетает к противоположной стене, не успев его даже коснуться. Шоу «дойти до бассейна» растягивается на десять минут и два почти-падения, но зато, когда он наконец толкает очередную дверь, дух действительно захватывает. Как же… ярко, как будто показатели контраста и насыщенности выкрутили на максимум, он даже щурится. Последний раз столько воды Олег видел в реке, через которую надо было спешно переправиться, но там был серый, быстрый поток глубиной по грудь, течение которого сносило и сбивало с ног — грязь, палки, слой ила под сапогами, неровное, песчаное дно; а здесь — огромный прямоугольник чистейшего голубого, кристально прозрачного, и видно даже рельеф дна, на мелкой части оно в мелкую-мелкую пупырышку, видимо, чтобы ноги не скользили. Спокойная вода ему нравится: подвоха от нее не ожидаешь. Людей почти нет, лишь на дорожке с цифрой «9» на… что это? вышке? тумбочке? трамплине? в общем, вот на сине-белой штуке, с которой, судя по всему, надо прыгать, вот на этой дорожке плещутся несколько мамочек с детьми и на соседних — пара подростков (не зря пришел вечером все-таки), поэтому он лишь перехватывает костыли чуть удобнее и решительно отправляется на другой конец бассейна. Двадцать пять метров, говорит сам себе, — сил хватить должно. Вадик ему все объяснил, даже схемку набросал на ярком стикере с клеевым краем: самые крайние дорожки с зеленым разделителем — для тех, кто купается («И для таких калек, как ты» — добавляет друг), следующие с синим — для тех, кто плавает чуть лучше, а желтые разделители на центральных полосах означают дорожки для скоростного плавания. Олег пообещал постараться не запутаться. Плитка на удивительно сухом полу тоже не гладкая — плюс в карму инженерам — и ноги в тапках не скользят, идеально белые бортики кажется ему чем-то нереальным — ну не может быть, чтобы было так чисто. Буйство красок, можно было бы даже сказать «взрыв», по глазам с непривычки все-таки ударило; но это слово Олегу не нравится — слишком напоминает о службе, Сирии, пыльном толчке за спиной, опрокинувшем вперед на камни, а он вроде как решил вливаться в «нормальную» жизнь. Ему нужна дорожка с номером «0», самая крайняя, потому что на другие, где бортик не вровень с водой, он банально не залезет. Честно сказать, и как на нее спускаться, он представляет с трудом, в голове мелькает лишь идея просто лечь на пол и скатиться в воду или, еще проще, с высоты роста плашмя плюхнуться в бассейн лицом вперед. Вадим бы подобный перфоманс оценил — в его характере было бы даже поднять табличку с оценкой, вроде «шесть с половиной, минус баллы за брызги и кислую рожу». Из тренеров на бассейне лишь два человека, сонная девушка в кислотно-зеленой футболке с надписью «дежурный инструктор» поперек груди (видимо, именно ей придется его вытаскивать, если он начнет тонуть — Олег морщится: она невысокая и тоненькая, не вытащит, ясно, что сидит здесь лишь для вида) и то самое фиолетово-рыжее пятно, которое он видел, когда покупал абонемент. Парень, его ровесник или чуть младше, ходит вдоль воды напротив плавающей на первой дорожке девочки. Волков останавливается на несколько минут отдохнуть и наблюдает за ней: шесть бассейнов она проскальзывает легко и быстро, только локти в воздухе мелькают, а тренер после каждого поворота показывает ей, как гладиаторам, большим пальцем вверх или вниз. Чаще вниз. Наверное, что-то у девочки не получается. Олег поправляет тканевую шапочку, прикрывает ею уши, хоть и понимает, что от воды она не защитит (от силиконовой, явно более надежной, он отказался: при примерке голову сразу скрутило острой болью, прострелившей между висков и напомнившей о сотрясении), и кисло улыбается. Что ж, в голове он придумал, как спуститься: надо просто сначала сесть на бортик, с него осторожно на руках перетащить себя на пол рядом с водой и уже оттуда как-нибудь соскользнуть в бассейн. Осталось только осуществить. План, конечно, надежный, как швейцарские часы. Вадик, наверное, в тренажерке сейчас издевается над его любимой гиперэкстензией — сволочь. Получается только с третьей попытки, и за десять минут он успевает высохнуть после душа и намокнуть уже от пота; ноги — нога, поправляет сам себя, одна нога, на которой он все это время стоял — трясутся, спина и плечи болят так, будто вагоны с углем разгружал, и перед глазами пляшут черные точки, но зато он все-таки спускается в воду. Тренер до него не доходит, продолжая показывать непонятные знаки спортсменке (интересно, сколько она успевает проплыть за то время, пока он просто старается зайти в бассейн?), и лишь изредка резко поворачивает голову в его сторону, взмахивая рыжим каре. Чуда не происходит и тело не перестает болеть, но на Волкова вдруг снисходит удивительное спокойствие. Вода плещется в районе груди, успокаивает, обволакивает, убаюкивает; на здоровой ноге он стоит, а больной позволяет свободно повиснуть в прозрачной толще, почти как в невесомости, и мышца, на которую теперь ничего не давит, действительно ноет не так сильно. Олег вытягивает руку, кладет ее на воду, пропускает между пальцами, чуть двигает ладонью и чихает: делающая поворот на соседней дорожке девочка окатывает его брызгами с ног до головы, но сердиться на нее не получается. Следующие полчаса он не делает ничего, просто стоит, прислонившись спиной к бортику и опустившись в воду по плечи — и смотрит. У девочки, судя по всему, меняется задание: теперь она плавает по четыре бассейна, отдыхает едва ли десять секунд и продолжает — Олег насчитывает двенадцать раз, подсчитывает в уме и не может не приподнять изумленно брови. Почти два с половиной километра. Даже перестает беспокоить нога — или он просто отвлекается на необычный внешний мир. У ходящего по бортику тренера обе ноги обклеены тканевыми темно-фиолетовыми полосами, — колени мелькают чуть выше уровня глаз Олега — которые тянутся почти от щиколоток и уходят под такие же фиолетовые шорты, а на шее поверх красной футболки надеты мало того что свисток и секундомер, так еще и минимум две подвески на тонких шнурках. Интересно, он может быть еще ярче? Присматривается: на алой футболке — надпись лиловым «тренер всегда прав». Оказывается, может. Девочка заканчивает задание, кое-как переваливается животом через бортик (Волков сначала удивляется, что она так устала, что даже на ногах ровно стоять не может, а потом одергивает себя: она столько проплыла, сколько он сейчас за неделю не пройдет) и понуро встает перед тренером. Парень явно отчитывает ее, раздраженно взмахивает руками, качает головой, жестикулирует так отчаянно, будто она как минимум государственную тайну выдала врагу, и, когда девочка уходит, завернувшись в полотенце и низко опустив плечи, Олегу становится ее жаль. А рыжий — садист какой-то. Довел ребенка чуть ли не до слез и идет довольный. Через три минуты перед Олегом остро встает один-единственный вопрос: а как он собирается вылазить?

***

Ночью скручивает, переламывает, перемалывает до состояния костной муки и болезненно сплетающихся сосудов; скрючившийся в кровати Олег зажимает рот ладонью, глухо всхлипывает и наконец находит в себе силы разогнуться и лечь на спину. Нога, которой все еще противопоказано почти всякое движение, горит, но что подтягивать колени к груди явно нельзя, он поймет позже, когда будет смотреть в потолок и хватать ртом воздух. А ведь так все хорошо начиналось. Вернувшись в квартиру, он, впервые за несколько недель чувствуя голод, ужинает и вырубается мгновенно, лишь меняет китель и форменные брюки на спортивный костюм. В мышцах — усталость, но приятная, как после хорошей тренировки, голова пустая и чуть звенящая (состояние вызывает удивление: он же ничего не делал, просто в воде почти час стоял, изредка двигая руками), и Волков надеется, что спать будет без кошмаров. Подскакивает спустя несколько часов, инстинктивно сворачивается и закрывает голову руками, тут же со стоном боли медленно переворачивается на спину. Мокрая от пота простыня комкается под трясущимися пальцами, подушка больше напоминает тонкий горячий блин. Давно заживший длинный рваный шрам от лопатки до бедра болит вопреки здравому смыслу. Мужчина проводит по лицу ладонями, словно снимает паутину, трет веки до черных точек под ними; безумно хочется лечь на бок, но нельзя. Кошмары начались в госпитале после ранения: мелькающие в голове пугающе яркие картинки, напоминание о долгих годах службы, тела и взрывы — раньше он думал, что они лишь последствия не самого удачного лечения в полевом госпитале и пройдут, как только закончится действие медикаментов, но теперь не уверен ни в чем. Олег медленно встает и тянется за костылями, собираясь идти на кухню за водой. Над Санкт-Петербургом встает тусклое солнце.

***

Плавать он вновь идет через три дня — как раз у Вадима выходной, будет не так одиноко. Жалеет почти сразу же, потому что друг разговаривает, не затыкаясь ни на секунду, а еще — боже, ему же не мерещится? — у него красная резиновая шапочка с забавной мордочкой дракона, нарисованной золотой и черной краской, и с силиконовыми рожками над ушами. Олег видел подобные у детей, только там чаще всего были рыбьи плавнички на макушке. И как только в Вадиме могут сочетаться навыки готового убивать и умирать солдата, привычного ко многим тяготам и лишениям, и его безалаберность и постоянное желание всех подкалывать, мужчина не знает. — Вад, это что? — Только и может выдохнуть Олег. — Прикольная, да? — У кого из первоклассников ты отжал эту шапочку? — У первоклашек опасно, могут по голове настучать; мой уровень — старшая группа детсада максимум… ты идешь? А еще у Вадика алые плавки, и в бассейне многие оборачиваются — то ли на самого шкафоподобного блондина, то ли на его яркую татуировку, то ли на красные трусы. Олег впервые за несколько месяцев искренне ржет. Смех толчками отдается в поврежденном плече, чуть колет под ребрами, сбивает дыхание, но безусловно стоит каждой секунды боли. Вадим — безусловно тот абсурд, которого ему не хватало в жизни. В бассейне он фыркает, как морж, ныряет, лениво плавает, подтягиваясь за дорожку, и то и дело просто зависает в толще воды, почти касаясь дна спиной. — Поварешкин, а если… — Схватишь меня за ногу — утоплю, — обещает Волков. — Догони сначала! Девочка вновь нарезает круги на соседней дорожке, останавливаясь лишь один раз. Она почти врезается в бортик — странно, ломано, локтем, делает судорожный вдох и долго кашляет, выплевывая жидкость; раскрасневшаяся, с перекошенным лицом, зло хлопает ладонью по воде и плечом уходит вниз и вперед, продолжая плыть. Несколько секунд они стоят почти рядом, метрах в трех друг от друга, и Волков с удивлением понимает, что худенькая угловатая девчонка едва достает ему до плеча. Сколько ей? Четырнадцать? Пятнадцать? Олегу она кажется совсем ребенком, и зеленая шапочка с рисунком мультяшных ананасов с пририсованными ручками и ножками это впечатление только усиливает. — Валерия! — Разносится над всем бассейном недовольный голос тренера. — Валерия, включи наконец ноги! Или хотя бы голову, если у тебя там есть хоть какие-то мозги! Волков, морщась, дергает Вадима за плечо, не давая увлекшемуся мужчине случайно заплыть на дорожку к девочке. — Ты так и будешь стоять? — Интересуется друг. — А что ты предлагаешь мне делать? Сплясать? — Давай «Яблочко»! — Вадик весело фыркает. — Но если серьезно, ты так и собираешься просто стоять на месте? Олег пожимает плечами: в бассейне, где нога почти не болит, думать или двигаться не хочется — ему достаточно спокойствия и легко толкающейся в грудь воды. Мир все еще кажется чужим, непривычным, бьет под дых каждый раз, стоит только проснуться, и, наверное, другим людям это кажется странным, потому непривычным должно быть состояние войны, но Волков о подобном почти не задумывается, все равно он не общается ни с кем, кроме Вадима, который, видимо, плавательные очки презирает как класс, и спустя двадцать минут у него уже красные глаза. Впрочем, от ныряния его это не останавливает. Рыжий тренер, чуть прихрамывая, ходит по бортику, что-то пишет в планшетке, а потом надолго зависает в телефоне, лишь изредка поглядывая на девочку. В этот раз тканевые пластыри на его ногах зеленые, видимо в цвет футболки, а яркие волосы почти светятся от проходящего сквозь них солнечного луча. Красивый. Наверное, думает Олег, надо приходить чаще — закреплять эффект лечения. Лечащий врач чуть удивленно поднимает брови, читая историю болезни, — раздражает он Волкова отчаянно, потому что ездить на осмотр приходится раз в неделю, тратя на это по полдня — и с отчаянно радостной, почти маньячной улыбкой объявляет: — Капитан, ну вы удивительно везучий! Столько благоприятных факторов сошлись воедино, я даже поверить не могу, что вы так быстро восстанавливаетесь! А сам Волков может: каждый день он мажет ногу специальной мазью, пахнущей чем-то тухлым, делает упражнения, прикладывает к поврежденной мышце чуть вибрирующий магнитный аппарат (мужчина не знает, как он лечит — больше всего похоже на шарлатанство, но после процедур действительно становится легче) и минимум дважды в неделю ходит в бассейн. Столько нудных постоянно повторяющихся навевают скуку и порядком выматывает, но Олег выполняет все, стиснув зубы до боли в висках: лучше он потерпит сейчас, но встанет на ноги как можно быстрее. Невозможность нормально ходить морально убивает. К тому же после обязательной рутины он вырубается почти мгновенно и спит без кошмаров. Спустя две недели он может даже пройти несколько метров без костылей и самостоятельно, пусть и медленно, передвигается по кухне короткими очередями шагов: от двери до холодильника, от холодильника до раковины, сесть отдохнуть, от раковины до стола… Походка тяжелая, шаркающая, неровно дробная, но Олег, опираясь руками то на подоконник, то на столешницу, довольно скалится, пока переводит дыхание. Да, больно. Очень. Но через подобную боль надо просто пройти. Быт меняется, подстраивается под него, обрастает новыми деталями: Волков покупает огромную кружку (наконец посуда без сколов!) и теплый толстый плед, выбирает масленку и подставку под горячее, которых в служебной квартире почему-то не было, кладет в шкаф шарф и несколько однотонных футболок. Черная, белая, темно-зеленая — знакомые со службы цвета, которые не выбиваются, не раздражают взгляд. Служат продолжением привычной жизни. На столе появляется ноутбук, телефон обзаводится новым чехлом, от розетки до кровати протягивается удлинитель — прямо-таки идиллия. Нет. Ветровку или пальто так и не покупает, решив, что на осень хватит шерстяного кителя и синей форменной куртки из демисезонного комплекта, про которую тяжело подумать, что она военная, если не знать, куда смотреть. Смертные жетоны на цепочке Олег все-таки снимает с шеи, но сил убрать их куда-нибудь или просто положить на тумбу возле кровати не находит, поэтому кладет в карман брюк. Вадик говорит, что квартира теперь хоть немного — «Очень немного, я могу передумать, Поварешкин!» — не похожа на служебный склеп. Город по-прежнему не принимает, выталкивает из себя, как не приживающийся после операции имплант — Олегу хочется напомнить Санкт-Петербургу, что он не враг, а элемент обеспечивающей безопасность страны системы; за окном идет дождь; девочка по имени Валерия Макарова, серьезная и собранная, нарезает круги на соседней дорожке; рыжий тренер с перемотанными эластичными бинтами коленями ходит по бортику. Все идет размеренно, и это Волкова вполне устраивает. Рыжий тренер заставляет его улыбаться — яркое, приятное глазу солнышко, которое наверняка представить себе не может и половину тех проблем, через которые Олег прошел; и это хорошо. Это очень хорошо, потому что обычные, нормальные люди о подобном даже слышать не должны. Он дает Валерии очередное задание и тяжело садится на стул. Трет пальцами переносицу, обессилено запрокидывает голову, прижимаясь затылком к стене, вытягивает ноги; глаза открывает изредка, безошибочно угадывая, когда спортсменке остается пять метров до поворота, и щелкает кнопкой секундомера. И вот его ноги, перевязанные бинтами и тейпами, чуть хромающие, явно измученные болью, у Олега никак не вяжутся с образом безоблачной жизни на гражданке. В один из дней к рыжему тренеру подходит светловолосый парень, на ходу разматывая тонкое полотенце вокруг бедер. Складывает аккуратно, отправляет на подоконник, меняет стеклянные линзы на очки для плавания, поправляет резинку на затылке. Еще один его спортсмен?.. — Сереж, засечешь? — Спрашивает он, и Олег понимает: не спортсмен, скорее друг или коллега, а может, все вместе. Или вообще любовник. — Сотню на спине, сейчас, только дорожка какая-нибудь освободится, а то занято везде, прибью еще кого-нибудь… — Давай я просто Леру остановлю на минуту, а ты пока планку притащи. Парень спускает воду узкий черный прямоугольник на широких лентах, проверяет их крепление на тумбе и прыгает следом. Три коротких свистка. Один длинный. Резкое, чуть хрипловатое «на старт!». И еще один свисток. Парень скользит по воде длинно, словно спокойно, но на деле — очень быстро, выглядя при этом максимально естественно. — Олимпийский норматив! — Кричит ему рыжий после финиша. — «Бэшка», что ли? — Лучше группы «А» на секунду! Дубин, ты псих, тебе нельзя было уходить в тренеры! Если Прокопенко узнает, как ты плаваешь, он тебя прибьет! Они смеются — нормальные, счастливые люди. …Волков уже даже может тихонечко ходить по дну метров десять, до конца мелкой части, медленно перебирая одной рукой по бортику: давно забытое ощущение опоры под ступней и возможность стоять на двух ногах приятно удивляют. Через пару минут начнет мучить икра, резко стрельнет болью щиколотка, но пока ощущения больше всего похожи на разминку затекшей после долгого сидения ноги. — Начнешь тонуть — вылавливать тебя не буду, — раздается сверху усталый голос. — А дежурный с другого конца бассейна не факт, что успеет добежать. Так что дальше не лезь, там глубина до трех метров доходит. Ну или подожди, пока я отвернусь, чтоб меня потом совесть не грызла. Олег складывает руки на бортике, устраивает на них подбородок, поправляет сползшую на глаза шапочку и поднимает глаза. Сегодня на тренере — фиолетовые тапки, зеленые свободные шорты до колен и синяя толстовка (неужели мерзнет?) без надписей, но с алыми шнурками в капюшоне. Кажется, парень уверен, что умрет, если наденет что-то не вызывающе яркое — по крайней мере, Волков ни разу еще не видел, чтобы его наряды повторялись или были однотонными. — И почему не будешь? — Голову помыл сегодня утром, — легкомысленно отвечает рыжий, — в воду не полезу. У него действительно чудесное каре длиной до подбородка, но… Он же шутит?.. — А зачем тогда дежурный, если пользы от него нет? Парень улыбается, и Олег не может не улыбнуться в ответ: простое движение губ у парня выходит удивительно заразительным.

***

Как объяснить далекому от тренерской сферы человеку, нахрена в бассейне дежурный, если пользы от него действительно нет в большинстве случаев? Ну, чтобы все время был ответственный — тот, на кого в случае несчастного случая можно все свалить. И тот, кто будет носить почти неоновую зеленую футболку дежурного инструктора, потому что она настолько отвратительная, что сам Сережа готов ее надевать только за дополнительную плату. Разумовский медленно сгибает и разгибает ногу, вытягивает носок, скорее чувствуя, чем слыша, как щелкает коленный сустав, и подается вперед, чтобы лучше рассмотреть мужчину в воде. Его он видит не впервые, но внимания толком не обращает: огромное количество людей приходит в бассейн, чтобы восстановиться после травм, не он первый, не он последний; хотя, конечно, травма и количество шрамов поражают. Из-под шапочки выбивается черная прядь волос, глаза серьезные, загар рук и плеч — по контуру майки или безрукавки, а улыбка оказывается неожиданно приятной. А еще он, кажется, все еще ждет ответа на свой вопрос, но что сказать, Сережа не знает. Хочется ответить, что в любой администрации спортивной федерации от половины сотрудников нет пользы, а их зачем-то держат, но если кто-то узнает, что он «портит репутацию компании» подобными словами, то Хольт его с удовольствием уволит, благо поводов Разумовский дал предостаточно: спорил с ним на собраниях, виртуозно ходя по границе с хамством, подкалывал, глаза закатывал так демонстративно, что директор даже поинтересовался, что Сергей Викторович может увидеть сквозь затылок. Дима на него шикал, пинал под столом, — «Ты хуже Игоря, честное слово!» — дергал за подол футболки, призывая сесть и заткнуться — и получил от Хольта улыбку и максимально возможный в его исполнении благодарный взгляд. Сергей Викторович еще раз закатил глаза, посмотрел на Дубина, посмотрел на Хольта, мысленно сложил два и два и задумался. — Ногу не перенапряги, — после недолгого молчания говорит он мужчине и вновь откидывается на спинку стула. Поддерживать диалог не очень хочется. Разумовский может вести любую беседу, способен очаровать каждого первого журналиста, выучился ведь за столько лет, когда в юности понял, что, если он не возьмет дело в свои руки, навсегда останется в образе лишь талантливого мальчишки из детдома (такой вариант, конечно, не устраивал, требовалось большее, чем просто хорошо плавающий почти-беспризорник) — но сейчас, после почти четырнадцати часов работы и первенства федерального округа, держать маску, безусловно очень красивую и продуманную, сил нет. Женя Столяров говорит, что настоящего человека узнаешь в горе, и, вероятно, даже отчасти прав, но Сережа уверен, что люди раскрываются лишь в усталости. Когда Лера после финала полторашки смотрит ему прямо в глаза, рывком снимает с шеи медаль и говорит, что так больше не может, лучше пристрелите, Сергей Викторович. Когда Дима вертит в руках крафтовый стакан кофе, который никогда до этого не покупал, долго смотрит в одну точку и трет воспаленные глаза. Когда весь тренерский состав ругается так громко, что слышно даже через закрытую дверь тренерской, и успокаивается лишь после разбившейся кружки — для многих пост-олимпийский сезон самый тяжелый. И когда Сергей Разумовский последний раз жмет кнопку секундомера, машет закончившей задание Макаровой — выползай и топай греться — и, чуть наклонившись к воде, спрашивает у все еще замершего у бортика парня: — Хочешь, покажу простое упражнение для твоей ноги?