Звезда-фарс

Середина лестницы, ведущей к комнате Кендис пуста, тиха, перекати-поле, отрубленная и затерянная в пыли голова разбойника, ни глаз, ни рта, ни интереса, зато ниже толкотня и суета, острые локти, блестящие глаза. Чёлка, насаженная на каплю пота, как на клей, липнет к виску, словно бант на подарочной коробке или накладной ноготь, в комнате, точнее, в голове Кендис слышится: «Да, они прикольно щёлкают, но если тебе неудобно, то лучше снять». Кендис улыбается: «Нет уж, на твоём празднике я буду красивой, Джи, хочешь ты этого или нет», заботливый Джереми отвечает ей из-подо лба: «Ты всегда красивая, и с ногтями, и без», Кендис прыскает. На лестнице что-то гремит, она морщится, грохот перебивает мобильник, странно, что звонит та страхолюдина из параллельного класса, Кендис отвечает на звонок, по лестнице разносится шёпот «быстрее, быстрее!», а выше — растягивается сплетня, длинная, как язык жирафа, тягучая, как нуга, орех и карамель, мёд, ищешь, что нежней — не найдёшь, всё терпкое, сладкое до горечи. В телефонной трубке слышится дежурное «Привет», вводящее «А вот у него сегодня день рождения», а затем режущее: «А мы думали, ты с ним только дружишь...», визг «С чего вы взяли, что это не так?!», молчание, крик «Как вы узнали?!». Комната будто бы становится пустой, в человека стреляют в упор, вроде кто-то и лежит у стены, но никого и нет, Кендис, по крайней мере, точно. Нет, этого не может быть, не так, не здесь, не сейчас, когда на лестнице такой шум и надо срочно прижучить, они вообще не должны существовать в день рождения Джереми, чтобы ничего не испортить, хотя эта выскочка справляется лучше братьев, удивительно, что кто-то способен их превзойти. «Алло, Кендис?» — спрашивает трубка, — «Кендис, ты же придёшь сегодня на праздник, я тебе там всё и расскажу», Кендис мямлит: «Гертруда, подожди, что ты будешь делать на его...», но дверь с грохотом открывается, Кендис отворачивается от телефона, на том конце завершают звонок, или связь прерывается от того, что вносится в комнату, влетает, как бешеная летучая мышь. Метеор в виде Фитнеса и Ферба со странными пушками, похожих на головогрудь от старинных проигрывателей, в руках, это, конечно, производит фурор, Кендис хватает за угол подушку с намерением кинуть в Финеса, завопить: «Ты совсем идиот, врываться без стука, а?!», но что-то ломается, не в Кендис, а вокруг, во времени, в пространстве комнаты, в свете солнца, жгущего рулонные жалюзи на окнах чердака, в самих окнах, что-то не так со стеклом, оно приобретает какой-то странный объём. Кендис отпускает и подушку, и телефон, и не замечает, как выплывет из комнаты, она и не идёт, и не летит, попросту движется, причём больше движением мысли, чем телом, когда осознаёт это, чуть не проваливается сквозь пол, мир кажется и мылким, и рыхлым, сложно за что-нибудь ухватиться. — Что вы на этот раз придумали? — Кендис удивляется, что её голос звучит так, как будто она под водой и надувает пузыри, однако успокаивается ещё до реплики, в вязкой субстанции из воздуха, сна и стекла невозможно злиться. — Вообще-то это для тебя, — говорит Финес. — И Джереми. Сейчас возьмём его и мы вам всё покажем, это подарок! — Не смей портить ему празд... — тон Кендис жёстче, чем сталь, фраза короче лезвия штык-ножа, однако режет густой воздух лучше масла. — Почему я так странно двигаюсь?! — Двигайся быстрее, — отвечает Финис. — Так быстрее всё узнаешь. Кендис хочет сойти вниз по лестнице за мальчишками, делает шаг, кричит, потому что ей кажется, будто кувыркается вперёд, прямо на лестничный пролёт, поднимает голову — нет, она цела и уже во дворе, видит вдалеке макушку Финеса. Не сказать, чтобы идёт к ней, скорее думает о движении, не шаг, а вздох — Финис уже у её руки и крутит головой. «А ты быстро учишься, можно было сразу включать на полную» — он расчёсывает кожу на вечно обветрившейся щеке, Кендис рывком убирает его пальцы от лица. Не успевает спросить, в чём заключается её обучаемость, как перед ними вырастает дом Джереми, где-то слышен писк Сьюзи, перебивающий музыку, о, это не удивительно, пигалица способна закричать так, что и на луне будет слышно, что сам спутник оглохнет от визга, утомится от нытья. Кендис понимает, что забывает надеть подвеску, пшикнуть на волосы отдушку, и что-то ещё, три тысячи всяких «ещё», мешающих ей зайти в дом, а Финис так легко, без оглядки прыгает по крыльцу, «Стой! Я... я... не могу!», но крик тонет в музыке и густом воздухе так, будто Кендис просто открывает рот, не произносит ни звука, она и правда удивляется, поскольку за дверю стоит та болтушка из параллели. То ли Гертруда, то ли Герда, то ли Гетти, Кендис бесит любое из этих имён, девчонку явно не выталкивают из дому сумасшедшие младшие братья со странными пушками-патефонами, она успевает и причесаться, и накрасить глаза, и нацепить что-то звенящее, одним словом, красивая, а не «неухоженная», как Кендис часто слышит про себя в школьных коридорах. Она не обращает внимание на кивок девочки, следит, куда двигается Финис, не успевает крикнуть «Нет!», когда тот наставляет пушку на Джереми, что-то не так, всё слишком медленно, обычно всё наоборот, Кендис слишком быстрая, бегает так, что само время не успевает за ней угнаться, из-за густого воздуха и непривычно, и странно, и страшно, и резко становится... никак. Не то чтобы холодно, скорее прохладно, темно и... воздушно, Кендис не чувствует пола с тех пор, как Финис стреляет, что он выдумал, этот несчастный мальчик, вдруг это было спланировано как нечто недоброе, а Кендис, с гордостью прогулявшая все классные часы и собрания, посвящённые разрушительной, противоречащей общественному порядку деятельности подростков, не понимает этого, вот она, достойная кара. Кендис открывает глаза, ощущение, словно закрывает их — так же темно и безлюдно, и движение неощутимо, будто она не в воздухе, а в вакууме, здесь не похлопаешь накрашенными ресницами — нечего колыхать. — В вакууме мы бы не смогли дышать, — чуткий шёпот прямо под ухом, слишком близко, слишком резко, так, что Кендис вскакивает, хотя она в пустоте и не способна вскочить. Джереми улыбается, нет, это не оскал Дракулы, ничего жуткого или кровавого, он просто довольный, крайне довольный. Может быть тем, что внутри странной фиолетово-чёрной сферы, может, тем, что сплетает пальцы с пальцами Кендис, может, её ошарашенный лицом, поскольку добавляет очень тихо: «Ты смешная». — Где мы? — Кендис обводит взглядом пространство, это похоже или на брюхо монстра, или на космос. — Где Финис? — Он только что прыгал где-то здесь, но сказал, что у них с Фербом есть дела в другой части Галактики, а ребята не рискнули выходить за пределы Солнечной системы. — А мы... где? — Кендис сглатывает. — Не бойся, малышка, это же Финис, мы можем быть везде и ничегошеньки не случится, — Джереми подмигивает Кендис. — Вообще, я нёс тебя на свет Бетельгейзе, но, наверное, немного сбился. В любом случае, здесь легко перемещаться и сложно заблудиться, мы можем вернуться к ребятам в солнечную, если ты хочешь. — К этой размалёванной Герде?! — Кендис вспыхивает. — Честно, я её не звал, она увязалась за какими-то девочками и пришла, сам удивился, — Джереми проводит пальцем по алеющим щекам Кендис, наклоняется ближе, так, что даже вакуум, великое ничего, начинает искрить и дрожать. — Тебе так идёт красный цвет. Здесь, везде и непонятно где одновременно, хорошо, нет планет, но есть широкие хвосты комет, их льдистые шрамы на пространстве времени, нет людей, а метеорам всё равно, сколько и как Джереми и Кендис целуются, где его руки, а где её. Где-то у левого плеча горит сверхновая, наверное, это здесь обычное дело, она достаточно далеко, но можно увидеть, как точка превращается в шар, а обжечься всё равно нельзя — это же Финис и Ферб, их проделки никогда не бывают злы. Кендис не знает, на чём сидит, как лавирует Джереми между иссиня-чёрным пространством и ей, но всё равно, абсолютно всё равно, фарс Финеса первый раз играет ей на руку, о, как хорошо, что Финис всё-таки башковитый, она купит ему кулёк любимых батончиков и целую башню из йогуртов, узнает, что тайно любит Ферб, ей впервые не жалко карманных денег на братьев, вот теперь действительно не жалко. Жалко, что они не изобретают эту чудесность раньше, что Джереми и Кендис приходится скрываться в переулках, на задних рядах кинотеатра, а здесь — хоть танцуй, пространству всё равно, оно просто живёт. Джереми целует Кендис в скулу, выдыхает горячее, чем сверхновая, где звезда, а где сбивчивые слова влюблённого мальчика: — Тебе так идут блёстки... Блёсточка моя. — Твоя, твоя, твоя. — Моя, моя, моя. Кендис смотрит на Джереми снизу вверх, глаза — пара страз, нет, это не рассказ глупой девочки-подростка в розовенькой книжице, в дневнике на замочке, строчки чёрной, запрещённой в школе, но красивой, стильной ручки. Нет, это не буквы, объединённые в текст, это как дуновение ветерка из замочной скважины, тёплого летнего ветерка. Это как пирожное, не арахисовая паста и не клубничный зефир, нет, что-то такое лёгкое, легче безе, ванильно-сливочное, может быть, немного кокосовое, но никак не приторное. И не притворное, искренне, как крик птенца, выпавшего из гнезда, как самый-самый сокровенный секрет, вживлённый в тело, будто клеймо, но тщательно скрываемый, о таком рассказывают на ушко и потом отворачиваются, думая, что это конец, но нет, совсем не конец, а нежное и плавное начало. — Я твой птенец, — говорит Кендис, лёжа у Джереми на плече. — Не нарекай меня большим птахом, — отвечает Джереми, поглаживая её колено. — Хотя, я бы хотел летать. — И я. В «милых костях», помнишь, я читала несколько лет назад, точно рассказывала же, так вот, там прикольно описано наблюдение за жизнью людей сверху, мне всегда хотелось также посмотреть на братьев, на маму или отчима, на подруг, просто подглянуть, как они себя ведут, когда меня нет. — И за мной будешь подсматривать? — Джереми ухмыляется. — Ага, — Кендис оборачивается к нему. — Только в душе. А губы горячие и сахарные, сладковатые, несмотря на отсутствие температуры вокруг, тянутся, как нуга, но не ореховая, а ванильная, возможно, чутка отдаёт вишней, но уже совсем чуть-чуть, Кендис успевает нанести бальзам для губ до прихода братьев, однако от него уже мало что остаётся. — Пойдём к ребятам, — неожиданно предлагает она. — Просто скажем, и... Я хочу увидеть Уран. — И даже Гертруде? — Джереми удивляется. — Она же разнесёт это по всему штату, если не стране. — Она мне звонила утром и спрашивала, есть ли что-то между нами, иду ли я на праздник, — Кендис прыскает. — Так что говорить, может быть, и не придётся, тем более если ты меня так отнёс... Джереми смеётся, Кендис тоже, они идут по пустоте, взявшись за руки, вот там, на горизонте, которого нет, виднеется точка, возможно, это Солнце, да, вот и пыль Млечного пути, вот и крики «Посмотри! Это они! Смотри!», Кендис не удивляется, слыша голос Гертруды, интересно, её правда так зовут и Джереми запоминает, или тоже подбирает созвучные имена и использует все разом. Ощущение, что так делает вся школа, поскольку у девочки своеобразная мамаша, скорее всего в паспорте значится что-то настолько длинное и сложнопроизносимое, что Гертруда — уже сокращённый вариант. Джереми что-то отвечает какому-то парню, а-ля «да, это бесплатно и безопасно, но если хочешь отблагодарить шкетов, то купи им пачку чипсов». — Мне с крабом! — Кричит Финис, невесть откуда взявшийся за спиной Кендис, она вздрагивает, смущается, кивает, улыбается, ей немножко неловко, но больше весело. — А тебе с чем, Ферб? — спрашивает Кендис. — Ты ведь тоже создатель этого чуда. — Мне? — мальчик удивлён, но явно не умеет выражать удивление. — Вообще я бы предпочёл мюсли... Джереми и его друг смеются, парень говорит: «Замётано, мы вас обкормим» хлопает Джереми по плечу, мол «Девчонка-то хороша, крутотень», и отходит, компания держится очень близко к Солнцу, тут можно почувствовать лёгкое тепло, не сильнее, чем от весеннего ветерка. — Пошли к Урану! — Кендис тянет Джереми за руку. — С ним осторожнее, он радиоактивен, — говорит Ферб, видимо, открывший в себе способность говорить. — Да брось, — Кендис и Финис говорят это хором, потом и сиблинги, и Джереми прыскают. Кендис свободно шагает по Урану, ей нравится и мятный, зеленовато-голубой цвет планеты, и то, что она ворчит, шипит, будто жарится на сковородке, это сложно, но возможно расслышать, если заткнуться, отринуть все возможные звуки, как снаружи, так и извне. Кендис уверена, что эта симуляция, выдумка, субстрат, из которого вырастают и Финес, и Ферб, рано или поздно они вырастут, но пока, но пока, но пока... Пока среди планет отличное время для бесед, перепрыгивая с Венеры на Марс и обратно, минуя Землю, долетая до Плутона-изгоя и возвращаясь, Кендис не перестаёт болтать, и Джереми тоже, это веселее, чем батутный парк в день рождение, когда тебе шесть. Джереми подмечает отсутствие Сьюзи, хорошо, что Финес не берёт её с собой, а то он бы не смог не то что целоваться с Кендис или поднять её на руки, даже подойти к ней. Кендис говорит: «А помнишь, когда-то давно…» и вспоминает диалог за школьной партой, это несколько жизней назад, ещё во времена динозавров, в средней школе. Кендис обсуждает виды дробовиков для умерщвления младших братьев и сестёр, вечная тема для разговоров старших детей в семье, Джереми поддерживает, образовывает: «Не, Кенд, нужно что-то короткоствольное, ты не управишься с винтовкой быстро». И улыбается, о, как он улыбается, это круче улыбки Чеширского Кота, тепло, мягко, но блестяще, и это блеск не оголённого оружия, металла, а воды в маленьком безопасном бассейне. Когда-то давно учитель вслушивается в подобные разговоры и не понимает, обсуждает ли пара дробовики серьёзно, или в шутку, или это такой юмор, который рискует перерасти в угрозу, что делать, как быть — «Сразу видно, что она младший ребёнок в семье». Джереми подмечает как нельзя точно, Кендис кивает: «Да, у мисс Ньюрслон есть старшие сестра и двое братьев, она мне рассказывала на элективе в прошлом году». Тогда Кендис отмечает хорошую память Джереми, но это так, вскользь, не в серьёз, больше её занимает то, как он крутит ручку в пальцах, в тонких, но сильных пальцах. Пока Джереми пытается удержаться на кольцах Сатурна, балансирует, как на поребрике, раскидывая руки, Кендис прыгает к нему, пересекая тысячи километром одним шагом. Взмах рук — три сотни светосекунд, человеко-часов и ещё ста терминов, которые Кендис знает, но не вникает в суть, полагает, что они подходят для этого тёмного пространства, для того, чего нет, и при этом оно везде, в каждой клеточке, в каждой точке, в каждом словце и строчечке. Джереми крепко держит её за талию, кольцо будто ходит под ногами, как неустойчивая пластина, как одно целое, а не копна астероидов, это странно и неудобно, но не хуже, чем если бы под ногами дрожали и рассыпались сотни маленьких камушков, маленьких здесь, в воображении, но в три раза больше дома Кендис, если присмотреться поближе. Джереми целует её, вишнёво, тянуче, как самая большая и сладкая жвачка, здесь пространство меняет размеры, Сатурн становится больше, словно хочет оградить их от ребят, а может быть, исчезает совсем, Кендис не заметит его, окажись планета ней рядом в натуральную величину, что ей чёрные дыры и газовые гиганты, что ей пояса астероидов, если Джереми шутливо щиплет её за щёку, а сзади кто-то смеётся. Она игнорирует смех, ведь Джереми жарко дышит ей в ухо: «А знаешь, прикол не в том, что мы в космосе, а то, что космос — ты», а затем прыскает: «Краснеешь». Это как вспышка сверхновой звезды, так же ярко и рьяно, багряно и горячо, Кендис утыкает нос Джереми в плечо, щекочет изгиб шеи: «Ты вообще-то тоже!». Нет, сзади точно слышен смех, смеётся тот, кто выдумывает всё это, кто-то, кто определяет ход планеты за плечом и всего пространства в целом, Кендис замечает, что сквозь поцелуй хихикает и она, голова трещит смехом, как маркас, Кендис становится всё равно, кто сотворяет это, кто видит их сейчас — мальчишки с их долбанутыми изобретениями, сон, или что-то иное, такое, чего не разглядишь, только ощутишь между сплетёнными пальцами и на самом кончике языка.