Сквозь Пламя и Прах

«Ибо кто почитает себя чем-нибудь,

будучи ничто, тот обольщает сам себя.»

– Послание к Галатам 6:3

***

      Пентхаус Тройки «Ви» сиял, будто кто-то попытался скрестить ночной клуб, цифровой храм и бордель для богачей. Неон лился из-под пола вязкими волнами, пробегал по стенам, отражался в сотнях экранов – живая мозаика Ада, где вспыхивали рейтинги, лица, новости, реклама, порнуха и даже проповеди. Воздух звенел, будто электричество здесь пульсировало вместе с сердцем здания. Розоватые стены увешаны гламурными фотками самой троицы – Вокса с фирменным ухмылом, Валентино в окружении своих «талантов» и Вельвет в позе, от которой подростки бы падали в обморок. Бархатные диваны, кресла-пуховики, золотистый парфюм и лёгкий запах жжёного сахара создавали странный уют, в котором хотелось и умереть, и заказать ещё один коктейль. Всё было здесь – пошлость, стиль, комфорт и пафос – в идеальных пропорциях.       Адам, вальяжно развалившийся в кресле, чувствовал себя... ну, терпимо. Не то чтобы хорошо – до Рая этой клоаке было, как от свиных рёбер до амброзии, – но хотя бы тут не стрекотали херувимы и не пели псалмы о смирении. Воздух густел от дыма и неона, пах перегоревшим сахаром и грехом, а из бокала вяло тянулся запах дешёвой браги, выдаваемой тут за «вино».       Он лениво отгрыз кусок рёбрышка, сок потёк по пальцам, и скривился – вкус был неплох, но всё равно не то. В Раю всё было чище, светлее, правильнее. Даже еда там имела смысл. А здесь... просто очередная попытка скрасить убожество.       – Ммм, – пробормотал он с набитым ртом, прожёвывая, – ну, хоть ребра спасают этот цирк. Вам, суки, какой повар это готовил? Не поверю, что сами – мозгов не хватит.       Он запил мясо местной бурдой, тут же поморщился и поставил бокал обратно.       – Тьфу ты, дрянь адская, – буркнул он. – Даже бухло здесь в аду… адское.       Вельвет, развалившись на подлокотнике, хихикнула, крутя телефон. Валентино, восседавший на диване, с ленцой выдыхал облачко розового дыма, в котором плыли сердечки. Вокс, конечно, сиял – буквально: экран его головы отражал Адама, подсвечивая его золотистым ореолом, словно у них тут внезапно завёлся новый бог.       Адам потянулся, хрустнув плечами, и откинулся на спинку кресла, развалившись так, будто был тут хозяином, а не приглашённой диковиной. На губах – ленивая ухмылка, в глазах – усталое превосходство.       – Ну что, – протянул он, обводя их взглядом, – для чего я вам понадобился, а? Троица жертв цифрового века. Только-только в Ад попал, а уже понадобился.       Он прекрасно знал, зачем пришёл – не из любопытства, не ради компании. Ради еды. Ради запаха копчёных специй, сладкого соуса и того священного мгновения, когда можно просто жрать и не изображать святого мученика. Ад он презирал всей душой, но даже в этом пепельном аду иногда попадались мелочи, которые делали жизнь сносной. Особенно если эти мелочи были рёбрышками под барбекю.       Вокс поднялся – щёлкнули антенны, по экрану головы пробежала волна, будто кто-то включил новый канал. Воздух загудел басом, и неон вокруг на миг стал ярче.       – Во-первых, я, блять, просто охуел от радости видеть тебя, – протянул он с той липкой любезностью, что пахнет деньгами и наживой. – Первый человек, легенда, ходячая цитата!       Он расхохотался, и экран вспыхнул кроваво-красным.       – Ты ж, сука, сделал невозможное! Аластора, мать его, в эфире унизил! – Вокс махнул рукой, и на ближайшей панели ожил ролик: Адам с сияющим оружием разрубает пополам радио-трость, а следом записанный голос самого Адама. – «Потому что радио, мать твою, мертво!»       Вельвет прыснула со смеху, зажав рот ладонью. Валентино хрипло расхохотался, почти уронив бокал.              – Боже, я этот момент пересматривал сто раз, – хмыкнул Вокс. – И каждый раз кайфую. Ты даже не представляешь, как он бесится. Этот ублюдок до сих пор не выходил в эфир!       Адам, доедая последние рёбра, лениво поднял глаза. Он поднял бровь, глядя на Вокса, и уголок его рта дрогнул, постепенно скривившись в привычной ухмылке.       – Рад, что кому-то это доставило эстетическое удовольствие, – пробормотал он. – Хотя, если честно, я тогда просто хотел выбить из него дерьмо.       – Так и сделал, – ответил Вокс. – Причём – на отлично.       Адам щёлкнул костяшками пальцев и устало откинулся в кресле, поглаживая полный живот.       – Приятно слышать, что мои подвиги вдохновляют местную интеллигенцию, – сказал он, зевнув. – Но всё же, объясните, нахуя я здесь?       – Может, соскучились, – кокетливо тянула Вельвет, вытягивая ноги в колготках, полосатых как зебра, но вместо святого белого богомерзкий в глазах Адама розовый. – Мы же не каждый день кормим легенду.       – Соскучились? – фыркнул Валентино, выпускающий из рта облако ароматного дыма. – Не, скорее, хотим понять, как ты, чертов экзорцист, снова оказался жив. Тебя ж эта маленькая девчонка демона на букву А… – он осторожно оглянулся на Вокса, но тот кажется не заметил, – … нашинковала как отборный кебаб.       Адам с прежней ухмылкой тихо хохотнул – коротко, хрипло, с тем ленивым презрением, будто смеялся не над их словами, а над всем миром сразу. Он откинулся в кресле, закинул руку за спинку и поигрывал костяшками пальцев по подлокотнику, словно отбивая собственный ритм.       – А, ну это же просто, – сказал он, и в голосе проскользнула насмешливая теплинка, как у человека, который только что выдал хорошую шутку и сам ею доволен. – Мой батек… очень примерный семьянин.       Он усмехнулся шире, глаза вспыхнули – не добротой, не нежностью, а тем странным огнём, в котором сгорели бы и вера, и цинизм.       – Представь себе, – продолжил он, обводя взглядом всех троих, – сидит там, на своём облачном троне, в окружении верных хористов, и вдруг вспоминает: «Ой, у Меня же сын где-то валяется, внизу, весь разорванный, но такой замечательный парень!» И, разумеется, как любой любящий отец, решает вернуть своё чадо к жизни. Перед этим он разумеется поговорил со мной и спросил чего же я хочу. А я так и сказал: «Хочу в Ад, там весело». Вот так я и оказался тут, потрепан, но все также ебуч.       Адам широко ухмылялся – так, что в уголках губ появились морщинки, а глаза вспыхнули тем лукавым светом, от которого даже у Валентино чуть дрогнуло веко. Он выглядел как артист, который только что выдал отличный номер – уверенный, раскованный, почти счастливый. Казалось, вот-вот поднимет бокал и пошутит про семейную терапию на небесах. Но где-то под этой маской, под хриплым смехом и позой балагура, сидело другое – тяжёлое, молчаливое.       Внутри он был собран и холоден, как сталь под кожей. Все эти «трое Ви» могли сколько угодно играть в хозяев жизни, но Адам слишком давно знал цену демонской доброжелательности. За каждым коктейлем здесь – контракт, за каждой улыбкой – процент. И стоило кому-то учуять, что у тебя есть цель, ради которой ты готов пролить кровь, они уже режут карту пополам и делят добычу.       Он понимал, что стоит им узнать правду – о том, зачем он попросил вернуться именно сюда, в этот гниющий улей греха, – как всё пойдёт по пизде. Они бы продали даже его воспоминание. А Ева… его Евочка… слишком светла для этого места. Слишком живая, слишком настоящая. Даже её имя в этих стенах звучало бы, как молитва среди порнушного хора. Он чуть опустил взгляд, и на миг в его лице проступило что-то человеческое – усталость, тоска, боль, которую не прикрыть ни сарказмом, ни дымом. Но этот миг быстро прошёл. Он вновь поднял глаза, ухмылка вернулась – острая, самодовольная, как маска, приросшая к лицу.       – Да, – продолжил он тем же насмешливым тоном, – решил, что пора сменить обстановку. Рай наскучил, надоело чистить нимбы и слушать, как Гавриил ноет про дисциплину. А тут, смотрите-ка, развлечения, компания, грехи по расписанию... да и, чёрт возьми, хоть вино подают.       Он усмехнулся, поднял бокал, осмотрел мутноватую жидкость на свету.       – Хотя вкус, конечно, всё ещё как у святой мочи после трёхдневного поста.       Вокс расхохотался – его смех трещал, как пробой тока, искрился и резал слух, будто в комнате включили сломанный усилитель. Электричество по его телу пробежало волной, по экрану вместо глаз на мгновение промелькнули символы, похожие на цифровые молнии. Валентино откинулся на диван и фыркнул, выдыхая облако розового дыма, в котором лениво закружились сердечки. Вельвет хихикнула, как будто это был стендап, а не разговор с одним из самых опасных существ, когда-либо живших.       – Ха-ха-ха! – загремел Вокс, облокотившись о стол. – Не ожидал, что сам предводитель экзорцистов окажется столь... демократичным. Но, как говорится, если жизнь кидает в тебя лимонами – делай из них лимонад.       Он чуть наклонился вперёд, экран головы заискрился мягким голубым светом.       – А потому я бы хотел предложить тебе… взаимовыгодное сотрудничество. Всё-таки такие личности, как ты, здесь редки, почти вымерший вид. Да и скажем прямо – из тебя можно сделать икону. Не святого, конечно. Но культовую личность – легко.       Он протянул руку. На ладони вспыхнули линии, похожие на схемы, а на мониторе лица Вокса закрутились спирали, гипнотические и бездонные. Голос стал чуть ниже, почти певучим, будто в нём смешались ток и соблазн.       – Ну как, заключим сделку, Адам?       Адам лениво моргнул. Взгляд его был спокойным, даже скучающим – будто он уже видел этот трюк тысячу раз. Что-то в глазах Вокса замелькало – цифры, сигналы, мельчайшие импульсы, – и на миг воздух между ними завибрировал, будто сгустился. Но Адам лишь усмехнулся, как человек, которого пытались подцепить на слишком очевидную уловку.       – Не жму руки в Аду, приятель, – произнёс он спокойно, чуть хрипло. – Суеверие у меня такое.       Он лениво потянулся, будто разговор касался погоды.       – Но предложение... интересное. Дай мне время обдумать. А пока, если у тебя тут где-то есть койка – я бы с радостью грохнулся. Воскресение, знаешь ли, выматывает.       На мгновение повисла пауза – тонкая, натянутая, как струна. Вокс, конечно, понял, что гипноз не сработал. Мигнул, слегка сбросил яркость, будто «перезагружаясь», и, не меняя улыбки, издал короткий, искрящийся смешок.       – Разумеется, – протянул он с деланной лёгкостью, словно это и был запланированный исход. – Отдых – вещь необходимая, даже для чудес. Мой ассистент покажет тебе апартаменты. Думаю, тебе понравится. Панорамный вид, мягкий свет, тишина... ну, насколько это возможно в аду.       Он обернулся к невидимой камере – потолок вспыхнул коротким сигналом. Из дверей почти бесшумно выехал худой демон в строгом чёрном костюме, с экраном вместо лица, на котором мигало одно слово: FOLLOW.       – А подумать, – добавил Вокс, вновь расплываясь в цифровой ухмылке, – время даю до вечера. После – начнётся самое интересное шоу.       Адам встал, расправил плечи, бросил взгляд на троицу.       – Шоу, говоришь? – усмехнулся он. – Ну, я-то думал, оно уже началось.       Он махнул рукой демону-ассистенту и направился к выходу, не оборачиваясь. Вельвет проводила его взглядом, закусив губу, Валентино лишь хмыкнул, выпуская новый клуб дыма. А Вокс ещё долго смотрел вслед, пока в глубине его экрана не вспыхнула короткая строка данных:

АНАЛИЗ: ГИПНОЗ – НЕЭФФЕКТИВЕН. ЦЕЛЬ: УРОВЕНЬ СТАНДАРТАМИ НЕОПРЕДЕЛЁН.

      И под ней – короткое замечание, написанное:       «Любопытно. Очень, мать его, любопытно.»       Вельвет первой нарушила тишину – и, разумеется, сделала это со смехом. Её хихиканье прозвучало звонко, с металлическим отголоском, как будто в нём проскальзывал электрический шум от перегруженного микрофона.       – Ох, Вокси, – протянула она, перекинув ногу через подлокотник и закинув волосы за плечо. – Тебя только что мягко отшили… и при этом с таким лицом, будто ты ещё должен остался! – она прыснула, показывая острые зубки. – Ха-ха, да это надо в эфир пустить, зрители бы обожали! «Когда великий и ужасный Вокс получил отказ от воскресшего ангела».       Она снова засмеялась, щёлкнув пальцем по экрану телефона – камера мигнула, и на экране тут же появилась гифка: Вокс протягивает руку, а рядом огромными неоновыми буквами пульсирует «REJECTED».       – Надо под это бит сделать, – добавила она с довольной ухмылкой. – Что-то с басом и падением самооценки.       Валентино, в отличие от неё, не смеялся. Он сидел с полуприкрытыми глазами, лениво затягивался сигарой и выпускал кольца дыма, которые складывались в форму рогов.       – А я тебе, дружище, говорил, – протянул он, обращаясь к Воксу, – не стоит играть в подчинение с теми, кто когда-то смотрел в глаза Богу. У таких типчиков гипноз не работает, их мозги прожарены верой, а эго каленое, как адская сталь.       – Но признаюсь, – продолжил Валентино, прищурившись, – он мне нравится. В нём есть… стержень. И грязь, правильная такая, человеческая. Ни тебе показного величия, ни этого ангельского снобизма. Просто уверенный ублюдок, который знает, что красив в любом аду.       Он ухмыльнулся, подмигнув Воксу.       – Так что, если ты его не завербуешь, я его куплю. Хотя бы на вечер.       Вельвет прыснула, сделала вид, что падает с подлокотника от смеха.       – Вал, ну ты как всегда – смотришь на духовную драму и видишь только товар!       – А ты, дорогая, смотришь на товар и видишь контент, – хрипло ответил Валентино, вставая и поправляя свой безупречный костюм. – А вот он – редкий случай, когда и то, и другое совпадает.       Он повернулся к Воксу и кивнул в сторону двери, где недавно исчез Адам:       – Следи за ним, дружище. В нём что-то есть. Что-то, что может перевернуть игру. Или сжечь нам всем рейтинги к херам.       Вокс не обратил внимания ни на ехидные подколы Вельвет, ни на ленивые замечания Валентино. Его экран погас до тусклого синего, отражая лишь неоновый свет пентхауса. Он молча сидел, задумчиво потирая нижний край монитора – почти по-человечески, будто это была не стеклянная поверхность, а борода, которую он привык теребить, когда обдумывал что-то серьёзное. На экране мелькали фрагменты – кадры, цифры, формулы, будто в его голове уже запустился процесс анализа, слишком быстрый для глаз.       Воздух тихо потрескивал, и только когда Валентино встал, с ленивым щелчком стряхивая пепел в бокал, Вокс вернулся в реальность. Экран вспыхнул, вновь оживая в привычной мозаике эмоций и света.       – Опять в свою порно-студию собираешься? – без выражения бросил он, не поворачиваясь.       Валентино усмехнулся, поправляя воротник своего блестящего костюма.       – Ага, – протянул он, вытягивая «а», как струну. – Кто-то же должен держать марку в индустрии развлечений, пока ты дрочишь на рейтинги. Да и Энджелу спуска не стоит давать, а то зазнается еще. Оставлю мистера святошу на вас.       Он щёлкнул пальцами, и дверь за ним мягко закрылась, оставив за собой лёгкий аромат розового дыма. А Вокс ещё некоторое время молчал, глядя в отражение неонового ада под ногами. На секунду в его экране снова мелькнуло лицо Адама – крупным планом, с тем же дерзким прищуром.       – «Не жму руки в Аду»... – тихо повторил он, словно цитируя. – Посмотрим, кто первый протянет.

***

      – Эти демоны, мать их… – пробормотал Адам, переступая порог комнаты, в которую его довёл безмолвный ассистент Вокса.       Комната выглядела так, словно её собирали дизайнеры, никогда не видевшие настоящего уюта, но видевшие тысячи реклам его имитации. Маленький бар с бутылками мутного алкоголя, на которых этикетки висели лишь честным словом; кровать с розовым покрывалом, мягким, но липковатым на вид, Адам уже мог представить что здесь порой происходило ночами; пара кресел, пара колонок, пара никому не нужных статуэток, изображающих то ли чертей, то ли каких-то эстрадных звёзд. Всё аккуратно, чисто, и при этом... мёртво.       – Ну хоть местечко дали приличное… – буркнул Адам, проводя рукой по лицу. Пальцы наткнулись на неровную кожу, немного шероховатую – как после ожога. Он выдохнул и вдруг понял, что за всё это время, с тех пор как вернулся в Преисподнюю, он так и не видел себя. Ни разу. Ни отражения.       Мысль кольнула неожиданно остро. Слишком много случилось, а он даже не знал, кем выглядит теперь.       Адам двинулся к двери в ванную. Та разъехалась в стороны с тихим шипением – внутри всё сияло белизной и хромом. Свет был ровным, холодным, почти стерильным, как в операционной. Стены отражали его силуэт, а над раковиной висело зеркало с трещиной, проходящей по низу.       Он подошёл ближе.       Секунда. Две.       Зеркало ответило.       Сказало: Ну и урод же ты       Ладно-ладно, пора посмотреть на своё лицо.       Лицо смотрело на него – знакомое и в то же время чужое.       Кожа стала серовато-пепельной, будто её припорошило пылью сгоревшего чего-то. Не бледность – нет, скорее тусклый налёт выженности. Скулы обострились, линия подбородка стала резче, углы рта чуть опустились, придавая лицу выражение вечной усталости и презрения одновременно, но это скорее связано было с общей истощенностью. Диета из ребер исправит ситуацию. Под глазами пролегли тяжёлые, гордые темные мешки под глазами, что почти сливаются с остальной кожей.       Рога тянулись плавно назад, уходя за голову; у основания они были почти чёрные, матовые, как обсидиан, но к кончикам переходили в мягкий золотисто-янтарный оттенок – словно расплавленная медь застыла. Их изгиб был идеален, выверен.       Волосы, когда-то темно-русые, потемнели до цвета гари – густые, тяжёлые, с лёгким отблеском крови в отражении света. Зато топорщились они прямо как в старые добрые. Даже щетина на подбородке, его вечный спутник, приобрела оттенок тьмы – тёплый, почти красновато-чёрный, как засохшая кровь на металле.       И глаза.       Золотые, когда-то – чистые, как солнечный отблеск в водах Эдема, теперь переливались красным, неравномерным, как расплавленный металл. В глубине зрачков жило что-то живое – жар, неугасший, дышащий, готовый вспыхнуть в любую секунду. Они светились слабо, будто изнутри отражали пламя, которое не потухло вместе с его падением.       Он долго молчал, глядя в отражение.       – Ну здравствуй, красавчик, – хрипло сказал он наконец. – Прям не сказать, насколько ты прекрасен.       Он усмехнулся – и зеркало ответило той же усмешкой, чуть искажённой, почти зловещей.       А затем прозвучал голос.       Не громкий и не шепчущий, но такой, что не нужно было ушей, чтобы его услышать. Он звучал внутри – в груди, в сердце, в костях, словно воспоминание, которое вдруг ожило.       – Сын Мой, – произнёс Он спокойно, но слова будто отзывались эхом отовсюду сразу. – Полагаю, твой прежний облик был тебе ближе. Я торопился, когда творил это тело, и потому невольно допустил влияние... среды.       Голос мягкий, но в нём чувствовалась власть, та самая, от которой не спрячешься ни в Раю, ни в Аду. От него становилось тепло – и тревожно одновременно. Адам застыл. Не повернул головы, не стал оглядываться – знал, бесполезно. Этот голос не приходит откуда-то. Он просто есть.       Он выдохнул, глядя в зеркало. Там по-прежнему отражался он сам – но глаза на мгновение дрогнули, словно за ними мелькнул свет иной реальности.       – Да нормально выгляжу, батек, – отозвался Адам с тем самым ленивым тоном, в котором всегда смешивались сарказм и уважение. – Чуть мрачнее, чем хотелось бы, но, знаешь ли, я теперь местный. Вписался в интерьер.       На стекле пробежала едва заметная рябь, будто зеркало дышало вместе с ним. Голос ответил с лёгкой, почти невидимой улыбкой:       – Рад, что ты принимаешь перемены с таким... чувством юмора.       Адам пожал плечами, провёл рукой по рогам, разглядывая своё отражение внимательнее – изгибы, линии, тени.       – Ну, юмор – это всё, что у нас осталось после смерти, – усмехнулся он. – Но у меня, старик, есть вопрос.       – Какой?       – Могу ли я... поменять внешку? Ну, внести коррективы, знаешь ли. – Он повёл рукой вдоль своего лица, будто обрисовывая форму. – Чуть подрихтовать это демоническое чудо инженерии. А то я, конечно, понимаю, «адаптация под местность» и всё такое, но я ж не турист, чтоб в сувенирке покупать рожки.       Зеркало тихо дрогнуло. В его глубине промелькнули отблески – словно за стеклом текла расплавленная звезда. Голос ответил не сразу. Когда Он заговорил, в интонации слышалось то самое непередаваемое: смесь отеческого снисхождения и божественного сожаления.       – На все лишь воля Твоя, Адам.       – Говоря о том, что я могу… – начал Адам, опершись ладонью о край раковины. – Какие способности ты мне вообще оставил, батек? Не похоже, что я теперь блистаю крыльями и пою псалмы.       – Ты сохранил то, что всегда было твоим.       Воздух слегка дрогнул, будто комната вдохнула вместе с ним. И снова прозвучал голос – тихо, без пафоса, но с тем безусловным оттенком власти, от которого хотелось либо склониться, либо усмехнуться.       – Ты всё ещё носишь в себе свою первородную силу, – произнёс Бог. – Твоё тело – первообраз, что был создан мною прежде смерти и греха. В нём живёт выносливость, сила и способность к жизни, превосходящие людей. Это эталон моей воли в человеческом теле.       Свет в ванной будто стал плотнее; на миг по коже Адама пробежали золотые линии, как тонкие сосуды света.       – Ты несёшь искру Творца, мою искру, – продолжал голос. – Остаток первородного света, не святого, но живого. Он горит, когда сердце твоё не может молчать – в ярости, боли, любви. Он исцеляет, выжигает скверну… и может обратить твое тело в пепел, если не обуздаешь пламя.       Адам молча слушал, глядя, как в зеркале его зрачки вспыхивают белым, а потом гаснут.       – Ты владеешь Плотью Первого. Ты можешь управлять каждой частицей своего тела: замедлять кровь, ускорять сердце, укреплять кости или заглушать боль. – Радость, конечно, – буркнул Адам.       Голос будто улыбнулся.       – И, наконец, воля твоя – первородная. Ни демон, ни ангел, ни даже Я не могут склонить тебя. Твоё сознание не подчиняется ничьей власти. Но это и твой крест – ты не можешь быть полностью благословлен, исцелён или проклят. Ты вне наших систем.       Адам медленно кивнул.       – Ну, значит, гипноз Вокса и вправду шел лесом.       Тишина вернулась. Лишь слабый гул света заполнил ванную.       – Всё это бы раскрылось тебе само со временем, – наконец произнёс Бог мягче, почти по-отечески. – Неужели появилось нечто, требующее этих знаний немедленно, сын Мой?       Адам усмехнулся, опершись о раковину.       – Да так, ничего особенного… три местные шишки решили предложить сделку. И, знаешь, прежде чем садиться играть в покер с демонами, неплохо бы знать, какие у меня карты на руках.       Он поднял взгляд – в зеркале отразились золотистые прожилки света, медленно гаснущие под кожей.       – Не волнуйся, батек, – сказал Адам, усмехаясь, хотя в его голосе слышалась усталость, – я не стану тратить это по-глупому. Но уж если начнётся торг – я хочу быть тем, кто диктует цену.       Он уже собирался отвернуться от зеркала, но остановился, нахмурился, словно вспомнив что-то.       – Хотя, знаешь, есть ещё один вопрос.       – Какой, сын Мой? – голос прозвучал ровно, без осуждения, но с лёгким оттенком любопытства, будто Бог заранее знал, что услышит.       Адам медленно провёл рукой по поверхности зеркала – по отражению своих рогов, щетины. Под пальцами стекло было холодным, как лёд.       – Почему я, блять, не имел всего этого раньше? – произнёс он негромко, но с горечью, что звенела в каждом слове. – Когда был ангелом. Когда вёл экзорцистов. Когда мне это действительно было нужно.       Воздух стал плотнее, как перед грозой. Голос ответил не сразу.       – Тебе это было ни к чему, – наконец произнёс Бог, и в Его словах не было ни укора, ни оправдания – только констатация факта. – Ты обладал силами ангельскими – чистыми, сияющими, подчинёнными закону света. В твоих руках были клинки небес и слова, что могли рассекать тьму. Но ты, сын Мой, никогда не стремился к знанию.       Голос чуть смягчился, как если бы даже Творец позволил себе печаль.       – Ты отвернулся от учений, от ритуалов, от строя небесной магии. Тебе было скучно в её границах. Ты жаждал действия, не смысла. Потому и не ушёл дальше световых лучей, чем, признаюсь, Меня весьма расстроил.       Адам хмыкнул, но не с насмешкой – скорее с тем тихим признанием, которое звучит, когда человек знает, что спорить бессмысленно.       – Ха. Да, я помню. Все эти свитки, формулы, золотые слова... Меня тогда от этого воротило. Я был воином, не священником.       Он чуть улыбнулся, но без тени веселья.       – Забавно. Тогда я считал, что силы мне и так хватает. А теперь... теперь я стою посреди Ада и понимаю, что впервые стал собой.       Голос Творца отозвался тихо, но твёрдо, как последний аккорд в пустом храме:       – Такова природа человека, сын Мой. Ты обретёшь силу лишь тогда, когда перестанешь быть тем, кем должен был быть. И начнёшь быть тем, кем стал.       Голос стал мягче – тише, почти человеческий, будто сам Бог на миг опустил гром и молнии, позволив себе говорить не как Творец, а как отец. Свет в ванной дрогнул, отблеск зеркала на миг стал теплее, словно от далёкого солнца.       – Будь благословенен, сын Мой, – произнёс Он, и от этих слов по телу Адама будто прокатилась волна тепла, едва ощутимая, но живая. – Советую действовать осторожно.       Голос чуть потяжелел, приобрёл ту знакомую глубину, в которой звучала древняя сила:       – Ты сильнее многих, Адам, но и ты не всесилен. Противники, что ждут тебя, – не только демоны, но и ошибки прошлого. Ты не сможешь пройти этот путь один. Тебе нужны союзники. Те, кто встанут рядом не из страха, а по убеждению.       Он сделал паузу. Где-то глубоко внутри этой тишины шевельнулось нечто – словно дыхание ветра между словами.       – А чтобы добраться до Евы, – продолжил Бог, – тебе потребуется не только сила рук, но и сила сердец за твоей спиной. И если ты сумеешь пробудить в других ту искру, что Я однажды вложил в тебя – ты не только найдёшь Еву, но и, быть может, спасёшь сам Ад.       – Спасать эту ебаную клоаку? Бать?       Но голос угас, растворяясь в воздухе. Оставался лишь лёгкий трепет света на коже – след благословения, что, как ни странно, не обжигал. Адам молча стоял перед зеркалом. Он усмехнулся – тихо, горько, с той самой ухмылкой, где сарказм прячет всё остальное.       – Союзники, говоришь… – пробормотал он. – В Аду. Ну что ж, батек, попробуем невозможное.       Он провёл рукой по лицу, стряхивая с пальцев золотой отблеск, и медленно вышел из ванной. Впереди ждали Ад и троица дельцов.

***

      – Ну что, принял решение? – протянул Вокс, когда двери пентхауса вновь разошлись, впуская Адама. Его голос звенел, как напряженный провод, а на экране головы мигала широкая ухмылка – та, от которой веяло электричеством и самодовольством одновременно.       Комната выглядела всё так же, но теперь освещение сменилось: неон приглушён, воздух пропитан вечерним жаром Ада, а за панорамными окнами бурлил алый закат, похожий на разлитую кровь. Вельвет, развалившись на диване, скучающе болтала ногой в полосатом чулке, лениво листая ленту на телефоне – свет экрана отражался в её глазах.       – А, вернулся наш блудный первенец, – бросила она, не отрывая взгляда от устройства. – И даже жив. Чудеса случаются.       Адам, не обратив внимания на подколку, прошёл вперёд. Его шаги звучали тяжело, размеренно; подол мантии тянулся за ним, будто след из пепла. Он выглядел уставшим, но в глазах горел тот самый холодный огонь, что никогда не гаснет – смесь усталости, решимости и насмешки над обоими. Он подошёл к дивану, небрежно опустился в кресло напротив Вокса и, переплетая пальцы, сказал спокойно:       – Да. Принял.       Вокс оживился – по экрану пробежали волны, как по воде.       – Вот это уже разговор, – гулко произнёс он, и искры пробежали по антеннам.       – Но, – продолжил Адам, не дав ему разогнаться, – с условиями.       Он произнёс это с лёгкой хрипотцой, но так твёрдо, что даже Вокс приостановился.       – Мне нужна новая личность, – сказал Адам, откинувшись на спинку кресла. – Полностью. Имя, образ, легенда.       На лице Вокса – то есть, на его экране – на миг застыл цифровой сбой.       – Прикрытие?       Адам кивнул, слегка усмехнувшись:       – Именно. Никто не должен знать, что Первый человек тусуется с вашей троицей. Если слухи поползут – не досчитаетесь бизнеса, а я – головы. Так что мне нужен новый облик. Новый я.       Он говорил спокойно, почти буднично, но в каждом слове чувствовался расчёт. Глаза его сверкнули, отражая неон пентхауса.       – Хочу, чтобы никто не смог связать меня с тем, кто «провернул радио». Ни ангелы, ни грешники, ни уж тем более Аластор или ебучий Люцифер, если вдруг один ублюдок вылезет из своей ямы, а другой решит завершить начатое.       Вельвет наконец оторвалась от телефона, лениво приподняла бровь и усмехнулась:       – Хочешь, чтобы мы сделали тебе фейковую личность? Прямо как в наших реалити-шоу?       – Да хоть как в ваших порно-рекламах, – парировал Адам. – Главное – чтобы сработало.       Вокс молчал несколько секунд, и только слабое потрескивание тока наполняло воздух. Ни одного саркастического замечания, ни одной ухмылки – лишь холодная решимость. Такое молчание для Первого человека было громче любого пафоса. Вокс, вместо раздражения, ощутил нечто вроде… уважения. На экране вновь вспыхнул свет, улыбка вернулась.       – Хм... – протянул он, – значит, играем по-взрослому. Новая личность, говоришь? Маска для Адама… звучит как отличный проект.       Он откинулся в кресле, переплёл пальцы.       – И как ты себя видишь, приятель? Герой подпольных шоу? Техно-пророк? Или может, что-то более... демоническое?       Адам ухмыльнулся и наклонился вперёд, глаза вспыхнули отражением красного неона.       – Не важно, кем. Главное – чтобы никто не догадался, кем был.