Сквозь Пламя и Прах

«Истинно, Бог не делает неправды

и Вседержитель не извращает суда.

Кто кроме Его промышляет о земле?

И кто управляет всею вселенною»

– Иов – 34:12-13

***

      Шум поднялся такой, что город словно на миг стал одним сплошным динамиком: сирены, дребезг окон, визги ленты новостей, превращённые в стаю цифровых чаек. Кадры приземления серафима уже крутили на каждом экране, на каждой вывеске; свет от её нисхождения отразился в стекле небоскрёбов – нежный, как рассвет над морем, – и от этого Пентаграмм-сити на секунду показался почти живым. Почти.       Первых накрыла паника. Те, кто привык рычать на любую «власть», мелко взвыли и поползли в подвалы, в щели, под барные стойки и в технологические коридоры: аура Иофиил была слишком большая, слишком «из другого языка». Даже доброжелательность в её свете резала по глазам, как слишком чистая вода – и от этого было страшнее, чем от огня. Вторые, с привычкой комментировать чужую вечность как чужие колготки, сразу перешли на пошлые оценки: «ноги под плащом», «что прячет святая», «куда там руки засунуть» – смешки и свист, которые разлетаются только тогда, когда кажется, что боги не слышат. Третьи – люди бизнеса любой мерзкой породы – уже набрасывали цифры: чей будет эксклюзив, кто первым прилипнет к этой истории, в каком формате это продать, кому заплатить, кого подставить.       Из третьих и была четвёрка «V», что вываливалась из студии 666 News кто как, похожая на разномастную банду, которую судьба связала контрактом и общим интересом. Вельвет, вся как обтянутый лаком клинок, тянула за локоть упирающегося Валентино. Тот шёл боком, как кот перед зеркалом: то рывком тормозил, то наклонялся, ловя свет на линзах, – хотелось рассмотреть серафима прямо сейчас и навсегда, запомнить складки, линии, ритм движений.       – Стоять, фабрика похоти, – шипнула Вельвет, перехватывая Валентино покрепче. – Сегодня не режем длину юбки у серафима, сегодня снимаем её свет. Силуэт. Пластика. Пастель-голд с розовым рефлексом. Понимаешь разницу между «костюм для порно» и «икона эпохи»? Своей порнушкой можешь заняться потом.       – Я понимаю разницу между «икона» и «снято», детка, – лениво облизнулся Вал. – Но ты недооцениваешь рынок «святое, но можно». Закрытая ткань – это тизер. Я просто… вдохновляюсь. Плащ – убийца, но закрытость – оскорбление индустрии. Мы добавим… просветов. И оборок.       – Ещё одно «вдохновляюсь» или «и» – и я вдохновлюсь твоей кастрацией в стрим-формате, – сладко улыбнулась Вельвет. – И у меня больше подписчиков.       Вокс не шёл – практически летел вприпрыжку, электрические искры удовольствия пробегали по контуру его силуэта. Паутина экранчиков вокруг него щёлкала и распускалась, как цветы в ускоренной съёмке: графики удержания, всплески поиска, карты тепла по районам – он видел эту волну и шёл ей навстречу с открытым ртом.       – Контент с Небес прямо сюда, в адское пекло! Мы должны успеть! – он на секунду обернулся, чтобы удостовериться, что мир понял, что это именно его праздник.       И среди всей этой четвёрки Адам–Веспер держал ту самую линию, на которой экономят слова. Маска улыбалась своим ледяным «всё под контролем», шаги отмеряли ритм, как метроном; плащ шёл за ним потоком – и никто, кроме него, не слышал, как под этим пластом ткани вздрагивают собственные мысли.       Он знал Иофиил. Не из слухов и не из эфиров. Она – знала его. Свет её – не то, что можно «выключить» взглядом. «Узнает ли?» – всплыла мысль и тут же была утоплена до дна, как пустая бутылка. Не самое страшное. Если спустилась целая серафим – Рай не дышит, Рай действует. Значит, чужая инициатива уже в городе, чужие правила уже в воздухе. А его охуенно гениальный план «Спасти Еву» (которого, если честно, не существовало дальше пары упрямых фраз и привычки не умирать) внезапно оказалась вещью с дедлайном. Медлить нельзя: в такие дни мир сам подсовывает ножи под ноги тем, кто любил паузы.       – Ну охуеть теперь… – пробурчал он себе под нос, не меняя ухмылки на экране, и толкнул плечом дверь наружу.       За дверью пахло перегретым металлом, стёртой резиной и дорогим страхом. Ревел город. Над городом – сиял непрошеный рассвет. И четвёрка «V» уже стекала по ступеням вниз, каждый – к своей добыче. Но пока – только шаги, только скорость, только воздух, в котором сама реальность стояла на цыпочках. Не дальше.       Дроны Вокса сорвались с карнизов, как стайка механических стрижей: линзы щёлк – раскрывшись диафрагмой, гнёзда микрофонов – наружу, глайд-опоры – в режим «тишина». Четыре штуки ушли на общий план – зависнуть над 666 News и поймать золотую дорожку света от серафима; два – в низкий пролёт к толпе, за эмоциями; один – в «клинок» прямо к фасаду Отеля. Вокс даже не смотрел, как они уходят: схема полётов и битрейт уже крутились у него в сетчатке.       – Боты, на съёмку, – коротко отрезал он, потом – своим: – Надеюсь, что мы все прекрасно знаем, что делать, и указаний не требуется. Погнали.       На полуслове он заметил, что Адам–Веспер не двинулся ни на сантиметр – словно вырубленная из чёрного стекла статуя в дверном проёме.       – А ты куда двинешься? – спросил Вокс, вскинув бровь.       Ответа не было пару ударов сердца. Плащ Веспера щёлкнул в воздухе, как занавес.       – Не твоё ебучее дело, телевизор, – лениво бросил он через плечо. – Хочу рассмотреть.       И пошёл – не спеша, но так, что люди сами расступались, не глядя.       На самом деле он мог бы «рассмотреть» всё и с головой утонуть в телеметрии: дроны Вокса и так снимут с каждого ракурса – хоть в поры пера, хоть в спектре. Но что-то тянуло его именно туда, под живой свет, где воздух звенит не через диффузию, а через кожу. И это «что-то» звучало разумно, как оправдание: во-первых, неплохо бы достать образец ангельского оружия – того самого блестящего говна, которым разрубили его и девчонок. Мысль, что ангельская сталь бьёт по ангелам, не отпускала и зудела, как плохо затянувшийся шов. Во-вторых, сейчас охуенно выгодно сунуть нос везде, где не ждут, и делать вид, что ты тут ради картинки. Картинка – лучшая маскировка.       – Валя, – Вельвет развернула Валентино к себе и ткнула пальцем в очки, – руки от света убрал. Сначала тренды, потом трусики. Тренды.       – Сокровище, я уже вижу линейку «Heavencore»: плащ, вырез, сияние «после полуночи»… – мечтательно затянулся Валентино. – Мы сделаем из целомудрия грех. Продажный, прекрасный–       – Ещё раз про «вырез» – и я сделаю вырез тебе, – сладко улыбнулась она. – Поднимай инфлюенсеров, теги через партнёрскую сетку, и чтобы у меня через пять минут были три дропа мерча: «Светлее ада», «Крыло на вырост» и «От взгляда слепит». И без пастушьего порно. Пока.       Адам шагнул в улицу. Город встретил его смесью металла, пыли и мягкого озона – след света был почти слышен, как писк высоких частот. Он снизил яркость маски – чтобы не бликовать в слишком честном сиянии, – проверил ласково скрытую на бедре сталь и щёлкнул пальцем миниатюрный «съёмщик» образцов в наруче: игла вышла и спряталась обратно, будто зевнула. Толпа вокруг гудела, как улей, не узнавая и не желая узнавать – Весперу верили, как рекламе: на автопилоте.       – Идёшь – снимай. Лезешь – улыбайся, – пробормотал он сам себе, настраивая внутренний ритм под городской шум.       Сверху по фасадам стекал небесный блеск; где-то далеко, за домами, свет играл на кромке Отеля, режа его архитектуру на строгие пластины. Веспер нырнул в поток тел, оставляя позади клокотание Воксовых приказов и Вельветины острые ремарки. Он шёл быстро, не оглядываясь, умело скользя там, где чужие плечи образовывали временные коридоры. Пара демонов обернулась на плащ – и тут же забыла, потому что над ними пропищала дрон-«стрекоза» и выплюнула баннер «СМОТРИ ПРЯМО СЕЙЧАС».       На секунду весь квартал вспыхнул отражениями – словно кто-то положил на город новый слой лака. Адам поднял взгляд: высоко над крышами свет серафима дрожал, как струна, которой достаточно дотронуться – и она срежет тишину. Он чуть наклонил голову, прикидывая траекторию, где лучше «случайно» оказаться рядом с теми, кто носит небесное железо.       – Ну, пошли, – сказал он уже совсем тихо, будто договаривался со своими шагами.       Он завернул в переулок. Крылья вспыхнули ровно на один рывок – красный разрез воздуха, срыв перьев, запах чего-то горелого. Он взлетел, как нож на пружине, поймал край парапета и уже складывал крылья обратно, будто прятал оружие после короткой, но убедительной демонстрации. Дальше – ноги. Дальше – геометрия крыш: кондиционеры как рифы, вентиляционные шахты как чёрные колодцы, между ними – тропы для тех, кто умеет не смотреть вниз.       Он шёл прыжками, экономя дыхание и мысль. Плащ играл ему стабилизатором, ровно подрезая воздух на приземлениях; подошвы чиркали по мокрой жестянке, по хрусту случайного стекла. Время от времени путь пересекали «местные красоты»: парочка, которая выбрала край света вместо постели, – короткий взгляд, нервный смешок, и снова шёпот и тела; парень с замутнёнными глазами, скрючившийся у тёплой трубы; трое, что делили пакетик, обернулись на него – и тут же забыли, когда маска лениво показала им пустую, вежливую улыбку. Он не тормозил. Мир был декорацией, цель – маршрутом.       Внизу, далеко, вода гудела голосами – там, где серафим разговаривает с отбросами. Он видел эту чашу из световых брызг между домами и держал дистанцию: близко, чтобы «понять руками», далеко, чтобы не попасть в зону, где свет перевешивает здравый смысл. Ветер принёс обрывки чужих реплик, смех, сдавленные возгласы – калейдоскоп реакции. Он, не меняя темпа, выбрал крышу с правильным углом на площадку у входа, опустился на одно колено у борта и положил ладонь на тёплый камень – успокоить мышцы, синхронизировать дыхание.       Счёт пошёл на внутреннем метрономе. Он слушал и смотрел: на прилипал у карнизов, на «слепые» зоны прожекторов, на тех, кто шныряет туда-сюда с лицами интереса, и на блеск небесного света – оно светится иначе, чем любой адский хром. План пружинил под кожей: сначала – наблюдение, потом – момент, и уже после – присосаться к движухе, когда разговоры спадут и траектории станут предсказуемыми.       Он остался неподвижным силуэтом на кромке мира, с белым светом на ресницах маски и городом, бурлящим ниже, – как нож, который уже нашёл линию реза, но ещё не тронул ткань.

***

      После последнего Истребления дни в Отеле потекли удивительно спокойно – насколько это слово вообще совместимо с Пентаграмм-сити. Здание было восстановлено и стало во много раз грандиознее чем было. Вот за что можно было поблагодарить Адама, так это за то, что старое здание было почти полностью разрушено.       Постояльцы отпаивали друг друга, спорили, мирились, тусили в лаундже: кто-то наверстывал сон, кто-то – долги в покере у Хаска, кто-то проводил терапию “болтовнёй” с Чарли, сидя на ступенях у сцены.       Чарли, одна не позволившая себе расслабиться, разложила на столе цветные планы: маршрут заселения, скрипт приветствия, таблицу «триггеры – реакции персонала». Рядом с ней, как тень – и как щит, – сидела Вегги: проверяла списки, резервные выходы, график дежурств и складывала в ящик метательные ножи «на всякий». Ниффти за утро вылизала лобби до зеркального блеска, перемыла посуду, простерилизовала дверные ручки и настойчиво просилась «ещё чуть-чуть – и занавесочки отпарю», за что была временно усажена возле Вегги «остыть».       Хаск, зевая в три погибели, ругался на поставщиков, протирал бутылки, переписал меню на доске мелом и изобрёл новый коктейль «Отбой экзорциста– чисто ради случая. Энджел Даст под музыку гонял репризу, менял перья, спорил со светотехникой, выбирая между «скандально» и «слишком скандально». Даже Аластор притих – время от времени проплывал через коридоры с улыбкой и старым джазом на тихой громкости, проверяя, не лезут ли чьи-то тени из углов. И благо временно не возмущался на наличие телевизора.       Сегодня было не до мира: Отель готовился к открытию – и все понимали, что толпы полезут, как мухи на сахар. Чарли прогнала мини-репетицию речи; Вегги обошла периметр, отметила «слепые» камеры и точки скопления; Ниффти, дрожа всем телом от неизрасходованной энергии, выпросила у Чарли «хотя бы плинтусики» и получила строгий взгляд; Хаск резал лёд «под аншлаг», постоянно на что-то ворча; Энджел до полузеркала клеил стразы на микрофон; Аластор включил «тестовую трансляцию» – и весь зал на секунду завернулся в винтажный хруст эфира.       Вегги, заняв короткую паузу, опустилась в кресло перед телевизором и без интереса щелкнула пультом. Каналы скакали, как блохастые – пока экран не дернулся на 666 News. Переключить – и забыть – было бы логично, но её зацепило: в кадре высокий мужчина в строгом чёрном, с маской, слишком уж знакомой формой. Слишком похожей на экзорцистские.       «Показушник, дешёвка на хайпе», – подумала Вегги, всё равно не отводя взгляд. Что-то в посадке плеч, в паузах между фразами, в холодной линии «улыбки» по экрану маски – зудело неправильностью.       Ниффти в её руках подрагивала, как заведённая пружинка: «Можно я хотя бы шторки? Ну хотя бы один стежочек? Ну хотя бы–» – «Сиди», – отрезала Вегги и снова уставилась в экран.       Мир мигнул белым. Ослепительный свет ударил в окна так, что тени в лобби сжались в тонкие нити, и тут же эфир задёргался и сменился: картинка рванула на уличный план, на приближающееся – большое, живое, невозможное.              – Какого… – Вегги протёрла свой глаз; зрачок распахнулся, как дверца сейфа, от ужаса того, что показал прямой эфир.       Стук был не громким – скорее чётким, как палец по стеклу бокала. Но в нём что-то резонировало со всем зданием: по витражам пробежали прозрачные волны, люстры на миг каркнули подвесками, а ковёр у порога лёг чуть плотнее, будто выпрямился. Чарли, с той самой широкой улыбкой, что держит и себя, и весь зал, вдохнула поглубже, подтянула лацканы, поймала взгляд Вегги – короткий кивок «я рядом» – и распахнула двери:       – Добро пожаловать в Отель Хазбин…       – Нет нужды, дитя, – голос был тёплым и ясным, лишённым и приказа, и извинения. – Я знаю, куда пришла. Но благодарю за гостеприимство.       На пороге стояла Иофиил. Свет вокруг неё не ослеплял – он, как послушный плащ, стоял чуть позади, тонкой каймой, чтобы не резать глаза тем, кто внутри. Плечи – в гладких пластинах, словно металл сам выбрал стать тканью; по кромкам – узкий рельеф перьев. Крылья сложены высоким веером, перья чистые, сухие, без спектакля. Лицо – спокойное, «утро после бури»; взгляд – прямой, но мягкий, как ладонь, положенная поверх лезвия, чтобы оно не резало.       – Э-э… конечно, – Чарли чуть сбилась на вдохе, но удержала тон. – Тогда… добро пожаловать всё равно. Мы… рады гостям, – и уже тише, не скрывая трепета: — Я Чарли.       – Знаю, Принцесса, — кивнула Иофиил. — И знаю, что ваш Отель пережил тяжёлые дни. Я пришла не для битвы. Меня звать Иофиил.       Вегги на полкорпуса шагнула вперёд, оставаясь плечом у Чарли. Движение – выверенное, из тех, которым учат не в подворотне, а на плацу. Правая нога – полшага назад, корпус – закрыт, дыхание – на счёт. Её тело помнило строевые и инструктажи; а разум – что это серафим. Она считалась одной из добрейших и любящих в своем чине, но существам такого уровня и ранга доверия почти никогда не было много.       – Тогда погаси прожектор, ладно? – без улыбки сказала Вегги. – У нас тут ковёр не любит выгорание.       На краю крыла свет послушно «пригнулся». Воздух сразу стал плотнее и теплее, запах ванили и полироли вернулся из-под белого свечения.              – Так лучше? – спросила Иофиил.       – Намного, – буркнул из-за стойки Хаск, не поднимая глаз, но доставая дополнительный бокал. – Травяной чай? «Безгрешный лонг-айленд» закончился.       – Нет, спасибо, – вежливо отказалась серафим. Она бы рада была попробовать, но прекрасно помнила возмущения Адама о том, что «напитки внизу как разбавленная моча».       Где-то у сцены зашуршали перья – Энджел Даст прикусил губу, разглядывая гостью слишком пристально. Ниффти уже дёрнулась «поприветствовать красиво», но Вегги удержала её плечом и – почти незаметно – проверила ремень на бедре: под длинными лежало сложенное, сегментированное древко, ангельское копьё, которое в руках смертных выглядит как послушная трость. Метки ковки тихо отозвались на близость света.       В этот миг взгляд Иофиил на долю секунды скользнул ниже. Она ничего не сказала – только пальцы её переплелись чуть туже, как у того, кто узнал работу небесных мастерских по мелькнувшему отливу. Её глаза отметили: «копьё» – и пошли дальше. Не вопрос. Не упрёк. Заметка в тишине.       – Проходите, – сказала Чарли, отступая в сторону и раскрывая ладонью зал. – Если вы правда… как гость. Мы открыты. Почти официально.       – Как гость, – подтвердила Иофиил. – И как свидетель. Я прошу права на разговор. На правду – насколько вы готовы её выдержать.       Из глубины зала, радиопомехой, вкрадчиво возник смех – и вместе с ним тень Аластора, как всегда, появилась «из эфира».       – Какое редкое счастье, мадам, – протянул он, склоняя голову. – Гость настолько светлый, что сам несёт с собой софиты. Позвольте предложить вам… – короткая пауза, откуда выскочил джингл приветствия, – уютное место и чашку того, что здесь считается приличием?       – Благодарю, – спокойно ответила Иофиил. – И прошу прощения, если моя аура причинит дискомфорт. Я постараюсь держать её в узде.       – Мы держали и похуже, – сквозь зубы заметила Вегги, не отводя взгляда. Правой ладонью она всё ещё чувствовала знакомый холодок вдоль ребристого сегмента под волосами– ангельская сталь всегда узнаёт своих. – Но правила у нас общие: без скрытых клинков, без угроз, без «случайных» взмахов крыльев.       – Приму ваши правила, – кивнула серафим. И вновь ни тени вопроса насчёт оружия у Вегги: только внимательность того, кто видит – и выбирает не давить.       Чарли глубоко вдохнула ещё раз – и улыбка на миг стала не «фирменной», а настоящей, уязвимой.       – Тогда… садитесь. И скажите, – она чуть опустила голос, – зачем вы на самом деле здесь? Из-за Отеля? Из-за меня? Или из-за того, что произошло в день Истребления?       Иофиил шагнула внутрь. По полу, от её стоп, тонкой волной разошлась почти неощутимая вибрация – старые узоры на стенах едва вспыхнули и тут же успокоились, признавая чужую силу «аккуратной». Свет остался за порогом тонким венчиком.       – Я здесь из-за надежды, – сказала она. – И из-за долга. Вашего – перед теми, кого вы зовёте грешниками. И моего – перед Тем, Кто не желает смерти грешника. Я хочу услышать вашу правду об «искуплении». И предложить свою.       Вегги на мгновение прижала ладонь к спинке кресла – «я рядом» – и кивнула Чарли. Положение корпуса, угол плеч, тон голоса – всё выдавало бывшего экзорциста, который знает, как разговаривать с теми, кто приходит сверху: без суеты, без унижения и без страха.       – Тогда давайте говорить, – мягко сказала Чарли, показывая на несколько кресел. – По правилам дома. С уважением.       И трое – Принцесса, её страж и пришедшая с Небес – двинулись к креслам, а зал, будто затаив дыхание, послушно сменил музыку на едва слышный, не мешающий разговору джаз. Где-то за витражами белый свет задержался на секунду на карнизе – как метка – и растворился в городском неоне.       – Ещё раз благодарю за тёплый приём, – мягко повторила Иофиил, – но, принцесса, вашего Отца – и моего брата, Люцифера, – поблизости не видно. И я надеюсь, его сегодня здесь нет.       – О, нет-нет, не беспокойтесь, он… эм… занят своими важными делами. Погодите, брат?       – Да. Мы называем друг друга братьями и сёстрами – так устроен наш чин. Это не «кровь», а родство служения и огня. Когда Сера пишет извещения «братьям и сёстрам», она пишет нам – всему хору, а не семье в человеческом смысле, – Иофиил едва заметно улыбнулась.       Вегги коротко качнула подбородком: в учебниках экзорцистов это проходило одной строкой, но слышать это из уст самой серафим было странно спокойно и… убедительно. Пальцы у неё чуть расслабились на спинке кресла.       – Я думала, что только Сера – серафим… ну и Эмили, – неуверенно сказала Чарли. – Да и в «Истории Ада», которую папа с мамой написали, про это ничего нет.       – Ваши книги – о вас и о нём, – спокойно ответила Иофиил. – Они не обязаны знать всё о нас. Сера – да, губернатор, она ведёт управление Небес и «победителями», устраивает им быт и досуг, курирует Истребления. Эмили – тоже из нашего хора, только её путь – милость и надежда, потому вы слышите о ней чаще других. Но мы не двое и не трое. Мы – чин. И мы помним друг друга.       Чарли растерянно кивнула, взгляд скользнул к витражам – будто ответы прятались за стеклом, – а потом резко вернулся к гостье, с лёгкой обидой в голосе:       – Погодите… вы знаете про Истребления? – Иофиил едва заметно кивнула. – И вы позволяете им происходить? Но… грешники – это ведь тоже человеческие души, как и те, что в Раю.       – Вопрос Истреблений не в моей компетенции, принцесса, об этом вам лучше поговорить с сестрой Серой или Гавриил, – мягко ответила Иофиил. – Но своё мнение я скажу. Истребления – жестоки, однако из видимых нам сейчас – самое справедливое решение. Божья справедливость не обязана быть мягкой; она бывает суровой, даже болезненной. Но остаётся справедливостью.       – Справедливость – это убивать детей? – резко врезалась Вегги. Пальцы у неё побелели на спинке кресла; под плащом тихо звякнули сегменты копья. В памяти вспыхнула Лют – рвущая крылья, игла боли в глазнице.       Иофиил перевела на неё тёплый, внимательный взгляд:       – Ты – бывший экзорцист, верно? Невинные в Ад не попадают; ты это знаешь. Если ребёнок оказался здесь – значит, грех уже случился. И всё же… справедливость не равна мести. Я не пришла оправдывать чью-то жестокость – я признаю тяжесть решения.       – Ладно, – Чарли шагнула между ними, гасив нарастающее напряжение. – Обсудим Истребления потом. Сейчас – искупление. Так?       – Именно так, дитя, – сказала Иофиил так тепло, что Чарли на миг смутилась: это звучало не как реплика высшего ангела, а как голос женщины, которая умеет держать за руку.       – Ну… так вот, – Чарли заново собрала мысль. – Наш план – в дружбе, взаимопомощи и много-много игр! И еще никакого алкоголя, наркотиков и сигарет. Ну и нам нужно больше позитива и счастья! Как известно, в каждом демоне есть радуга. Но у нас пока не было по-настоящему успешных примеров… Мы идём к…       – Прости, что перебиваю, Принцесса, – мягко и без нажима сказала Иофиил. – Но успешный пример у вас есть.       – Да? – Чарли прямо подалась вперёд.       – Да, – кивнула серафим. – Сэр Пентиус. Он – в Раю.       Воздух в лобби будто щёлкнул. Ниффти ахнула так, будто проглотила светляка, прижимая ладони к щёкам. Хаск дернул ухом, рюмка в пальцах звякнула о стойку. Энджел присвистнул с полуулыбкой: «Да ну нафиг…» – и осёкся под взглядом Вегги. Аластор на долю секунды улыбнулся иначе – без радиошума, сухо, – и сразу вернул себе нарисованную любезность.       – Как? – в голосе Чарли прозвенела надежда, от которой греются окна. – Но ведь… мы думали, что Адам его уничтожил лучом света…       – Это действительно произошло, – спокойно подтвердила Иофиил. – Он погиб в Аду во время вашей битвы с Первым Человеком. Мы до конца не уверены, как именно это случилось, но на пределе – когда всё, что было им отработано покаянием, сошлось с жертвой во спасение своих близких. Сейчас он в Раю, среди «победителей».       – «Победители»… – переспросила Чарли шёпотом, будто пробовала слово на вкус.       – Праведники, – мягко уточнила она. – Скажем так. И ещё: он передавал всем вам привет и просил вручить письмо кому-то по имени «Черри Бомб». – Иофиил призвала в короткой вспышке света сложенный лист и протянула Чарли.       Чарли бережно приняла послание, пальцами погладила сгибы – на бумаге тонко пахло маслом и чем-то травяным – и метнула взгляд на Энджела:       – Передадим Черри. Сегодня.       – Искупление – не красивое слово, а работа, – продолжила Иофиил. – Настоящее чудо – когда оно подтверждено делами. Небеса желают идти в этом направлении: исправлять грешников и доводить их души до Рая. Я пришла, чтобы донести эту весть.       – Только донести? – осторожно спросила Чарли. – Мы… не будем работать вместе?       – Неправильно выразилась, – кивнула серафим. – Я готова работать с вами над искуплением. Но это начнётся после заключения нового Договора между Раем и Адом. Люцифер, полагаю, сейчас и занят подготовкой к переговорам. А сперва меня послали по другому делу. Я должна вернуть тела Адама и прочих павших экзорцистов. С ними обошлись достойно?       – Ну… – Чарли заметно побледнела. – С этим может быть проблема…       – Какая? – голос Иофиил оставался ровным. – Насколько нам известно, ангельские тела не подвержены тлению.       – Дело не в тлении, – сухо сказала Вегги, встретив взгляд серафима не мигая. – Их забрали наши союзники-каннибалы. Вероятно… там мало что осталось.       Тишина мгновенно упала на зал. Лёгкое сияние вокруг Иофиил будто приглушилось, как если бы кто-то накрыл лампу ладонью. Нежность из её черт не ушла – но поверх легла тень.       – Понимаю, – сказала она наконец. – И всё же прошу вас понять меня. Для нас тела ангелов – не просто «останки». Это знамение служения и печать клятвы. Они подлежат возвращению – даже если это пепел, даже если это фрагменты. Всё, что можно собрать и вернуть. Если они не вернутся, то Небеса пошлют вместо меня уже Гавриил, а моя младшая сестра не любит говорить.       Вегги едва заметно вздрогнула. Имя легло на воздух, как клинок на наковальню. Она знала Гавриил лучше других: та слишком часто наведывалась к Адаму «в любое возможное время» – громко, со смехом, не всегда по делу, но всегда с музыкой. Они разделяли с Первым человеком удивительно близкий вайб, а потом сомневаться в воинственной настроенности серафима не приходилось.       – Мы… вернём, – твёрдо сказала Чарли, поймав этот миг и шагнув между тенью и светом. – Всё, что сможем найти. Без кровопролития, если это в наших силах.       – Это – всё, чего я прошу, – кивнула Иофиил, а свет вокруг неё стал ещё тише, будто свеча, прикрытая ладонью. – Я останусь до полуночи. Помогу тем, чем могу. Но прошу поторопиться.       Чарли тихо посмотрел на Аластора, прося у того помощи. Придется иметь дело с Рози… снова. А лучшего грешника в качестве посредника кроме как радиодемона и не придумаешь.

***

      Веспер, перемахнув через ещё одну крышу, наконец притормозил. Под ботинками – горячий гравий, хрустящий как сахар; над головой – свет, упрямо не желающий быть адским. Отель лежал впереди ясным, колким пятном – одновременно прицел и адрес, в котором его не ждут. На фасаде дрожал белый обвод – тихая подпись гостьи, а у дверей тени шевельнулись и вытянулись в знакомые силуэты.       Он увидел, как Чарли вышла не одна: рядом с ней скользнуло тонкое, улыбчивое эхо эфира – блядский Аластор – и пара двинулась вдоль квартала, в сторону, где город пахнет железом, костью и дымом – туда, где каннибалы торгуют трофеями, слоганами и совестью. Веспер чуть подался вперёд, как стрелок к щели прицела. Плащ подтянул линию, ветер пригладил полы. Маска щёлкнула пикселями и разложила на лице старую ухмылку – с леденцом и лезвием внутри.       Походу Небеса пришли за своими.       И он тоже.       Адам цокнул языком – коротко, презрительно – и рванул по крышам следом. Пружинистый бег, прыжок через ржавую вентиляцию, перекат по гравию – и дальше, дальше, пока Отель не остался позади сверкающей отметкой.