Неделя в Киото

      По ней было видно: что-то между станциями Тофукуджи и Шичиджо произойдёт. Непременно и обязательно.       Бесповоротно.       Она как надвигающееся цунами, еë видно издалека. Да, волна, одна из многих, седьмая, тихая, приземистая, но ты чувствуешь: это не так. Она не одна из многих. Не потому, что иностранка. Иностранцев в Киото много: французы, немцы, англичане, китайцы, корейцы, перечислять можно бесконечно. Но никто не выглядит как она: напряжённо своим духом.       Я чувствую это, и будто бы никто, кроме меня, не ощущает, как она сжимает челюсти, как её глаза искрятся от очередного мощного всплеска смеха в конце поезда.       Ещё одни иностранцы.       Не все ведут себя тихо в метро. Даже японцы, но никто не позволяет себе кричать на весь вагон.       Японцы осуждают по себя, смотрят одними глазами, а душой думают: вот бы кто сделал это за меня. И я знаю, она это сделает.       Лёгкая тряска, смех как взрыв, и цунами обрушивается. Девушка сдёргивает руку с поручня и движется к иностранцам.       — Hey! — рявкает она не тише весёлой компании. — Shut the fuck up!       Да, так и говорит. Всем известно, что английское «fuck» только об одном, и она использовала именно его. Не боится, что ей ответят? На помощь ей придут, но до этого?..       Компания только раскрывает глаза, да больше ничего сказать не может, а цунами уже обрушилось на берег, начало поедать песок, гамаки, полотенца, пляжные зонты.       — Calm down… — говорит ей примирительно парень и тянет к ней руку.       Но разве цунами даст себя тронуть?       Она ударяет его.       — Офигел, что ли? — отвечает она. По-русски.       И словно в одно мгновение мне становится понятно, почему она ничего не боится.       Разве русские бояться?       — Веди себя нормально! Тут плакаты повсюду, что свою хлеборезку закрытой держать надо! — Цунами надвигается дальше и кипит. Кипит от души.       Парень из компании сразу меняется, как слышит её родную речь, бурчит что-то, а она ухмыляется:       — Ну я-то тебя понимаю. — И она никуда не отходит, так и стоит, следит, чтобы ничего компания не сказала.       Иностранка скалит зубы, а русской всё равно:       — Укуси ещё. Мы русские и так бешенные, бояться нечего.       На Шичиджо компания спешит выйти, а русская, скрестив руки и натужно выдохнув, прижимается к двери.       Мне хочется ей сказать, что не стоит, вдруг кто-то откроет дверь, но решил, что трогать её не стоит.       Никто не решается её трогать, как и говорить спасибо за то, что она принесла тишину.       Цунами смыло всё плохое. Но и хорошее тоже.       В поезде стоит кирпичная напряжённость, которую никто не думает нарушать, будто «сумасшедшая» русская может подойти к ним. Никто этого не хотел. Даже я.       Выхожу вместе с ней на Киёмидзу-Годжо и замечаю, что она не торопиться к выходу. Встаёт у стенки и достаёт телефон. Проверяет путь, а потом осматривается, подняв голову.       Разбирает японские и английские названия, а среди них нет номера выхода.       В этот момент она не кажется «бешенной русской», она не похожа на разрушающее цунами, от которого не убежать, она похожа на слабый ручей, который не может протечь под скалой.       Щурится, плутает по станции маленькими шагами, ни у кого ничего не спрашивает.       Лишь секунда на размышление, на вспоминание слов.       — Вам… нужна помощь? — спрашиваю я со своим ужасным русским, а девушка только оборачивается, хлопает глазами как заводная кукла. Не поняла. Ну конечно она не поняла! — Э-э… you… you need help? — В бой вступает менее ужасный английский.       — Ты… ты же по-русски сначала сказал? — удивляется она. Приятно удивляется. Я вижу это в её серых глазах, которые искренне рады, что нашли понимание. — Мне нужна помощь, правда! — растягивает слова она. — Мне надо выйти, но я не понимаю где. — Она показывает мне телефон и внимательно смотрит. — Ты… ты меня понимаешь?       — Да, — отвечаю ей на русском. — Куда вам надо?       — В храм… чего-то. — Она показывает на Google-картах на врата Киёмидзу-дэра. — Мне говорили чего, но я забыла. — Девушка жмёт плечами. — Мне кажется, в Японии все храмы чему-то посвящены, только попробуй запомнить.       — Это храм воды, — отвечаю я, — в названии «мидзу» означает вода.       — О, я поняла! — с интересом читает она слова на русском. — А «киё»?       — Чистая. Киёмидзу-дэра означает «храм чистой воды».       — И там ещё водопад есть, да? Поэтому так называется?       — Да.       Ей очень нравится то, что она слышит. Похоже, языкового барьера нет, хоть я давно не практиковал русский. Я никогда не думал, что заговорю с русским человеком и буду объяснять ему название храма.       — Выйти можно через четвёртый выход, здесь. — Я показываю на карту, куда ей нужно идти. — Я вас провожу.       — Спасибо! — Она складывает руки, и вместе мы идём к выходу. — А я думала, мне следующего поезде ждать придётся, — облегчённо говорит она.       — Почему?       — Так я такую сцену устроила, навряд ли бы кто-то решился мне помочь, — и тут же смеётся. — Не, я понимаю. Мира войной не достигают, а я пришла и давай орать, чтобы были тихими. — Значит, она заметила, что я там был? — Но по-другому такие люди не понимают. Говоришь им раз вежливо, два вежливо, а они не перестают. Нет уж, лучше наору, а они заткнутся. Не то чтобы это меня сделает сильно лучше. Может быть, даже хуже, ну и пусть. Зато они замолчали.       Пока она говорит, а я веду её к выходу, то всё киваю и угукаю. Ей было важно выговориться.       Как любой русский, которого мне доводилось видеть, она разговаривает быстро и без воздуха.       На улице нас встречает прохладный ветерок, а девушка довольно потягивается как кошка.       — Спасибо тебе! — Она быстро заглядывает в телефон, настраивается и уточняет у меня: — Идти вот туда?       — Да, туда.       — Ну супер вообще. Спасибо, м… Меня Аня зовут, это так, на всякий.       — Казухи.       — А это имя или фамилия? А то меня предупреждали, что неуважительно с японцами сразу по имени.       Но она сразу начала с «ты». Возможно, это ей не казалось большой проблемой.       — Это имя. Я знаю, что русские люди по фамилиям друг друга не называют.       — Ну-у, — Аня сдвинула брови и закрыла глаза, — называют, но по особенным случаям.       До этих тонкостей я не доучился, но… имя у неё приятное.       Аня.       А. Ня.       Сладкое как персик. Так и хочется ещё раз произнести вслух, так и хочется… немного ещё провести вместе с этим затихшим цунами, понять, что у него на уме.       Аня тоже не спешит идти, осматривается, и я первым предлагаю:       — Аня, хочешь провожу тебя?       — До храма?       — И в храм.       Она сияет, как золото на солнце.       — Было бы супер!       Мы идём по неплотной улице, сопровождают нас спокойные машины. Аня оглядывается по сторонам и делает фотографии. Останавливается у каждой лавочки, чей дизайн выполнен на традиционный манер, а потом извиняется.       — Тебе здесь нравится, Аня?       — Ага, так классно. Ощущения не такие, как на западе. Всё такое… одухотворённое! И хочется всё запечатлеть, чтобы ничего не забыть. Не сделал фотку, считай, что не был. А ты, Казухи, отсюда родом?       — Да.       — Наверное, круто жить в культурной столице?       — Там, где я живу, совсем не так.       — То есть? — Аня по привычке хлопает глазами.       — Центр более развит, одна часть окраин полна таких храмов, — я указываю вперёд, — а другая часть — район… э-э, — не знаю даже, как сказать, — там живут люди. Там нет такого.       — А, спальный район там?       — Да, спальный, — повторяю её слово и делаю себе заметку это слово запомнить. — Там обычно.       — А храмы только на окраинах, получается?       Я мотаю головой.       — С таким размахом, как Киёмидзу — да, обычные храмы находятся по всему городу.       — Даже так, — Аня задумывается и снова сводит брови, — получается, культура всё равно везде есть?       — Есть, да.       Ответ ей нравится. Она улыбается и снова находит кадр для себя. То магазин, то вывеска, то дерево начинающей цвести сакуры. Она делает несколько снимков, а потом встаёт на носочки и тянется к розовому цветку. Вдыхает упоительно его запах и довольствуется им.       — Такие хорошие. — Анины пальцы с уважением поглаживают лепестки сакуры, не рвут, не дерут, не забирают себе. Только касаются и чувствуют, а я позволяю себе мгновение, чтобы ещё раз посмотреть на Аню, в её серые глаза — отражение пасмурного неба в воде.       Она почти с меня ростом, у неё свежее каре, одета стильно. Не по-японски стильно, по-западному. Она отличается не только бледностью кожи, разрезом глаз, вся она ощущается иначе, чем человек с востока.       Губы у неё красивой, фактурной формы, и они складываются в моё имя:       — Казухи, пойдём? А то я залипла, так красиво.       Постепенно дорога сужается, наполняется людьми, появляются регулировщики движения, которые указывают, куда и кому идти. По первости Аня теряется, но я зову её, и она следует за мной.       Теперь дорога — это маленькая колея, в которой двум людям не развернуться. Справа магазины, слева дорога и люди, которые спускаются от храма. Я оборачиваюсь, проверяю, в порядке ли Аня.       Она идёт за мной, но теперь на её лице нет никакого удовольствия, она скрестила руки, уворачивается от каждого человека и злится. Злится, когда её задевают.       Мне хочется взять её ладонь и вытянуть на дорогу, чтобы люди нас не сжимали, но Аня молчит, ничего не говорит.       Цунами не собирается выбираться на берег, оно даже не собирается стать мощной волной, которая будет разрушать.       — Аня, ещё немного, — говорю, чтобы подбодрить её, но понимаю, что делаю я это рано, ведь перед Киёмидзу-дэра нас ожидает одна из самых плотных торговых улиц, которые только можно встретить. — Если тебе будет проще… — Я без задних мыслей протягиваю ей руку, и она берётся за неё.       Холодная, чуть влажная и с очень крепкой хваткой.       Автомобильная дорога заканчивается и остаётся только пешеходная. Аня отпускает меня и недовольно смотрит на шествующую толпу, а потом фотографирует её.       — Не любишь? — спрашиваю я. — Людей?       — Людей люблю, — она склоняет голову, — не люблю, когда их так много, когда они толкаются, пихаются и не извиняются.       — Нам ещё наверх.       — Я это понимаю… — жалостливо говорит она и делает глубокий вдох.       Толпа нас забирает себе. Мы держимся вместе, поднимаемся в гору, по сторонам сувениры, еда, одежда и много-много-много туристов, которые приехали, чтобы посмотреть на Храм чистой воды.       — Я вчера была в Золотом храме, — докладывает Аня, — и вот ситуация такая же! Просто ужас! — негодует она, потому что знает, её не поймут, а те, кто поймут, наверное, проигнорируют. — Такая толпа, что не проломиться. Ну сфотался, так отойди, дай другим сделать снимок, но не-е-ет. Хоть я и сделала, но флёр такой себе остался… У меня, знаешь, наверное, самое недовольное лицо во всей Японии. — Она корчит гримасу, а я смеюсь её шутке.       — Я думаю, твоё лицо достойно Бога, который будет охранять храм.       — Да, от всех этих туристов! Хотя о чём я? Сама будто не турист, да? Чем я лучше? Но я же нормально себя веду, не ору, не жру где не надо… Ух, как они бесят!       Толпа, на радость Ани, движется быстро, и мы выходим на площадь к красно-зелёным воротам Нио. Людей не меньше, но они разбредаются по периметру.       Аня снова вдыхает полной грудью.       — Ну что ж, Казухи? Погнали? — Она подмигивает мне и достаёт телефон, фотографирует ворота. Кивает мне на них, и мы идём к ступеням, где нас встречает пара комаину.       Аня не оставляет статуи без внимания.       — А кто это такие?       Я стал гидом, который может ответить на любой вопрос.       — Комаину. Собака и лев. Хранитель храма.       — Какой необычный, пёсо-лев, — Аня ходит вокруг, а потом быстро пускает взгляд в толпу и пробует дотянуться рукой до статуи. Касается лишь на мгновение и отступает.       Боится, что за такое её поймают и отчитают.       — Просто сложно не потрогать их… — оправдывается она и вместо комаину трогает его каменную подставку, которая ничего больше, чем камень, не представляет.       Забираемся к воротам, и Аня осматривает толпу, говорит, что никуда не хочет идти, особенно назад. Но я уговариваю её тем, что будут не только хорошие виды, но и интересные сувениры. Верить она мне верит, но толпа — это как злые рыбы в её водах, никак не оставляют её в покое.       Находим небольшую статую с драконами, около которой фотографируются корейцы, а потом Аня обхаживает с двух доступных её сторон. Фотографирует тщательно и много: усики, чешую, глаза, зубастый рот.       — Аня, тебя сфотографировать? — предлагаю я.       — С этими красавцами? — Она показывает большим пальцем на драконов. — Ну давай.       Передаёт мне телефон и встаёт рядом со статуей, руками опирается на деревянное ограждение, встряхивает волосами и смотрит мне в глаза. Не в камеру телефона, а глаза в глаза, на которые падает яркий солнечный свет.       Она рисует на своём лице улыбку, а я без остановки нажимают на значок, чтобы сделать фото. Аня только поднимает голову к дракону, а я уже сделал дополнительных тридцать кадров, которые останется отправить только в мусорку, потому что я смотрю не на экран телефона, а на Аню.       Аню, которая переливается как вода под солнцем.       Только последний кадр удостаивается моего взгляда. Возможно, он и будет самым лучшим.       — Посмотришь, я много сделал. Палец не убрал… — сам оправдываюсь, придумывая глупые причины.       — А я и без пальцев миллион снимков делаю! — поддерживает она меня. — Кто знает, когда ты сделаешь тот самый, да?       Я только киваю, понимаю, что «тот самый» находится прямо здесь и сейчас в отражении моих глаз.       — Так, а дальше туда, да? Куда люди идут?       Аня быстро поняла логику происходящего.       — Там находится пагода.       Всего лишь несколько метров, ступеней, несколько цветущих ветвей сакуры и нам показывается красная пагода в три яруса с высоким шпилем.       Аня обомлевает. Идёт, не отрывая от неё глаз, запинается о ступеньку, хватается за меня, а я её вытягиваю.       — Извини, — быстро шепчет она и возвращает свои глаза традиционному строению. — Это ведь всё из дерева, да? Такой яркое… и красивое. Я слышала, что типа японцы минималисты, но… смотря на это фиг скажешь, что они минималисты. — Аня подбирается вплотную, трогает, что может тронуть, сохраняет своим взглядом маленькие детали: двери, ставни, закрытые окна, пока не встречает маленькую статую Будды.       Она даже вздрагивает, когда пересекается с ним, а потом отходит на шаг. Поднимает голову и говорит себе — как мне кажется — запомни это. Запомни, на фотографиях совсем не то.       Около пагоды Аня стоит десять минут, и только в последнюю она сделала несколько снимков, которыми не была удовлетворена. Я видел это по её лицу.       Мы обходим павильон. Находим ещё одну сакуру, которую облюбовали вниманием, и дорогу к зонам, где совсем нет людей. Потому что смотреть тут толком не на что. Несколько непримечательных зданий, храмовые постройки без свежей покраски, но Ане нравится.       Она улыбается. Восхищается, ходит чуть ли не вприпрыжку, оглядываясь вокруг и не замечая никого, кроме меня.       — Казухи! — зовёт и нужно идти. — Там, походу, ворота обратно наверх? — И вправду, ворота, но там стоит ограждение.       Мы замечаем, как японский гид в чёрном костюм, разговаривающий по-английски, ведёт семью, всё показывает и рассказывает. Он ведёт их к воротам и удивляется преграде, но мы бы были в игре, если бы через неё нельзя было пройти, и, быстро жестикулируя руками, он пропускает семью. Никто не увидит.       — А мы увидели, — хихикает Аня. — Я уж думала, что японцы вообще ничего не нарушают. Вот это разрыв шаблона.       — Бывает, — улыбаюсь. — Пойдём за сувенирами?       Аня хмурит лоб.       — Не хочешь?       — Хочу! Но там столько людей, видел? — Целая река. — Но по-другому мы отсюда и не выберемся, да?       Я только киваю и протягиваю руку.       — На всякий, — взял её слова. — Чтобы не потеряться.       — Да, давай. — Она по-детски улыбается и берёт мои пальцы.       Мы проходим мимо целой груды маленьких Будд, а англичанин говорит: «It’s creepy». Аня так не считает, она только гладит по маленьким головкам маленьких Будд и желает им всего хорошего.       — Предлагаю держаться одной стороны. Товар в лавочках почти одинаковой. Что ты хочешь купить? — спрашиваю я, когда мы приближаемся к спуску.       — Магнит и поесть что-нибудь прикольное. Японское прям. Около Золотого храма я купила чай с чем-то золотым! Я так и не поняла, что это, но выглядит классно.       — А какой чай?       — Вроде назывался солёная слива. По вкусу как бульон, совсем не чай! Но крутой. Ещё и фиолетовый. И с золотом! Ну прям важной персоной себя чувствуешь. О, я ещё в Золотом храме чай брала и пирожное, и там тоже было типа золото. Это классно придумали.       — Который за пятьсот йен?       — Так ты знаешь? Бли-ин, и чем мне удивить киотца, который живёт в Киото?       Я снова смеюсь, а Аня ни капли не обижается.       Мы спускаемся в толпу и заходим сразу в первую сувенирную лавку. Тут множество множеств всего на свете: брелки, магниты, браслеты, серёжки, моти, мондзю, кепки, футболки. Аня загорается рассматриванием мелочей. Тут и Куроми, и Пурин, и Синнаморолл, и Хеллоу Китти. Конечно же, в кимоно, чтобы соответствовать антуражу.       В следующем магазине нам попадается японская одежда, халаты, дзимбей для детишек, сумочки и самое главное — упаковка для вина в стиле кимоно.       — Эта бутылка одета лучше меня, — замечает Аня, на что я веду головой, но она не обращает внимания. Рассматривает, как всё это сделано, как блестит, пестрит, и я даже с ней соглашусь, никакого минимализма тут нет.       Аня проходит испытание толпой, покупает себе брелок с пагодой Киёмидзу и упаковку матчи.       — Для начала дня пойдёт, — говорит она, складывая вещи в небольшой рюкзак.       — Куда ты дальше?       — Я хотела дойти вообще до Серебряного храма. — Аня снова берёт телефон и открывает карту. — Но прежде, чем до него дойти, хотела посетить вот эти вещи. Они же по пути, верно?       Цепочка храмов, которые отмечены значками на Google-картах привлекли внимание Ани, поэтому они их и выбрала.       — Да, по пути, — киваю я. — А откуда ты о Серебряном храме узнала? Обычно все только про Золотой слышали.       — Моя знакомая — лютейшая фанатка Японии — рассказала, — щурится Аня. — Она мне такая: «Они братья-близнецы! Сходишь в один, сходи и во второй. Чтоб не обиделся!»       — О-о, — вырывается как-то само собой.       — Она часто такое говорит. Вот и решила сходить. Но… я разочаровалась уже…       — Почему? Из-за людей?       — Нет, по фоткам увидела, что он не серебряный… А Золотой — золотой! Нечестно! Пиар-ход! Обман!       — Его хотели покрыть серебром, когда построили, но из-за войны не получилось, и так оставили. А Кинкакудзи… он ведь тоже… не первый.       — То есть?       — Первый Кинкакудзи был сожжён в 1950-м году, а сделали его заново только в 2003.       — Так это же совсем недавно!       Я киваю.       — Офигеть. Вот это история. — Анин пыл совсем не утихает. — А из-за чего сгорел? Кто сжёг?       — Хаяси Дзёкан, монах, который проходил обучение. Хотел покончить жизнь самоубийством.       — Блин… — Аня сразу тускнеет. — Вот это история. Целый фильм…       — Есть книга об этом.       — Неудивительно… я бы тоже тогда написала. Да уж.       — Плохая история? — виновато спросил я. — Извини…       — Нет-нет, что ты! — закипешила Аня. — Не ожидала, что всё так серьёзно будет! Сейчас люди просто фоткаться приходят, деньги какие-то мелкие за вход платят, сувениры продают, а там вон такое было… История, конечно, вещь чумовая. Никогда не знаешь, в какие дебри она тебя заведёт.       История… дебри… О своих даже думать не хочется, поэтому я только улыбаюсь и соглашаюсь с Аней.       — Я тебя, наверное, задержала очень? Может… тебе оплатить это время? — Она потянулась за кошельком, что ввергло меня в шок.       — Нет! Не надо! Я сам захотел, да и… — Хочу дальше. Не знаю почему, но хочу. — Я свободен, поэтому могу дальше проводить тебя… чтобы ты не потерялась. Если ты не против. Я не хочу навязываться.       Аня смотрит своими чистыми глазами на меня, губы рисуют знакомое удивление, а глаза видят приятность, и я — я её ощущаю.       — Ты не навязываешься! Но мне всё равно неловко, так что давай… давай зайдём куда-нибудь поесть, и я оплачу? А то какая-то русская тут на японца покусилась! Ну страшно вообще-то!       Нет, с Аней страшно не было, ведь цунами не намеревалось до меня добираться. У него была только одна цель, и оно её поглотило, а все остальные остались нетронутыми.       Я увидел совершенно другую сторону этой воды и понял, какая она переменчивая, какая она уязвимая, сколько пространства ей нужно и что на людей, даже если они не дают ей пространства, она кидаться не будет.       — Давай так, — соглашаюсь я, чтобы Аня не чувствовала себя неловко.       Ей мой ответ понравился.