Критерий разумности - 17

Наставляемая Лин Проснувшись, я некоторое время прихожу в себя, пытаясь осознать свой сон. При этом ощущаю настолько серьезную слабость, что не могу и пошевелиться. От этого состояния опять становится страшно: ведь если я не смогу сделать зарядку, совершить омовение и пойти на завтрак, то получу штрафные баллы, а это означает… Вот тут страх превращается в ужас, и перед глазами становится темно, как будто отключили свет. Я силюсь открыть глаза — и не могу, при этом появляется ощущение кружения, словно я падаю и все не могу упасть. И лишь затем возникают голоса, будто звучащие издали… — Болевой импульс высокой интенсивности, — этот голос звучит как звонкая мелодия среди пустоты. — И было за что? — интересуется другой, отдающийся в голове барабанным боем. — Она отличница, видимо, это и… — голос отдаляется, и я снова остаюсь одна в своем кружении во тьме. Мне это в какой-то момент даже нравится… Куда-то вмиг исчезают все заботы, а вера в разум и правильность происходящего уносит сон. Если наставница, существо априори правильное и знающее, что такое настоящий разум, без причины подвергла меня боли, значит, она сама животное. А еще я вспоминаю руки мужской особи, державшие меня так бережно, что плакать хочется и сейчас. — Без сознания еще, — опять появляется звенящий усталостью голос. — Я… — с огромным трудом открываю глаза, но перед глазами муть. — В сознании, — констатирует все тот же голос неизвестной мне особи. — Около девяти ики ей досталось, могла и не выжить. — Тогда пусть отдыхает, — это, по-моему, третий голос. Я же действительно погружаюсь в сон, но теперь он выглядит совсем другим. В моих снах больше всего искусства врачевания, но бывают и другие занятия. Вот сейчас, например, меня учат… сортировке. Это тоже наука врачевания, на самом деле, но очень страшная ее часть — сейчас я учусь определять, кому можно помочь, кому нужно помогать экстренно, а кому поздно. И от этой науки плачу просто навзрыд. Как продолжение боли физической эта душевная, но наставник неумолим, и я признаю его правоту. Он действительно прав. Экстренным нужно помогать в наипервейшую очередь, а то они умрут, а тем, кого спасти нельзя, — им просто не поможешь, зато пока будешь пытаться, умрут те, кому помочь можно было. Я понимаю это, но мне просто больно. Больно это видеть, больно это ощущать, а наставник меня просто гладит по голове, успокаивая. И сразу же, без перехода, сон меняется. Вот теперь меня действительно врачеванию и уходу за детьми учат. Что им нужно, как правильно расположить, как перевязать, что делать, когда лихорадка… наука очень важная, но материала столько, что голова пухнет. Вслед за теорией следует практика, а потом опять теория, так что к моменту, когда пора просыпаться, я совершенно вымотана. — У тебя есть доброта, которая очень нужна детскому доктору, — отвечает мне наставник на вопрос, почему дети. И я принимаю этот ответ. Открыв глаза, я уже хочу подняться, но вспоминаю только что изученное и замираю, стараясь прощупать себя и понять, насколько все плохо. Тело отвечает с легкой задержкой, что говорит об одном — нервы и мышцы еще не восстановились полностью, а поражение напоминает парализатор, выставленный на боевой импульс. Он может вызвать именно такой эффект, потому что я еще ребенок. Значит, была вероятность действительно не выжить. Это очень плохая новость, потому что говорит о враждебности наставницы. А раз она может быть врагом… — Проснулась, очень хорошо, — женская особь появляется в области зрения. — Не пугаться, тебе надо еще пару дней полежать. — Что слу-случилось? — заикнувшись, спрашиваю я. Мне интересна официальная версия, потому что правду я уже знаю. — Контролирующий вышел из строя, — объясняет мне особь. — Поэтому ты получила разряд. Сейчас ты поешь и опять поспишь. — Хорошо, — киваю я, делая свои выводы. Мне солгали, а один из принципов гласит, что детям врать нельзя, чтобы и они учились быть правдивыми. Но суть совсем не меняется — мне действительно солгали, а это сразу же отрицает любое доверие с моей стороны. Что же, теперь мне все намного яснее, только выходит, что я среди врагов. Получается, нужно притворяться до тех пор, пока не смогу разобраться, кто друг, а кто нет. Мне приносят кашу синего цвета. Это означает, что у нее, во-первых, есть вкус, а во-вторых, что я хорошая особь. То есть не наказание, а действительно лечение. Поблагодарив, аккуратно берусь за ложку. И хотя детей в своем сне я кормила с ложечки, тут совсем не сон и помочь мне никто не спешит. Значит, нужно контролировать свои движения, чтобы рука не слишком дрожала. Сейчас я поем, а затем опять отправлюсь спать. Во сне мне надо спросить, как определить, кто друг, а кто враг, — может быть, наставник знает. Ну или хотя бы хоть что-нибудь подскажет, потому что у меня никаких мыслей на этот счет нет. Вот сейчас я жалею, что рядом нет той мужской особи, что была в моем сне, он бы точно сумел меня защитить. Откуда у меня такие мысли, я не знаю. Может быть, меня обманывают потому, что знают о снах? Нет, тогда бы я не в больничном пункте лежала, а совсем в другом месте, откуда выхода нет. Каша действительно с мягким сладким вкусом, буквально тает на языке, что означает… Да ничего это не означает, на самом деле. Меня ею просто подкупают — теперь-то, после моих снов, я очень хорошо понимаю это. Видимо, от меня потребуется держать рот закрытым. Ну против этого и я не возражаю, потому что отделять друзей от врагов еще не умею, а враги легко могут меня убить. Может ли так быть, что разумные оказались порабощены животными и теперь растут в таком месте… А потом нас используют, скажем, в пищу, ведь животные любят мясо. Но если это так, то нам не могут говорить правду о животных, да и о положении вещей. Надо постараться во сне поговорить с наставником на эту тему, ведь я не хочу умирать. Ни от боли, ни в зубах животного… Я хочу жить как можно дольше и все для этого сделаю. Поэтому доедаю и, утрируя свое состояние, откидываюсь на подушку. Тарелку забирают, а мне желают хорошего отдыха. Странно, что никак не лечат. Я просто лежу. Нет ни медикаментов, как во сне, ни массажа, при таком состоянии желательного, ничего нет. Получается, что не лечат никак, то есть ждут — или выкарабкаюсь сама, или нет. Это очень подозрительно, ведь тогда ситуация идет вразрез с тезисом о том, что дети очень важны. Надо поговорить с наставником во сне. Наставляемый Вик Проснувшись, ощущаю мимолетную боль в руке. Ощупываю ее, сразу же обнаружив что-то небольшое под кожей. На капсулу с ядом не похоже — слишком маленькое и слишком близко к верхнему слою. Значит, это маяк, что учитывать, конечно, надо, а пока пора отправляться по привычному пути — зарядка, омовение, завтрак. Размышлять при этом мне никто не запрещает. Во сне довольно много женских особей, при этом мужские их… К ним очень бережно относятся. Очень вежливо, предупредительно, и это совсем не похоже на животное поведение, вот что странно. Впрочем, в том, что нам говорили, я уже не уверен, потому что сны мне показывают совсем другое. Тут вокруг враги, и маяк в моей руке это только подтверждает. Надо будет его как-нибудь извлечь, но я пока не знаю, как именно. В то время, когда я в душе, слышу резкий сигнал — это вызов связи, и реагировать на него надо немедленно. Поэтому я выскакиваю мокрым, со всех ног спеша к системе связи. Едва успеваю нажать кнопку приема до начала счета штрафных баллов. Передо мной появляется изображение незнакомой мне мужской особи, но это, по-моему, запись, потому что смотрит он сквозь меня. — Все уроки отменены, оставайтесь в своих комнатах, — безо всяких интонаций произносит незнакомец, подтверждая мои мысли. И сразу же отключается, что ставит меня в тупик. Если оставаться в комнатах, значит, нельзя в столовую. Это очень плохо, с моей точки зрения, поэтому я задумываюсь. С одной стороны, убежать можно — сейчас все будут пытаться спросить наставников, можно ли поесть. С другой стороны, зачем-то им нужно, чтобы мы были голодны. А зачем? Если хорошо поразмыслить, голодный ребенок будет думать только о еде, не задаваясь вопросом, что именно произошло. Если я сейчас попытаюсь связаться с наставником, то, наверное, ничего не добьюсь. Но я не буду пробовать, ведь меня пугает сама идея его видеть. Страшно мне до сих пор. Хорошо, а кроме этого какие еще варианты могут быть? А кроме этого, когда нет еды, нет и необходимости в туалет ходить, по-моему. Тогда если предположить, что мы можем быть просто продуктами питания для неких «животных», то выходит, мы вкуснее? Нет, я себя сейчас до паники запугаю. Надо высунуться в окно и оглядеться, может быть, хоть это даст какую-то долю информации. Сказано — сделано. Ни на что особо не рассчитывая, высовываюсь в окно. Оказывается, не один я высовываюсь, потому что иллюминация на небе совершенно незнакомая. Как будто две сотни прожекторов мигают очень по-разному, и от этого не по себе становится. Что это означает, я не знаю, и даже мыслей нет, поэтому я пью воду из-под крана, чтобы меньше есть хотелось, и отправляюсь обратно в кровать. Мне очень в сон нужно, чтобы вопросы задать, да и есть у меня ощущение, что происходящее ненормально. И как будто что-то помогает мне — в сон я проваливаюсь мгновенно, вот только происходящее совсем не похоже на обычные уроки: мигают красные и желтые лампы, по коридору разносится резкий истошный никогда ранее не слышанный мною звук, при этом курсанты куда-то бегут. Подхваченный общим потоком, я бегу со всеми. Никто не разговаривает, да и невозможно говорить, когда изо всех сил бежишь. Коридор открывается в большой зал, в котором уже много курсантов — и женских особей, и мужских, они выстроены в ряды. Я вместе со всеми встраиваюсь в общий строй, а в зал всё вбегают разные особи. На лице у них тревога и непонимание, отчего я сильно нервничаю, стараясь, впрочем, этого не показывать. Что происходит, что? Наконец строй застывает, гаснет иллюминация, да и резкий звук будто обрывается, а прямо перед нами обнаруживаются «столпы», среди которых я вижу и наставника. Они переглядываются, осматривают нас; их лица суровы, но при этом я вижу и уверенность, отчего на душе спокойнее становится. Тишина кажется вязкой, будто обволакивая каждого из нас, она намекает — сейчас жизнь разделяется на «до» и «после». — Курсанты! — обращается к нам стоящий рядом с наставником «столп». — Случилось то, для чего вас так долго учили. Мы подверглись нападению. Только общий вздох служит ему ответом. Наверное, нет разрешения разговаривать. А он рассказывает, что одна из пяти наших планет уже полностью уничтожена неизвестными, и это удивляет меня: я же знаю, что планет у нас три. Но свое удивление я изо всех сил сдерживаю, слушая спокойную размеренную речь «столпа». А он переходит к «формированию экипажей». — К вам сейчас подойдут командиры, отбирающие вас в свой экипаж, — произносит наш наставник, едва только речь «столпа» заканчивается. — В добрый путь! И действительно — от строя, стоящего за наставником, отделяются «столпы» в одинаковой одежде, двинувшись к нам. Они разговаривают с курсантами, а некоторые просто заглядывают в глаза и молча кивают. Я засматриваюсь на происходящее настолько, что появившийся рядом со мной «столп» становится сюрпризом. Он молча кивает мне, и я делаю шаг вперед. Спустя некоторое время мы со смутно знакомой женской особью сидим в небольшой комнате, напротив нас обнаруживается этот незнакомый «столп» с серыми волосами, что привлекает внимание, и наш наставник. Они молчат, позволяя нам, по-видимому, прийти в себя. — У вас будет самая важная задача — непосредственная оборона детских убежищ, — негромко произносит наставник. — Если вы погибнете, дети окажутся в опасности. Но есть и еще кое-что… — Мы имплантировали в генетический код нескольких детей «капсулы памяти», — продолжает за ним «столп». — Если мы проиграем, то спустя поколение-два ваша память активируется в наших потомках, позволяя спастись. — А что это такое? — не понимаю я. — Ну слушай, курсант, — вздыхает он. — Технология эта была открыта два года назад. Мы можем закодировать в человеке некую информацию, которая приведет к получению определенных навыков. Убивать детей, насколько я знаю, никто не будет, ведь обществу наших врагов нужны носители. Оказывается, нападает на нас цивилизация, пришедшая из глубин Вселенной. У них нет своего тела, они встраиваются в тела живых существ, беря тех под полный контроль, но дети им не подходят, а взрослые как раз да. Однако взрослые не берутся из неоткуда, поэтому в случае, если… И вот тут до меня доходит. В один момент я понимаю совершенно все — и что с нами в реальности происходит, и почему. А еще этот «столп» дает ответ на мучивший меня вопрос «почему я?» Сидящая рядом женская особь всхлипывает, а я обнимаю ее ровно так, как другие особи делали, ощущая при этом необъяснимое тепло внутри.