De ogen liegen niet?(Я знаю, что глаза не врут)

Утро. Впервые тихое. Без посторонних звуков вроде будильника или срочного рабочего звонка, когда нужно начинать быстро соображать и уже настраиваться на дела. Единственным мешающим звеном в начале этого выходного дня было палящее солнце, что почти обожгло ей нос своими меткими лучами, бесцеремонно проникающими в номер сквозь тонкую ткань занавесок. Девушка на протяжении получаса упорно сопротивлялась пробуждению: ворочалась с боку на бок или накрывала голову подушкой, но в конце концов сдалась и с трудом разлепила глаза, при этом протяжно зевая. Рука машинально потянулась к телефону проверять время и уведомления. На удивление, экран блокировки был пуст, только часы показывали одиннадцать утра. Следующий час забирала себе стандартная утренняя рутина. Первым делом после того, как Ноа выбралась из под тяжелого одеяла, она юркнула в ванную, почти сразу оказываясь под теплым душем, с целью смыть с себя остатки сна и почувствовать приторный фруктовый запах любимого геля для душа. Вода быстро струилась по чуть загорелой коже, цепляя все лишнее и унося в водопровод. Когда дверь ванной распахнулась, в комнату вылетел сноп пара, накопившийся внутри от высокой температуры воды, смешанный с запахами множественных средств для ухода, которыми была заставлена ванная. От тишины, заполняющей комнату, почти звенело в ушах, и пришлось включить на фон первый попавшийся музыкальный канал на телевизоре для отвлечения. Под тихие звуки солнечных летних песен она переоделась, стараясь подобрать вещи так, чтобы не было жарко, собрала в сумку самое необходимое: наушники, крем от загара, зарядку для телефона, книгу, которую не могла дочитать уже два месяца из-за лени, и блокнот с ручкой, служивший подмогой для отвлечения и наполненный первыми приходящими в голову рисунками. Пока она перемещалась из одного угла комнаты в другой, краем глаза уловила свое отражение в зеркале, висящем на дверце шкафа. От быстроты движений промелькнуло смазано, поэтому брюнетка остановилась на секунду, а затем подошла вплотную к отражающей поверхности и стала пристально разглядывать человека, казавшегося почти ей незнакомым. Лицо было тусклее обычного, с вновь проступившими веснушками от постоянного контакта с солнцем, под глазами пролегли четкие тени, кричащие о недосыпе, и губы были плотно сжаты в одну линию, будто она прямо сейчас нервничает, хотя всего навсего смотрит на себя в зеркало в свой выходной, даже не думая о делах. При этих мыслях привычная защитная усмешка все-таки исказила лицо в очередной попытке скрыть то, что не хотелось признавать. Дальше оценочный взгляд отметил худобу. Не болезненную, но необычную для нее: вещи, что пару недель назад плотно обволакивали каждый изгиб, сейчас кое-где встречались с пустотой и небрежно болтались, как, например, юбка, сползающая чуть ниже к бедрам, потому что не удержалась на талии. Руки двумя тонкими изящными линиями оставались по швам, изредка напрягаясь, дабы разгладить складки на одежде. Она поймала себя на мысли: как снаружи, так и внутри - все подвешено. Ни тут, ни там. Будто кто-то поставил жизнь на паузу. В голове тараканами засуетились наслаивающиеся друг на друга мысли, отрывая от реальности, поэтому пришлось встряхнуть головой, оживляя застывшее, как восковую фигуру, отражение в зеркале. Зеленые глаза светились единственным ярким пятном в меркнущем на фоне огромного номера силуэте. Они легко прищурились, в последний раз скользя по образу от головы до ног и сменяя недавнюю растерянность повседневной дерзостью и серьезностью. Пять минут ускоренных поисков по ящикам тумбочек—и в руках открылась пачка сигарет, щедро отдающая очередную дозу никотина в бумаге, что уже торчала между зубов и подпалилась слабым огоньком зажигалки. Ноа облокотилась на перила незастекленного балкона, тонкой струйкой выпуская изо рта дым. Ниже уровня ее этажа раскидывались верхушки сочно-зеленых пальм, мерно покачивающихся от редких дуновений ветра, приносящего с собой песок с близлежащего пляжа, постепенно заполняющегося людьми. Вдоль стен на пешеходных дорожках мелькали жители и туристы, чьи голоса, наполненные акцентами и языками, едва различимо долетали до ушей, увешанных переливающимися на свету украшениями. Рука в привычном жесте поднималась и опускалась, пока легкие с каждым этим движением уменьшали длину сигареты. Сбоку, со стороны соседнего балкона донеслось неожиданно громкое шипение и звонкий удар. Дверь чужого балкона была распахнута настежь, выпуская наружу струящуюся просвечивающую ткань занавесок, а на широкой части бетонного ограждения номерного балкона стояли друг напротив друга белый кот и трехцветная кошка. У первого лоснилась шерсть, создавая даже через расстояние ощущение мягкости и невесомости, а у второй чередовались пятна карамельных, серых и бежевых цветов, подчеркивая вставшую дыбом после удара шерсть, который она нанесла своему оппоненту, видимо, прямо в глаз. Ее разного цвета глаза, один - зеленый, другой - карий, блестели враждебностью, отражая нахальную белую голубоглазую морду, что уже подбиралась к ней ближе, тыкаясь мокрым носом ей возле уха, чтобы подольститься. Вудс озадаченно наблюдала за картиной примирения, после вспышки ссоры между животными, которых за все время пребывания в Майами еще ни разу не встречала, неожиданно понимая, что впервые заметила, как на кошачьей морде стремительно сменяются эмоции, потому что в данную секунду эти двое уже сидели впритык, усердно вылизывая друг другу макушки и соприкасаясь на несколько секунд розовыми холодными носами. Брюнетка хмыкнула своим мыслям при виде развернувшейся картины, но отвлеклась от них, когда тлеющий окурок в пальцах случайно соприкоснулся с другой рукой, обжигая на мгновение тыльную сторону ладони. “Когда-нибудь точно брошу” - пронеслось в голове после того, как она зашипела от боли и откинула в пепельницу виновницу маленького ожога. Длинный отельный коридор наполнился шумом детских голосов, кричащих один громче другого, и топотом, приглушенным мягким материалом ковра. Они пронеслись мимо номера до конца, потом послышался громкий девичий голос, остановившийся за дверью и окликнувший детей. Стук в дверь. Через секунды еще множество ударов ладонями по красному дереву двери. — Ноа, умоляю, открой дверь, иначе они разгромят весь коридор, - донесся умоляющий теплый тон Беллы, и, когда дверь открылась с характерным щелчком, появилось и ее лицо с яркой улыбкой. Вместе с этим в узкий дверной проем влетел вихрь из трех детей, наполняя пространство болтовнёй наперебой. Зеленоглазая почувствовала детские руки, которые обнимали ее за ноги и держали за руки, привлекая внимание каждый к себе, и потрепала каждого по светлым макушкам с мягкими волосами. Младшая сестра, наконец избавившись от детского внимания, тоже удостоилась привычного приветственного поцелуя в щеку с последующим оставшимся от него розовым помадным пятном. Маленькими проказниками были племянники-тройняшки, что были удивительно похожи между собой даже характерами: шумные, непоседливые и вечно смеющиеся. — Все уже собрались, ждем только тебя, - Белла говорила об остальной семье. Из-за большого количества родственников, особенно дальних, расселившихся по разным странам и городам, была придумана своеобразная традиция, соблюдаемая уже несколько лет подряд: вся огромная семья выбирала место и отправлялась в совместный отпуск на пару недель, дабы увидеть всех сразу и провести все свободное время вместе. В холле отеля и впрямь толпилась куча людей, среди которых прыгали и хохотали дети. Как только Ноа вышла из лифта, сразу зацепилась глазами за своих родителей. Потом увидела бабушек, дедушек, теть и дядь вместе с их детьми. Каждый из них улыбался и не переставал говорить с рядом стоящими. Девушку всегда поражало, как можно иметь столько тем для разговора, что гомон в их компании не утихает ни на секунду, пока они не расходятся по своим номерам поздним вечером. — Ноа! - первым ее поприветствовал Бернар, любимый дядя и отец Беллы. - Ты вообще знаешь, что твое имя означает ‘движение’, а ты спишь до обеда? - он почти лишил ее доступа к воздуху своими объятиями, вызывая широкую искреннюю улыбку. Первой станцией в сегодняшнем дне должно было стать кафе, расположенное в паре кварталов от здания отеля, так что вся толпа организовалась и двинулась по засвеченным солнцем улицам в сторону своего завтрака. Утро в Майами теперь пахло теплым тестом и кофе. На обширных тротуарах раскидывались веранды заведений, за столиками которых жители города лениво тянули лимонады через трубочки и ели блюда разных кухонь, которых здесь было много, на самый разный вкус. Племянники бежали впереди, останавливались у каждой витрины и разглядывали сувениры так, будто это были сокровища. Старшие переговаривались, спорили, сверялись с картой, а мама Ноа то и дело подзывала всех ближе, словно боялась потерять кого-то в толпе. Сама девушка в это время хоть и шла в самом эпицентре этой шумной процессии, то и дело хватала телефон, пополняя галерею яркими снимками, захватывающими в кадр уличную жизнь или ее родных. Даже находясь в кругу семьи она смотрела на все через призму поиска лучшего кадра, падающего света и отбрасываемых теней, будто не могла закончить бесконечный рабочий день, и этот момент был очередной частью съемки. Само кафе оказалось угловым, с террасой, усыпанной светлыми плетеными столиками. На стенах висели яркие постеры с облупившейся краской, в воздухе пахло жареными тостами и свежевыжатым апельсиновым соком. Там уже сидели туристы — кто-то в пляжных шляпах, кто-то в ярких рубашках, и всё пространство гудело, как улей. Семья заполнила стол моментально, как волна. Дети заняли углы, начав спорить о том, кто сядет у окна, старшие придвинули стулья, загремели посудой. Кто-то сразу схватил меню, кто-то уже начал заказывать кофе наугад, не дочитав до конца. Ноа села на краю, привычно отступив, и наблюдала за этим хаосом с лёгкой улыбкой. Официант записывал заказ с бесконечным терпением, повторяя вслух: «два омлета, три апельсиновых, кофе без сахара…» — а в это время семья всё добавляла и добавляла новые пункты. Когда официант принес первые тарелки и чашки с дымящимся кофе, шум за столом начал стихать. Разговоры, еще минуту назад перекрывающие друг друга, растворились в звоне вилок и ложек. Дети увлеклись соком и блинчиками, взрослые переглядывались, кивая в такт жеванию. Для Ноа это было не облегчением от суеты — нет, семейный шум никогда её не тяготил. Она просто любила этот редкий момент, когда хаос становился фоном, а у неё появлялось время смотреть внимательно. Она задерживала взгляд на каждом: мама, чуть усталая, но всё равно управляющая всем столом одной лишь мягкой интонацией; троюродная сестра, оживленная, всегда говорящая громче других, даже когда молчит — её лицо само было словом; старший двоюродный брат, хмурящийся над телефоном, но то и дело украдкой проверяющий, достаточно ли дети наелись. В этих маленьких наблюдениях Ноа словно собирала мозаику — то, что обычно терялось за смехом и разговорами. И именно тогда, в тишине, приходило странное ощущение: что её семья — это целый живой организм, каждая часть которого по-своему прекрасна и незаменима. Она облокотилась на спинку стула и позволила себе расслабиться впервые за утро. В такие моменты она чувствовала: у неё есть корни, как бы далеко ни уносила её жизнь. Возвращался привычный темп дня, кто-то снова говорил о политике, кто-то рассказывал о новостях, которые услышал недавно, кто-то делал оценку прошедшего приема пищи. За всеми этими темами было сложно уследить, так что Ноа предпочла отвлечься на старших и младших братьев с сестрами, что строили рожицы, пока она фотографировала их, и рассказывали смешные истории. В порыве отдыха и перевода дыхания от очередного смеха до слез, одна из дальних родственниц, кажется, троюродная тетя, Лила, поменялась местами с бабушкой и оказалась на соседнем от брюнетке месте. Она внимательнее остальных все время всматривалась в девушку и сейчас наклонилась к ней ближе, чтобы разговор получился не громким. — Ты выглядишь иначе в этот раз, - голос звучал не обвинительно, а любопытно. - не как обычно на отдыхе. — А как ‘обычно’? — Если бы было как обычно, ты бы уже спорила с Бернером на подзатыльник о всякой ерунде, а сегодня молчишь. — Просто не выспалась. Работа нашла меня даже в отпуске, - при этих словах ее губы тронула усмешка. — Работа? - глаза женщины сузились в хитром прищуре. - Судя по твоему виду, не самая легкая, да? — Съемки клипа, - коротко ответила Ноа. — Так ты снова к этому вернулась, - Лила растянула рот в одобрительной улыбке и собиралась задать следующий вопрос, но их диалог стремительно прервался от того, что старшие поднялись из-за стола, порождая продолжение суеты и призывая двигаться дальше к приключениям сегодняшнего дня. Когда они вышли из кафе, утренний жар ударил в лицо так резко, что даже самые разговорчивые ненадолго притихли. Ноа прищурилась — солнце будто насмехалось, отражаясь от окон и белых стен домов. Воздух дрожал, густой от шума машин, гулких голосов и музыки, доносившейся из дальних кварталов. — Сюда, — уверенно сказала её сестра, махнув рукой. — Тут рынок должен быть, вчера проходили мимо. И правда, за поворотом улица изменилась: вдоль тротуаров выстроились ряды палаток, пестрых, как мозаика. Синие, жёлтые, красные навесы трепетали от ветра, и казалось, что сама улица расцветает. Воздух был пропитан запахами: жареной кукурузы, сладких пончиков, пряных специй, свежих фруктов. — Ого! — восторженно выкрикнул племянник Ноа и рванул к прилавку, где продавец ловко крутил карамель на длинных палочках. — Мам, можно? — Нет, ты уже набил живот блинами, — отрезала она, но сама улыбнулась. Они прошли дальше, и дети прижались к другому прилавку — деревянные игрушки, свистульки, дешёвые браслеты. Старший брат Ноа скептически хмыкнул: — Это всё одноразовое, сломается через день. — И что? — парировала их мама. — Воспоминания дороже. Пусть выберут. Ноа шла рядом, чуть в стороне, держа камеру телефона постоянно включенной. Мир был слишком насыщенным, но это её и притягивало: она ловила кадры глазами. Женщина-продавец в пестрой косынке, что протягивала банан детям; юноша, зевающий над стопкой ярких футболок; её племянник, серьезно примиряющий пластиковые очки, слишком большие для лица. Всё это было таким живым, будто само просилось в объектив. — Смотри, тебе идёт! — засмеялась сестра, когда ребёнок надел очки и надул щёки. — Я похож на папу, — гордо ответил тот. Ноа улыбнулась краем губ. В этих мелочах чувствовалась простая радость, доступная каждому — кроме, пожалуй, Йоста. Мысль о нём всплыла внезапно, будто её вытащили из тени. Она замедлила шаг у прилавка с украшениями. На бархатной ткани лежали десятки браслетов: кожаные, бисерные, с вплетенными металлическими деталями. И вдруг взгляд зацепился за один — черный шнурок, расшитый плотными красочными нитками в причудливых узорах. Почти такой же, о котором рассказывала Рэйна на балконе, когда, уставшая и откровенная, заговорила о Йосте. Ноа замерла. В шуме рынка, среди смеха и разговоров, это украшение вспыхнуло как напоминание, слишком явное, чтобы его игнорировать. Она протянула руку — пальцы коснулись холодного металла застежки, и в этот момент мир будто на миг стих. — Нравится? — спросил торговец с лёгкой улыбкой. Ноа выдохнула, резко отдёрнула руку и ответила: — Просто показалось знакомым. Она обернулась — семья уже ушла вперёд, переговариваясь о том, что купить детям на память. И Ноа, чувствуя странную тяжесть внутри, поспешила догнать их. Она догнала их у прилавка с фруктами: сестра выбирала манго, держа в руках два одинаковых плода и прищурившись так, будто решала задачу на логику. — Ну вот этот явно спелее, — вмешался брат, ткнув пальцем. — Ты ничего не понимаешь, — рассмеялась сестра. — Тут нюхать надо. Мать в это время уже обговаривала цену с продавцом, и спор был куда жарче, чем отбор манго. Дети, пользуясь тем, что внимание взрослых было занято, снова тянулись к игрушкам на соседнем прилавке. Ноа стояла чуть позади всей этой суеты. Сначала она пыталась включиться в их оживленный разговор, но всё внимание снова возвращалось к тому браслету. Внутри скреблась мысль: разве случайны такие совпадения? — Ноа, попробуй, какой слаще? — сестра поднесла ей кусочек свежесрезанного ананаса на пластиковой шпажке. Она взяла, кивнула и, прожевывая, почувствовала, как сладость растекается по языку, оттесняя тревогу. — Хороший, — сказала она тихо. — Берём! — удовлетворенно подвела итог мать и велела продавцу взвесить целый пакет. Семья двигалась дальше, переговариваясь, смеялась, спорила о пустяках. Шум рынка всё сильнее смешивался с голосами близких, и Ноа поймала себя на мысли, что это странным образом ее успокаивает. В этом хаосе не нужно было делать выбор — можно просто идти рядом и быть частью чего-то большего. — Смотри, там продают браслеты с именами, — заметил племянник, дергая ее за руку. — Хочешь, я тебе сделаю? Она улыбнулась, проводя ладонью по его вихрастым волосам. — Давай сначала тебе. А потом посмотрим. Ноа глубоко вдохнула. Рынок гудел, пестрели палатки, смех семьи плыл рядом. Они покинули рынок шумной гурьбой, нагруженные пакетами с фруктами и маленькими безделушками для детей. Улица встретила их солнцем и легким морским бризом, который трепал одежду и листья пальм. Город жил в своём ритме: мимо проезжали велосипеды, подростки смеялись у киосков с мороженым, а в воздухе витал запах соли и нагретого асфальта. Ноа шла чуть сбоку, снова поднимая камеру. Сквозь объектив всё выглядело будто отстранённее и чище — лица семьи, вырезанные пальмы на фоне неба, блеск витрин. — Хватит, — мягко, но строго сказал отец, заметив это. — Опусти камеру. Просто будь здесь. — Да, — подхватила сестра, придерживая за руку ребёнка. — Зачем снимать, когда можно жить? Ноа вздохнула, опустила камеру и прижала её к груди. Она знала: для неё кадры были способом схватить момент, а для них это выглядело как отдаление. Она попыталась улыбнуться и на этот раз посмотреть на улицу глазами, а не через стекло объектива. Мир сразу зазвучал иначе — громче, ближе, ярче. Время медленно клонилось к вечеру. Тени от пальм удлинились, воздух стал мягче, прохладнее. Разговоры в семье стихали, становились спокойнее; смех детей сменился усталой капризностью. Небо начало менять цвет — от выцветшего голубого к розовому и золотистому. Наконец, они вышли к пляжу. Широкая полоса песка уходила в сторону горизонта, море встречало их ровным шумом волн. Дети тут же сорвались к воде, сбрасывая сандалии на ходу, мать громко окликнула их, но без особой строгости. Остальные растянулись на всем протяжении пляжной полосы, а Бернар как обычно уже сидел за барной стойкой, подмигивая Ноа, которая отказалась составлять ему компанию и уселась прямо на песок у самой кромки воды. Она прикрыла глаза, вытягивая ноги до соприкосновения с прохладной морской беспокойной пеной, но тут же отвлеклась на вспышку хохота сбоку, поворачивая голову в ту сторону. Оказалось, кто-то из взрослых в шутку обрызгал детей, что по колено стояли в воде, поэтому сейчас маленькие силуэты неуловимо носились кругами, притормаживая от вязки ног в теплом песке, и пытались отомстить за свои промокшие футболки. Только вдалеке едва заметно появился и также быстро исчез белобрысый затылок, а за ним и профиль. Но из-за быстроты исчезновения, Вудс не сразу поняла, кого ей это напомнило. “Наверное показалось” - в конце концов она решила именно так, и повернулась обратно лицом к морю, откидывая назад растрепавшиеся ветром волосы. Через пару минут к ней присела Белла. Она зарылась ногами в песок и опустила голову на плечо старшей сестры. — Опять думаешь о чем-то? — Да, — улыбнулась Ноа, чувствуя тепло от близости. — Тут легко забыться. Белла немного помолчала, глядя на бегущие волны, а потом осторожно спросила: — А работа… ты всё ещё снимаешь с этими артистами? Я слышала, тетя Лилу что-то спрашивала за столом. Ноа на мгновение замерла, вспоминая недавние съемки. — Да… — наконец тихо ответила она, стараясь сделать голос нейтральным. — Иногда это весело, иногда тяжело. Белла кивнула, подталкивая её мягко плечом: — Расскажи, как у тебя там. Мне интересно. Волны лениво накатывали на песок, создавая ощущение, что время здесь течет медленнее, будто специально, чтобы они могли просто быть рядом. Ноа глубоко вдохнула морской воздух и, не спеша, начала говорить: — Знаешь, иногда работа с артистами кажется такой… странной. С одной стороны — все ярко, интересно, шумно, а с другой — будто ты всё время смотришь на мир не сам, а от лица других людей. Белла внимательно кивала, не перебивая. — И это тяжело? — спросила она осторожно. — Да, — призналась Ноа, глаза скользнули по воде. — Иногда мне кажется, что я сама не до конца здесь, в этом моменте. Всё время нужно быть наготове, держать эмоции под контролем. А потом смотришь на кого-то вроде Йоста и понимаешь, что он носит с собой столько всего… прошлого, боли. — Звучит так, будто ты тащишь на себе чужую тяжесть. — Иногда так и есть, — тихо улыбнулась Ноа. — Но есть и хорошие моменты. Например, когда видишь, что кто-то доверяет тебе настолько, что позволяет быть частью их мира. Это редкость. — И Йост такой человек? — спросила Белла, слегка заигрывая с кончиком волос. Ноа замялась, но затем кивнула: — Да… Но он тоже сложный. Мы встретились впервые на фестивале… и с тех пор, кажется, вся наша связь — это короткие встречи. Но сейчас - только работа. Белла улыбнулась, понимая, что даже не нужно задавать больше вопросов: всё было ясно без слов. Возвращение в отель прошло в тихом, расслабленном ритме. Семья медленно рассредоточилась по коридорам, кто-то громко обсуждал вечерние планы, кто-то уже исчезал в лифтах, а кто-то задерживался у ресепшена, чтобы обменяться последними шутками. Ноа поднялась по лестнице к своему номеру, слегка усталая, но с чувством удовлетворения после дня, проведенного с близкими. Она закрыла дверь, сняла сумку и, не снимая обуви, опустилась на кровать, позволяя телу раствориться в мягком покрывале. И тогда телефон завибрировал. Она машинально потянулась за ним и увидела уведомление о новой истории Йоста в Инстаграмме. Брови на лице машинально двинулись ближе к переносице. Она открыла её и увидела свежую фотографию — пляж, закат, лёгкая волна, играющая на песке, и тень одного человека, едва различимая на фоне золотого света. Ее охватило удивление и лёгкая трепетная радость: ей не показалось. Она действительно мельком видела его там, на этом самом пляже, но она быстро откинула телефон, стараясь отвлечься на что-нибудь другое.