De ogen liegen niet?(Я знаю, что глаза не врут)

В очередной раз повторялись привычные действия по возвращении: едва слышное плавное закрытие отельных автоматических дверей за спиной, врезающийся в глаза свет сотен причудливых люстр, необходимых для освещения обширного пространства вестибюля, некоторые успевшие приесться лица постояльцев, живущих здесь также долго, как и она, звонок лифта, знаменующий открытие и закрытие дверей, тишина коридора, увешанного картинами известных людей, и, наконец, последний щелчок двери, оставляющий ее снова наедине с собой. Только в этот раз ощущения были не те. Все время не покидало чувство, что что-то пошло по-другому, не так, как обычно. По детской привычке, доставшейся от родителей, каждое движение было четко выверено в голове перед его совершением, изо дня в день все вещи лежали на одном и том же месте и вся каждодневная рутина никогда не теряла порядка. А сегодня все пошло иначе даже начиная со спонтанного утреннего звонка Кайлы. “Кайла” - Ноа моментально вспомнила, чем закончился утренний созвон, тяжело вздыхая про свои слова, что она перезвонит вечером и все обязательно объяснит. - “Боже, точно”. Стянув с тела джинсовку, а за ней кофту и штаны, почувствовала рой мурашек, разбежавшихся до самых кончиков пальцев от соприкосновения кожи с ночной прохладой, коварно сочащейся из оставленного утром приоткрытого окна. Кроссовки скинулись на ходу, хаотично перекатываясь в разные стороны, а ступни уже успели утонуть в мягком ворсе ковра, издававшего почти приятное шуршание по паркету. Она безжизненным мешком плюхнулась на кровать, заворачиваясь в одеяло, чтобы окончательно не замерзнуть, и в руках тут же появился телефон, ярким светом бивший в чуть покрасневшие от усталости глаза. Пока она бегло скользила по строчкам набежавших уведомлений из сотни разных чатов, внутри таилось непонятное, невесомое чувство. Как будто она специально занимала себя другими вещами, лишь бы не звонить подруге. Как будто этот звонок должен решить всю ее судьбу и ей не хочется начинать этот злополучный процесс. Еще пару нажатий на экран, высветилась их дурацкая фотография, что была сделана в первый год их дружбы и поставлена на контакт, а затем гудки. Долгие и нудные. Один, второй, третий… — Наконец-то! - голос ворвался в уши потоком чего-то свежего, не такого бурного, по сравнению с остальным днем, и породил легкий звон от неожиданности. - Еще десять минут, и я сама бы тебе позвонила пятьсот раз. — Я не хочу переживать этот инцидент снова, - Ноа расплывалась в непонятной ей самой улыбке, приложив телефон к уху и вслушиваясь в знакомый сладкий голос, с утра совсем не казавшийся таким. — Ну? — Что “ну”? — Ты вообще-то наглейшим образом скинула трубку, даже не дослушав меня, и сказала, что расскажешь все вечером. Я жду, - она явно говорила несерьезно, и брюнетка могла поставить на кон свою жизнь, что она тоже сидит и нелепо улыбается в предвкушении невероятной истории. Зеленоглазая ощутила, как уголки губ больше растянулись в стороны, почти дотягиваясь до ушей, и ткнулась холодным носом в подушку, шумно выпуская воздух из легких в течение нескольких секунд, а потом перевернулась на спину, вперив глаза, отливающие в темноте глубоким лесным еловым оттенком, в потолок. В голове все перемешалось, слова просились наружу, но не могли выстроиться в нужном порядке для складного рассказа о том, что было, потому что все казалось простым и в то же время невыразимым словами. — Даже не знаю с чего начать. — О, знаешь, я выделила достаточно времени, так что ты будешь рассказывать все в мельчайших подробностях. Вудс почти закрыла глаза ладонью от чувства стыда, когда поняла, что похожа на подростка, которые впервые делится секретом про любовь. — Ну..сообщение написал Йост. Просто предложил подвезти, потому что ему было по пути. — И что? Даже не “Доброе утро”, не “Привет”? Ладно, что дальше? — Я согласилась, - она говорила, прикусывая ноготь. — Еще бы! - в восклицании четко послышалась едкая усмешка. - Кого бы ты пыталась обмануть, если бы сказала “нет”? — Не выставляй меня легкомысленной дурой! Произошло бы это раньше, я бы не соглашалась. — Ну-ну. Зеленоглазая покачала головой, подавляя желание продолжать ненужный спор. — Мы ехали молча..почти. — Что значит почти? — Он в какой-то момент сказал, про погоду. Ливень утром был страшный, пока мы ехали, - девушка перекатывалась с боку на бок, свободной рукой активно жестикулируя для упрощения рассказа. - А потом он сам начал спрашивать обо всем. Спросил про вчера, что за люди, с которыми я была, я сказала, что семья, и даже еще не вся, он удивился, а я почему-то дальше продолжила про все рассказывать… Уже через полтора часа, поменяв с десяток поз, сидя вперемешку со скомканным одеялом и подушками, она машинально чертила ногтем на коленке причудливые узоры, остававшиеся маленькими царапинками, что исчезнут через пару секунд и останется только легкое покраснение. Она беспрерывно говорила, ощущая, как устал язык, но не могла остановиться. Впервые за долгое время разговор становился не каторгой, на которую она самовольно шла, а фоном, почти что ритмом собственных мыслей. Друг за другом она голосом очерчивала в пространстве образы, настолько вдумываясь в описание самых случайных деталей, что у блондинки просто не было шанса самой не представить это все в ярких красках, несмотря на то, что их сейчас разделяли сотни километров и разные часовые пояса. Тем не менее, через каждые два слова Кайла вставляла быстрые расспросы, которые вызывали у Ноа усмешку. И всё же это привычное любопытство — словно мягкая рука, удерживающая её от полного растворения в странной смеси эмоций, которые весь день тянулись за ней шлейфом. Теперь, слушая Кайлу, Ноа осознавала: именно это чувство — доверие без усилия — и кружило ей голову сильнее, чем его редкие улыбки. Не влюблённость в привычном смысле, а что-то более зыбкое: внезапное понимание, что прошлогодняя боль, о которой она столько раз мысленно напоминала себе как о предостережении, сегодня будто размыта тёплым дождём, если опустить тот факт, что кроме слов Рэйны о его изменении, сам он об этом ни разу не зарекался. На том конце трубки послышалось последнее внимательное “угу”, и установилось пустое молчание на несколько мгновений. Ноа сочла это отличной паузой для перевода дыхания, ощущая, что во рту начало пересыхать от этой болтовни, а Кайла наоборот - уловив секунду тишины, стала обдумывать все выстроившиеся в единую картинку слова, а затем осторожно, будто боится спугнуть удивительное животное, начала говорить мягко, но не теряя подозрительности в голосе: — Ноа, слушай..тебе не кажется это странным? То есть, ты не боишься, что это слишком быстро? — Быстро? - она остановила блуждающий взгляд на отброшенные на стул вещи, задумываясь об этих словах. - Ну..люди же могут меняться, нет? Рэйна говорила, что он изменился. — Какая разница, что говорила она, если в теории, он мог попросить ее сказать написанный им текст. Ты сама много раз говорила, что не веришь в изменение людей, а сейчас так просто ведешься на разговоры, как будто вы не взрослые люди, а два подростка, которым достаточно молоть языком днями напролет и обниматься. — Даже если и так..все же хорошо? Даже спокойно. Может он правда стал другим, - в глубине души она понимала правдивость в словах близкой подруги, но слишком не хотела этого признавать. Хотя бы не сейчас. Кайла фыркнула на ее слова, но продолжать не стала, поняла, что давить все равно будет бесполезно, только сделает хуже. — Учти, я записываю каждый раз, когда ты так легкомысленно отказываешься от своих старых слов и ошибок.. Она не успела продолжить, потому что ее перебила француженка, что успела закатить глаза перед репликой: — Да, да, чтобы потом в очередной раз упрекнуть меня в этом, показывая, что ты всегда права. Оставь это на потом, окей? — Как скажешь, - сероглазая коротко посмеялась. - Но предупреждаю: я слежу за этой историей. — Да знаю я. Ты бы всё равно не дала мне забыть. — Правильно, — подытожила Кайла, и в её голосе прозвучала смесь заботы и осторожного недоверия. Разговор постепенно ускользнул в другое русло, когда блондинка поняла, что дальше вытягивать слова из Ноа будет еще сложнее, и она уже все сказала. Подруга вернулась к теме утреннего разговора, снова создавая какой-то эмоциональный хаос в радиусе метра вокруг себя, поэтому Ноа даже хмыкнула про себя, понимая, как повезло, что они все-таки в разных странах, а не рядом в одной квартире. На том конце трубки слышались истории про одногруппников, что совершенно наглым образом не могли организоваться для решения вопросов о выпускном, про странные случаи с работы, на которую она наконец-то устроилась спустя год поисков, про очередную выходку ее матери, которая до сих пор пытается ее гиперопекать, и много о чем еще. — На той неделе ходили с Дэвисом на выставку современного искусства, со всего потока билеты решили выдать почему-то именно мне. — Потому что кроме тебя на вашей кафедре искусств никто не воспринимает эти выставки всерьез, - Вудс перебила ее в очередной раз. Девушка почти физически ощутила, как Кайла закатила глаза на ее словесную вставку: — Надо же иногда смотреть на чужие работы, чтобы не работать все время в одной технике. Ты никогда не жаловалась, пока ходила со мной, не было еще ни одной ужасной выставки. Ну, кроме той, про которую я говорю. Современное искусство - это отстой, знаешь? Просто отвратительно, я не поняла ни единого слова экскурсовода про глубокие смыслы и великие задумки, там были просто холсты с неясным месивом из масляных красок. К тому же этот идиот без конца жаловался, что ему скучно. — Напомни, почему вы встречаетесь уже почти три года, если ты в каждом разговоре о нем называешь его идиотом? — Потому что я его люблю, - она проговорила это так возмущенно из-за того, что не уловила тысячной иронии за несколько минут. — Ах, да, точно. Не забывай это иногда показывать, ладно? — Отвали, - сероглазая опять закатила глаза на том конце и явно была недовольна, что вызвало у Ноа только смех. Кайла тем временем уже увлечённо делилась планами на осень: поездка в Нью-Йорк, курсы фотографии, на которые её уговаривали кураторы в университете, мысли о том, не сменить ли работу, потому что эта за месяц успела надоесть. Ноа отвечала — живо, искренне, с привычной лёгкой улыбкой в голосе. Она поддакивала, задавала уточняющие вопросы, смеялась вместе с Кайлой над абсурдными подробностями. Казалось бы, их диалог снова вернулся в привычное русло — дружеское, непринужденное, тёплое. Но в глубине самой Ноа будто шла вторая беседа, совсем другая. Она старалась удержать внимание на разговоре, но это было похоже на попытку поймать песчинки сквозь пальцы: чем сильнее сжимала, тем быстрее ускользало. В паузах её глаза расфокусировались, и вместо образа подруги перед ней вставали другие картины. Йост. Сейчас он либо в очередном баре пьет с Рэйной, либо сидит за ноутбуком в темноте, уныло водя мышкой в мониторе от одной кнопки в программе к другой. Оба варианта были равновероятны, но о втором ей больше нравилось думать. Может быть, он думает о том же самом, о чём думает она? Или хотя бы просто ощутил за день похожее. Эта мысль вызвала у Ноа лёгкую улыбку, невидимую для Кайлы. Но улыбка не имела ничего общего с рассказами про выставки или шумных соседей. Она родилась из образа. И в какой-то момент разговор действительно перестал быть главным. Голос Кайлы, мягкий и привычный, снова стал фоном — как шелест города за окном. Вечер в номере Йоста был совсем не похож на тихий отдых. Пока кто-то спал, кто-то просматривал материалы с площадки, Йост и Танту устроили импровизированную студию прямо в номере. На ноутбуке открыта программа с десятками звуковых дорожек, вокруг валялись кабели, банки из-под энергетиков, гитара, наушники и микрофон. Весь этот хаос выглядел так, будто они собирались создавать что-то важное, но в реальности всё происходящее больше напоминало детскую игру. — Это точно надо оставить, - Танту тыкал пальцем в экран на один из добавленных только что битов. — Ага, и добавим сверху аккорды, которые даже я еле возьму, — усмехнулся Йост, беря гитару. Он ударил по струнам слишком резко, а потом, сочиняя на ходу, запел чересчур приторную балладу, нарочно выдавливая слезливый голос. Танту хохотнул и накинул поверх ещё пару эффектов. Звуки складывались в хаотичную смесь — фальшивые ноты, случайные хлопки, искажённый голос. Йост специально пел не в тон, растягивая слова до абсурда, а Танту сразу пропускал всё это через фильтры, превращая его голос в карикатурное эхо или металлический писк. — Это преступление против музыки, — Танту покачал головой, с плохо скрываемой улыбкой, но глаза его блестели. — Нет, это революция, — серьёзно сказал Йост. — В мире, где все делают идеально, мы выпустим то, что невозможно слушать. Они оба разразились смехом. Смех был громкий, освобождающий, такой, которого Йосту давно не хватало. Он чувствовал себя так, будто скинул с плеч груз последних дней, и впервые за долгое время не думал о том, что должен кого-то впечатлить. Всё это было ради смеха, ради момента. Каждая новая идея казалась нелепее предыдущей, но именно это и поднимало им настроение. В какой-то момент Йост замолчал, наблюдая, как Танту увлеченно двигает мышкой по экрану. В голове мелькнула мысль: а как бы Ноа посмотрела на всё это? Она, наверное, сначала подняла бы бровь и сказала, что они ведут себя как подростки, вместо того чтобы спать или заниматься чем-то полезным, а потом наверняка сама бы предложила добавить что-то нелепое. Часы показывали уже далеко за полночь, но им не было до этого дела. Они сохранили трек в отдельную папку под названием «для архива» и поклялись никогда никому его не показывать. Танту сразу зевнул и растянулся на кровати, прикрыв глаза. Но Йосту не сиделось. Он взял гитару, устроился на краю матраца и начал перебрасывать пальцами струны, не задумываясь ни о мелодии, ни о ритме. Несколько аккордов складывались в бессвязные куски, но звук успокаивал, как ровное дыхание рядом. — Ты опять начнёшь сочинять, а потом не дашь мне спать до трёх ночи, — пробурчал Танту с подушки, даже не открывая глаз. — Время и так почти два..и я просто играю, — отозвался Йост, чуть приглушив звук. Минуты тянулись, пока Танту не повернулся к нему лицом, щурясь сквозь полумрак. — Слушай… а ты заметил, что вел себя сегодня по-другому? Йост остановился на полуслове аккорда. — В смысле? — С Ноа. Сколько ни замечал, вы все время как кошка с собакой, а сегодня нет. Йост усмехнулся, будто это пустяк: — Может, настроение было. — Да не в настроении дело, — не отставал Танту. — Она тоже в первый раз не смотрела на тебя, как на худшего человека на планете..после прошлогоднего случая. Йост закатил глаза, откладывая гитару на ковролин у подножья кровати, а сам перекатился на спину: — Не начинай, ладно? — Ты ей так ничего и не сказал насчет этого? — Закрыли тему. Но сам для себя Кляйн так и не закрыл. Не смог остановиться. В голове само ярким пятном всплыло воспоминание, одно из тех, что были перед их последней разлукой. **** “Париж. Год назад. Студия на одном из высоких этажей в том самом высотном здании. Небольшое помещение было ярко освещено, но пропахло сигаретным дымом, потому что из вариантов, где покурить, было только распахнутое настежь окно, которое оставляло частичку едкого табачного запаха и вместе с тем пропускало внутрь слишком много прохладного воздуха. Со стороны коридора иногда слышались глухие шаги, сопровождаемые эхом, отражавшимся от стен, но закрытая дверь почти полностью вбирала их в себя. Ноа сидела напротив него, закинув ногу на ногу, с тонким блокнотом в руках. Она писала для него короткие конспекты — что-то вроде шпаргалок. Йост упрямо повторял слова, каждое сражение с французским «r» и «u» превращалось в комедию. — Non, pas comme ça, — сказала она тогда, и её глаза блеснули от терпения и чуть скрытой иронии. — Попробуй ещё раз. Он попробовал. Снова вышло ужасно. Она не выдержала и засмеялась. Смеялась не громко, но заразительно, так, что даже он, обычно раздражавшийся на свои ошибки, усмехнулся в ответ. И вдруг понял: ему было важно не то, чтобы выговорить правильно. Ему было важно снова вызвать у неё этот смех. Когда урок кончился, он почти моментально отвлекся на монитор компьютера, потому что сегодня ему весь день приходилось делать всю работу вместо Танту, который взял выходной, а потом неожиданно для себя произнес, поворачиваясь полубоком к девушке, что снимала куртку с вешалки, чтобы надеть: — Останься. Покажу тебе кое-что. Она удивилась, приподняла брови, но согласилась. И тогда он усадил её рядом за стол, где стоял помимо монитора и контроллер. На экране мигал проект с бесконечными дорожками. Йост щёлкал мышкой, переставлял биты, вставлял семплы, и параллельно говорил, говорил — хотя обычно он не любил объяснять свой процесс. Это было слишком хаотично. Но в тот вечер слова сами находили дорогу. — Смотри, если вот это наложить сюда, ритм ломается. Зато потом возвращается и звучит сильнее. А здесь я оставляю пустое место — тишина иногда работает лучше любого звука. Ноа слушала, подперев подбородок рукой. Иногда задавала вопросы, такие простые, почти детские: — А зачем именно так? А если убрать? А если громче? - порой в сопровождении к вопросам шли указания пальцев на монитор на ту или иную кнопку. И в её голосе не было ни притворного интереса, ни вежливой поддержки. Она действительно хотела понять. Это сбивало его. Он привык, что слушатели кивают, делают вид, будто понимают, но всё проходит мимо. А с ней — нет. Она ловила каждую деталь, и это открывало в нем желание объяснять дальше. В какой-то момент он замолчал, наблюдая за ней. Она смотрела не на экран, а на него. Прямо. Внимательно. И в её взгляде не было привычного любопытства, там было что-то другое. Будто она слышала не только музыку, но и его самого. И вместе с этим взглядом внутри всколыхнулось странное, резкое желание — чтобы она не отводила глаза, чтобы и дальше ловила каждое его движение, чтобы весь её мир в этот момент был сосредоточен только на нём. Оно было почти физическим, животным: потребность во внимании, в её реакции, в том, чтобы он был для нее центром. Порыв был таким сильным, что его пальцы сбились на аккорде. Йост раздраженно заглушил звук и слишком быстро произнёс: — Смотри, вот здесь бас проседает, — голос прозвучал сухо, нарочито деловито. Он прятался за техническими деталями, делал вид, что сосредоточен только на музыке, хотя в голове ещё горело это чувство — хищное, животное, незнакомое. Оно пугало его больше всего: не то, что он захотел внимания, а то, насколько сильно и неожиданно оно накрыло.” **** Он скрестил руки на груди, встряхивая головой, чтобы отогнать все лишнее из головы. “Зачем я вообще вспомнил это сейчас?” — пронеслось в мыслях. Но Йост понимал, что причина проста. В Париже он тогда смог спрятать это чувство за техническими пояснениями, сделать вид, что ничего не произошло. Но сейчас, в Майами, после целого дня, проведённого с Ноа, его снова накрывала та же жажда. Та же потребность, чтобы она смотрела только на него, слушала только его голос. Сегодня, когда она показала свой маленький ритуал, помогла ему собраться, когда они говорили в машине, смеялись над мелочами, когда она в конце дня хлопнула его ладонью и улыбнулась — он ощутил то же самое. Внутри боролось два чувства: одно хотело захватить этот миг и удержать Ноа рядом, другое твердило, что он не имеет права позволить себе снова так сорваться. Но даже эта мысль не заглушала эхо воспоминания. Взгляд Ноа, её вопросы, её смех — всё это оживало в нём с той же силой, что год назад в парижской студии. И впервые за долгое время Йост испугался не того, что снова потеряет контроль, а того, что совсем не хочет его держать.