De ogen liegen niet?(Я знаю, что глаза не врут)

Он проснулся первым. Как и любое утро после такой ночи, оно началось с того, что кто-то явно назойливый докучал своим стуком внутри черепной коробки. В носу свербело от стойкого запаха перегара, установившегося в пространстве комнаты, во рту пересохло настолько, что язык категорически не хотел отрываться от неба. Единственная необычная деталь - ощущения. Помимо такого противного сейчас белесого света, пробивающегося сквозь прозрачность стекол в пол, левое ухо чувствовало подозрительно теплое мерное чужое дыхание. Чужое. “О боже” - он сразу понял и, к тому же, во всех красках вспомнил, как он оказался в этой ситуации. Он сдвинул голову на миллиметр в сторону, тотчас сталкиваясь глазами с ее спящим лицом. Полностью игнорируя наличие второй свободной половины кровати, она лежала впритык к нему. Длинные карамельного оттенка кудри, казалось, были везде: по всей подушке, на ее плечах, на ее лице, да даже на его лице! Пришлось, скрипя затекшими суставами, поднять руку, дабы смахнуть с себя щекочущее запутанное мракобесие в виде пушистых волос, заодно освободив лицо напротив от лишних деталей. Узкий нос с округлым кончиком подергался, пока она пыталась прогнать чувство того, что он зачесался от шевеления тонких волосков по нему, но сон не отступил. Теперь весь овал лица был открыт к разглядыванию. Совершенно гладкая, поблескивающая на свету кожа хранила на себе россыпь веснушек, которую она никогда не замазывала, считая красивой. Полностью расслабленные глаза до сих пор держали на себе длинные ресницы, густо накрашенные вчера тушью, что слегка осыпалась, осев мелкими хлопьями на зоне под глазами. Рот был приоткрыт, из него и вырывался воздух, попадающий ему прямиком в ухо. Губы, судя по всему, давно лишились своей помады, потому что сейчас выглядели всего то чуть припухшими и покрасневшими, а не, как обычно он привык их видеть, ярко-красными или насыщенными темно-розовыми. Пробывшее всю ночь без движения тело после малейшего шевеления отдавало снопами невидимых искр, извилистыми дорожками добирающихся до нервных окончаний, что оставляло неприятное нытье в конечностях. Блондин сделал медленный глубокий вдох, наполняя легкие до отказа и округляя грудь, после чего заметил тонкую руку, ненавязчиво лежащую поверх одеяла на его животе. Тонкая кожа норовила в любую секунду стать полностью прозрачной, но пока только приоткрывала вид на сине-зеленые тонкие струйки вен на сгибе локтя, ветками расползавшиеся дальше по всей длине и выглядывающие в следующий раз только в районе запястья. Раскрытая ладонь обозначилась почти на мужских ребрах, и вся рука поднималась и опускалась в такт осторожного дыхания. Затылок вернулся на изначальное место, выставляя белое лицо в потолок, а сам парень закрыл глаза. Веки подергивались, обозначая движение под ними глазных яблок, пока он рассматривал все случайно пришедшие на ум картинки, а потом все затихло. Сверху вниз плавным потоком разливалось тепло, заполняя каждую пустую клетку спокойствием и легкостью. Первая мысль была: все закончилось. “Теперь должно быть проще” - все так долго выстраивалось из хрупких пластин, зачастую теряющих равновесие, что происходящее казалось нереальным. Неправильным. Как будто, после всего, что было, она слишком просто сдалась. Он продолжал держать в голове то, что не объяснился о самом главном, что вообще о многом не объяснился, в отличие от нее, а сейчас они все равно оказались рядом. Запредельно близко. То ли он, то ли она, собственноручно стерли с лица Земли ту жирную, чернеющую полосу, проведенную между ними. Первая эмоция - конечно, радость! Больше не надо мучаться, каждодневно придумывая повод “просто написать или позвонить”, не надо выдумывать, какой шаг сделать следующим, потому что эта ночь должна была перечеркнуть все остальные шаги к достижению цели, ведь, получается, теперь она с ним? “С чего я это взял?” - следующая эмоция - раздражение, потому что никто не живет в сказке. Теперь главным страхом было то, что она назовет это ошибкой. Может, сделает вид, что он во всем виноват, встанет и исчезнет, как в первый раз на том узком балконе нидерландского клуба. Может, начнет обвинять, что он воспользовался ей. Нарастающий страх и тревожность в геометрической прогрессии нарастали за сомкнутыми глазами, он опомнился только, когда почувствовал шевеление сбоку. Ноа с протяжным жалобным стоном перекатилась на другой бок, запутываясь в огромном одеяле, как раз лежащем на свободной части кровати. В голове гудело похуже, чем у блондина рядом, которого она, кстати, совсем не заметила. Сухость во рту, предельно пустой желудок, хранящий фантомное воспоминание о количестве выпитого алкоголя, быть может, не до конца усвоившегося, пульсирующая боль в правом виске, мешающая даже разлепить глаза, чтобы окончательно встретить утро. — Доброе утро, - голос оказался на пару тонов ниже от хрипоты. По телодвижениям девушки, он понял, что она почувствовала все прелести похмелья. — Доброе, - ответила машинально вперемешку с зевком, и только потом замерла, не желая оборачиваться и смотреть, с кем лежала в одной постели. Голландец в это время, не дожидаясь реакции, поднялся, вытянулся во весь рост, потягиваясь, и с характерным звуком босых ног по паркету ушел в ванную, где минутой позже зашумела вода в душевой кабине. Уловив краем уха эту вариацию белого шума, Ноа наконец перевернулась на спину и рывком села. Головная боль отступила на второй план, теперь зеленые глаза изучали обстановку вокруг. Планировка номера иная, письменный стол заложен каким-то барахлом и бумажками, практически вытесняя ноутбук, стоящий с открытой крышкой, но погасшим экраном. На прикроватной тумбочке телефон (она понимала чей), таблетки, пустой стакан из-под воды. Взгляд скользнул по кровати, по собственным ногам, доходя до тела, когда она поняла, что одежды на ней не было. Неясно, где она вообще могла быть. “Позорище” - огляделась еще раз, отыскивая свой телефон, в душе надеясь, что на нем есть хотя бы один процент зарядки. Открыла первый попавшийся мессенджер и настрочила Кайле десять несвязных сообщений по паре слов в каждом, с бурным выражением неконтролируемого удивления. Откинулась обратно на подушку, чуть не встретившись затылком с деревянной спинкой кровати, натянула одеяло по самую шею. - “Просто ахуеть”. Вода стихла, послышался щелчок затвора замка, и стала заметна белесая макушка с мокрыми волосами, следом - все тело, на этот раз уже в одежде. Она неотрывно следила за ним взглядом, невольно расслабляясь от его непринужденного вида. Попутно, наклоняясь, он собрал всю одежду с пола, и закинул на спинку стула около стола. Тогда Вудс заметила и свои шорты, и свою рубашку, напрочь смятые. Там что, были пятна? — Откуда у тебя аспирин? - голос был севшим и низким, совсем не свойственным ей, но пришлось работать с тем, что было. Она задала вопрос, когда его поиски чего-то в ящике тумбочки дали свои плоды. Он ловко выудил таблетку из блистера, закидывая в стакан с водой, и отдал шипучее спасение прямо в руки утопающей. — Мало ли какая симпатичная девушка проснется у меня в кровати с похмелья, - он улыбался явно не злобно, просто подшучивал над ней. - Ты видимо вчера хотела побить чей-то рекорд по литражу текилы в одном человеке. Ноа чуть не поперхнулась от этого замечания, но прохладная вода с чудо-таблеткой была намного важнее стыда. — Я надеюсь, у меня получилось? — Меня ты точно перепила, если ты сочтешь это за достижение, - он кинул на нее хитрый взгляд, на секунду подмигивая. — Буду ждать свою медаль, - она закатила глаза на его очередной подкол и выбралась из обширных объятий одеяла, стараясь натянуть на себя маску невозмутимости. Подошла к стулу с единым комком одежды, выудила из-под его вещей свои, поджала губы. Вид у всего этого почему-то ужасный. — Подожди, - он уловил брезгливость на ее лице и прекрасно понял ее природу. Он все-таки стоял в чистой одежде, имея за спиной целый гардероб. Дверцы разъехались с небольшим скрежетом, и руки быстро выудили со средней полки шорты, единственные со шнурком на поясе, чтобы хоть это удержало их на узких женских бедрах, и простую белую футболку. Неожиданный жест заботы удивил зеленоглазую, но она с благодарным кивком приняла аккуратно сложенную стопку ткани и скрылась в ванной. Отражение в зеркале оставляло желать лучшего. “Если бы я увидела такое лицо около себя утром, давно бы выставила это чудо за дверь” - мочалка с большим нажимом в тысячный раз проходилась по коже, уже покрасневшей от трения и температуры воды. Мощный запах шампуня смешивался с ароматом геля для душа, заглушая перегар. Ей самой казалось, что чище вычистить себя не получится. К тому же, если он видел первоначальный вариант, навряд ли этот покажется ему хуже. Когда она вышла из ванной - босиком, с мокрыми волосами, раскрасневшимися щеками, в его одежде явно на несколько размеров больше - он машинально задержал взгляд. Выглядело слишком..по-домашнему. Но именно так, будто все стояло на своих местах. Дабы не смущать, Йост направился к двери балкона, потирая ладонью затылок. — Пошли покурим, - кинул через спину и уже оказался за дверью. Оба уселись на стулья, стоящие по обе стороны от плетеного стола, бывшего изначально на балконе. На вычищенном стекле стояло две чашки с кофе, которые он успел сделать в кофемашине в номере. Ноа подхватила чашку, сделала большой глоток и скривилась, возвращая керамику на столик. — Что это? - горькая жидкость раздражила горло до кашля. — Кофе. — Для душевнобольных? Это же пить невозможно, - она прикурила сигарету следом за ним, возвращаясь взглядом к его лицу, что после ее заявления выражало недоумение. — Давай сделаю другой, - он пожал плечами. Был готов встать идти делать другой, но она жестом остановила его. — Нет, нет, не надо, необязательно, - она согнула ноги, поднимая их на стул перед собой, и оперлась подбородком о колени, переключая внимание на улицу. С этого этажа вид открывался только на бесконечный простор неба. Ни единого облака, ни одного самолета. Ничего не рушило непоколебимую лазурную гладь, кроме струек дыма, тянущихся с двух ртов. Он долго молчал. Только тихий треск зажигалки, сигарета, легкий утренний шум города под ними. Казалось, каждое движение даётся с усилием — не из-за усталости, а потому что внутри всё время шла работа. Та самая тяжёлая, которая начинается, когда человек решает наконец не убегать от себя. — Я не знал, с чего начать, — выдохнул он наконец. Голос был спокойный, ровный, но с той натяжкой, которая выдаёт, что человек говорит не отрепетированные слова, а выжимает их изнутри. — Наверное, просто скажу всё, как есть. Он посмотрел на сигарету и продолжил: — Я даже не понял, в какой момент всё пошло под откос. Всё начиналось мелко — просто чтобы легче стало. Просто чтобы отключиться от бесконечного шума в голове. Он всегда шел фоном и мешал. Чтобы хоть как-то пережить день. Мне тогда казалось, что я контролирую. Что я умнее этого всего. Умнее зависимости. Я ведь не какой-то там парень с улицы, у меня — карьера, друзья, цели. Он вздохнул, нервно провёл рукой по лицу. — Я не был готов признать, что всё вышло из-под контроля. Я лгал себе, всем вокруг, даже врачу, когда однажды пошёл к нему с внезапным порывом. А потом стало всё равно. Ты перестаёшь видеть смысл даже в том, что раньше держало. День сливается с ночью, существуешь от “проснулся” до “отключился”. В какой-то момент я понял, что не чувствую ни радости, ни горя. Только пустоту. И она жрёт тебя изнутри. Он чуть повернулся к Ноа, не прямо, а как будто боялся поймать её взгляд. — В какой-то момент всё стало открытым. Это даже не боль — это просто стыд. Жгучий, мерзкий, от которого хочется вырваться из собственной кожи. Я клялся, что пересилю себя на Рождество, проведу трезвые пару дней с семьей, с друзьями, откажусь от этого так же быстро, как приучился, но только тупо спалился. Мы разругались в пух и прах, я ушел даже из собственного дома, в который они приехали гостями, а все только из-за нежелания признать свою слабость. Он горько усмехнулся. — Когда я нашел тебя снова..был наверное самый пик. Я начинал день с этого, продолжал его также, и заканчивал тоже так, и мне казалось, что это абсолютно нормально, я же стал таким работоспособным. Я делал объем в три, а то и в четыре раза больше, чем мог обычно. Работал во Франции по крупному контракту, куда круче? Еще и ты оказалась рядом. Я и подумал, что это намек продолжать дальше, раз это все улучшило. Больше всего стыдно за тот случай, конечно. Смутно помню, но чем я только не обдолбался в тот вечер. Все подряд, что давали в руки, все принимал. А к тебе заявился, когда уже стало плохо. Подумал, что ты точно не выгонишь, отлежусь хотя бы ночь, а дальше придумаю, что сказать. А ты заговорила про помощь, то есть тоже назвала меня больным, и я разозлился. Он сжал ладони, нервно хрустнул пальцами, словно собрал в кучу последние силы. — Танту потом рассказал про ваш разговор. Меня это не столько удивило, сколько обидело. Я понимал, что сам все испортил, но подумал, что ты бросишь все и спасешь меня, глупо, да? Меня даже не тронуло то, что я чуть не умер. Необычное было чувство, но не шокирующее, потому что было уже все равно. Все сорвалось. Контракт со мной разорвали, я вернулся домой. Оказалось, меня там уже ждала сестра и даже брат, прикинь? Этот кремень, который мне ни слова приятного за жизнь не сказал, который первый обвинил меня самого и сказал взрослеть и брать за себя ответственность. Три недели. Они сидели со мной, пока меня ломало, пока я блевал, трясся, молил оставить в покое. А они не ушли. И в тот момент я понял, что, наверное, впервые за долгое время кто-то рядом просто потому что я человек, которому понадобилась помощь. Он затушил сигарету, будто пытаясь избавиться от остатка той части себя, о которой говорил. — После этого была клиника. Три месяца. Иногда я думаю, что это был ад. А иногда — что, может, это единственное место, где я действительно жил. Без всего этого глянца, без статусов. Просто я и то, что от меня осталось. Меня трясло, я кричал, не спал ночами. Учил себя заново есть, дышать, разговаривать. Без веществ, без иллюзий. И знаешь, что самое страшное? Не ломка. А то, как тихо становится, когда ты остаешься один на один со своими мыслями, и понимаешь, что вообще не знаешь, кто ты такой. Он сделал глоток кофе, скривился — напиток уже остыл. Казался горьким теперь ему тоже, как будто отражал разговор. — После клиники — терапия. Каждый чёртов день. Сначала я ненавидел это. Зачем копаться в прошлом, зачем вспоминать, зачем проживать все заново, если мне и первого раза хватило? А потом… потом начал понимать, что пока не вытащишь всё это наружу, оно всё равно будет тобой управлять. Я до сих пор работаю с психотерапевтом. Принимаю таблетки. Сплю нормально. Но каждый день боюсь сорваться. Иногда утром я просыпаюсь и первым делом думаю не о планах, не о музыке, не о новостях. А просто слушаю — как я дышу. Проверяю, трясет или нет. Если нет — значит, всё ещё держусь. Он замолчал, посмотрел на пролетающую мимо птицу, потом снова на девушку. — Я много раз хотел тебе написать. Объясниться. Но что бы я сказал тогда? Что я болен? Что мне жаль? Тогда это звучало бы как попытка вернуть что-то. А я не имел на это права. Теперь, наверное, не то чтобы имею, но ты ведь заслужила всего, что я сейчас сказал. Заслужила правды. Я не прошу ничего. Не ищу прощения, не хочу, чтобы ты подумала, что я “исправился” или теперь “хороший”. Нет. Я просто другой. Мне очень хочется закрыть на все это глаза, сделать вид, что ничего не было, чтобы мы просто были вместе, без всей прочей тяжести. Он посмотрел на неё наконец прямо. — Знаешь, — наконец тихо сказала она, — я детально помню неделю до и неделю после того дня. Он чуть повернул голову, но она не смотрела на него. — Когда ты тогда исчез… я ведь знала, что с тобой что-то происходит, — продолжила она. - Точнее, я догадалась что, но не стала спрашивать, потому что сама вошла в ступор от этого. Хотелось, чтобы мне показалось. Она сделала короткую паузу, чуть усмехнулась, но без радости: — Я ведь пыталась быть рядом. Поначалу. Писала, звонила. А ты странно себя вел. В один день везешь меня туда, где даже я не была, будучи родом из Франции, устраиваешь какой-то лучший момент, на следующий день двух слов нормально связать не можешь, потом молчишь, как рыба, хренову неделю. Йост чуть нахмурился, хотел что-то вставить, но она подняла ладонь, не давая перебить. — Когда ты сказал мне всю ту хрень про то, что я эгоистка, что ты меня ненавидел все то время, что я не так на тебя смотрела, что не то говорила, я подумала, может ты и прав. А еще подумала, что если ты умрешь за порогом моей квартиры, я либо сойду с ума, либо тоже умру в ту же секунду, но больше от страха. Она выдохнула, и её плечи чуть дрогнули — не от слёз, а от усталости. — Я раз за разом прокручивала в голове момент, когда ты отключился, а я быстро сообразила, что можно сделать. А если бы не сообразила? Ты бы реально умер. Это я поняла после встречи с Танту. Прямо во время разговора. Поэтому наорала на него, сказала, что не буду тебе помогать, что не обязана этого делать. Потому что испугалась, что сама снова пойду ко дну рядом с кем-то таким. Ноа опустила глаза, обвела пальцем край чашки, к которой не притронулась после первого глотка. — Поэтому сейчас… — она чуть замедлила речь, будто боялась, что слово может сломать всё, что успело стать ровным, — я не могу просто взять и сказать, что всё хорошо. Что, мол, я всё поняла, ты всё осознал, и теперь можно просто начать заново. Это… так не работает. Она посмотрела на него — открыто, прямо, но без холодности. — Понимаешь, я ведь тебя слышу. Верю, что тебе тяжело, что ты стараешься, что правда работаешь над собой. Но мои чувства — они же тоже есть. В них до сих пор всё перемешано. Я так долго ждала этого момента, когда ты просто скажешь все открыто. Знаешь, как в мультиках, тучи рассеются за секунду, появиться этот желтый светящийся блин в углу картинки и все будут дальше жить счастливо, а теперь..А теперь я услышала то, что реально скрывалась за той частью, что ты скрывал, и уже не могу ничего сказать точного. Мне нужно время. Йост тихо кивнул, и она продолжила: Она поднялась, аккуратно затушила сигарету о край стеклянной пепельницы, посмотрела на него сверху вниз — не с холодом, а с каким-то тихим теплом. Она не хотела жалеть его, потому что понимала, что его это только расстроит. — Я подумаю, — сказала она. — Просто… дай мне хотя бы день. И себе тоже. Она развернулась и словно испарилась, а на деле, зашла обратно в комнату, оставляя вместо себя призрачный аромат геля для душа. Он знал, что она сейчас уйдет, но не дернулся. Позволил уйти, потому что единственным правильным сейчас будет дать то, чего она попросила.