Дорога Киры Гоцман

      Одесса. Конец первой рабочей недели Киры. Поздний вечер.

             Воздух над Городом был густым, теплым, пропитанным запахом нагретого асфальта, морской соли, цветущих акаций и едва уловимым ароматом жареной рыбы, доносившимся с Привоза. Солнце, уже низкое и багровое, окрашивало фасады старых домов в золото и медь. Кира Гоцман шла по знакомой улице к дому. Шла не спеша, наслаждаясь относительной прохладой наступающего вечера после душного кабинета. Ее стройная фигура в легком ситцевом платье (форма осталась на работе) отбрасывала длинную тень на тротуар.              Неделя. Всего семь дней, из них – пять рабочих. А ощущение – будто прожила месяц. Она чувствовала приятную усталость – не от беготни, а от постоянного напряжения мысли, от вникания в бесконечные потоки документов, накладных, отчетов и прочей беллетристики, в которую ушлые казнокрады умудрялись превратить ведомственную отчетность. От попыток уловить тот самый момент, когда цифры начинали «дышать» неправдой, как учил майор Седов в Москве и как уже намекал ее новый начальник в одесском ОБХСС, подполковник Борисенко – мужчина лет пятидесяти, с лицом уставшего бухгалтера и глазами хитрого кота.              На лице Киры, несмотря на усталость, играла легкая, почти незаметная улыбка. Овальное лицо с четкими скулами казалось чуть осунувшимся, но большие миндалевидные глаза цвета светлой лазури горели удовлетворением. Каштановые волосы, освобожденные из служебного пучка, мягкой волной спадали на плечи. Она шла и мысленно перебирала моменты прошедших дней.              Коллектив. Ее коллектив. Отдел ОБХСС одесского ГУВД УССР. Приняли ее… не сразу. Не без подколов, конечно. Как же без этого...       Помнился первый день, представление подполковнику Борисенко. Его оценивающий, слегка скептический взгляд поверх очков.       – Гоцман… Дочь Давида Марковича? – Он отложил папку. – ОБХСС – это вам не УГРО, Кира Давидовна. Тут не бандитов ловить, а мышей бумажных, да расстриг скрытных. Бумага – она, порой, коварней обреза. Готовы к рутине, товарищ лейтенант?              – Готова, товарищ подполковник, – ответила она четко, стараясь не дрогнуть под его взглядом.       – Посмотрим, – только и сказал Борисенко. – Садитесь к Петренко. Он вам покажет азы нашей работы в Одессе.       Старший лейтенант Петренко, коренастый брюнет с вечно недовольным выражением лица и пальцами, прожженными никотином, стал ее первым, очень своеобразным, «крестным отцом». Он встретил ее фразой:       – Академия… Теория. У нас тут практика, лейтенант. Смотрите, слушайте, помалкивайте. И не вздумайте папочку звать на подмогу. У нас свои порядки. Не поймут-с.              Были и другие. Капитан Светлова, женщина с острым языком и безупречным знанием бухгалтерских проводок, в первый же день «проверила»:       – Гоцман, ну-ка, сходу: чем отличается недостача от пересортицы в учете ТМЦ на складе готовой продукции? И где здесь может быть «левый» документооборот?              Кира, собравшись, выдала четкий ответ по памяти, добавив пару нюансов из московской практики, спасибо Седову, за вдолбленную привычку запоминать как можно больше, а что не запоминать – так записывать. Светлова лишь хмыкнула, но взгляд ее стал чуть менее колючим:              – Теорию знаете. Практику… посмотрим.              А был еще молодой лейтенант Коваль, весельчак и балагур, который тут же окрестил ее «Академичкой» и подсовывал самые запутанные на первый взгляд ведомости «на пробу». Но когда Кира на третий день нашла явную нестыковку в отчете одной из портовых контор – лишний нуль в списанном количестве цемента – Коваль первый громко рассмеялся и хлопнул себя по лбу.       – Ай да Академичка! Глаз-алмаз! Борисенко, глянь, щеголенок-то наш умеет не только косичкой трясти!              Именно тогда что-то сдвинулось. Не сразу, не вдруг. Но лед начал таять. Они увидели, что она не кичится фамилией, не ждет поблажек и, самое главное – работает. Что она готова сидеть допоздна, разбирая кипы бумаг, задавать вопросы (пусть и рискуя получить в ответ сарказм от Петренко или Светловой), учиться. Что у нее есть свой, уже наработанный, взгляд. И главное – она не обижалась на подколы, а училась парировать. Улыбкой с ямочками или спокойной, но твердой репликой.              Она и их принимала. Петренко с его вечным ворчанием, но феноменальной памятью на схемы прошлых афер. Светлову с ее язвительностью, но безупречной логикой. Веселого Коваля, который, оказывается, был гением в отслеживании «левых» поставок через мелкие кооперативы. Даже подполковника Борисенко с его вечным скепсисом, но железной принципиальностью и умением видеть картину целиком.              Они были разными. Не всегда простыми. Но это был ее коллектив. Ее фронт. И к концу недели она почувствовала себя не чужим пришельцем из столичной Академии, а частью этого сложного, ворчливого, но сплоченного механизма под названием ОБХСС.              Она свернула в свой дворик. В открытых окнах доносились звуки радио, смех, стук кастрюль. Запахло жареной картошкой – наверное, мама готовит ужин. Кира вздохнула, ощущая, как усталость начинает медленно отступать, сменяясь предвкушением домашнего тепла. За эту неделю она не раз вспоминала слова отца: «Добро пожаловать в окопы, дочка». И да, это были окопы. Окопы бумажной войны. Но она стояла в них. Стояла крепко. И это было главное.              Открывая парадную дверь, Кира уже мысленно представляла, как Миша набросится с расспросами («А ты кого-нибудь арестовала? Настоящего?»), как мама спросит про еду («Хоть нормально в столовой кормят?»), а папа, вернувшийся со своего фронта в УГРО, спросит всего одним многозначительным взглядом поверх газеты: «Ну что, лейтенант? Выжила?» И она ответит ему улыбкой. Усталой, но довольной. С ямочками на щеках. Потому что да. Выжила. И даже начала воевать. По-своему. Как Гоцман. Как милиционер ОБХСС города Одессы.       

      Кухня Гоцманов. Пятничный вечер.

             Запах жареной картошки с лучком, смешанный с ароматом свежесваренного цикория (кофе был дефицитом, даже сублимированный из ФРГ), встретил Киру в прихожей. Из кухни доносились голоса – оживленный дискуссионный басок Миши и спокойные реплики отца. Кира сбросила легкие босоножки, повесила сумку и, потягиваясь, чтобы снять напряжение со спины после долгого сидения за столом, шагнула в эпицентр домашнего тепла.              – ...и вот этот Петя с третьего подъезда говорит: «Мишка, дай порулить!» А я ему: «Не-а! Велосипед новый, папа сказал – никому!» А он... – Миша, увидев сестру, мгновенно переключился. – Кира! Ты пришла! Ну что, кого-нибудь поймала? Настоящего вора? С пистолетом?              – Мишенька, дай сестре войти, раздеться! – окликнула с плите Нора, помешивая сковороду. Она обернулась, и ее лицо, уставшее после рабочего дня в порту, озарила теплая улыбка. – Здравствуй, доченька. Устала, бедненькая? Иди, садись, сейчас ужин. Давид, подвинься, дай Кире место.              Давид Маркович сидел за столом, разбирая свежую газету «Вечерняя Одесса». На нем была домашняя майка, подчеркивавшая его все еще крепкие плечи. Он отложил газету, снял очки и окинул дочь своим привычным, оценивающим взглядом оперативника. Но в глазах светилось не только профессиональное любопытство, но и отцовская нежность.              – Ну, лейтенант Гоцман? – произнес он, пододвигая стул. – Первая неделя в окопах бумажного фронта. Доложи обстановку. – В его голосе звучала легкая ирония, но за ней скрывался искренний интерес.              Кира улыбнулась, опускаясь на стул с ощутимым облегчением. Ямочки на щеках проступили отчетливо. Она почувствовала, как приятная усталость смешивается с чувством выполненного долга и... удовлетворения.              – Обстановка... стабильно напряженная, товарищ начальник, – ответила она, копируя его тональность. – Враг хитер, коварен и маскируется под кипы накладных и балансовых отчетов. Но мы держим оборону, периодически контратакуя.              – Ага! Значит, ловили кого-то? – не унимался Миша, залезая на стул рядом.              – Не ловили, закрывая в наручники, рано еще, бутуз, – рассмеялась Кира, трепля его по вихрастой макушке. – Пока больше... вычисляли. Как папа и говорил – математика для взрослых. – Она перевела взгляд на отца. – Коллектив... принял. Не без проверок, конечно.              – Рассказывай, – просто сказал Давид Маркович, наливая ей стакан прохладного компота из сухофруктов.              И Кира начала рассказ. Неспешно, смакуя детали, как вкусный ужин. Она описала подполковника Борисенко с его скепсисом и почти кошачьей наблюдательностью. Рассказала о вечно ворчливом, но невероятно дотошном старшем лейтенанте Петренко, который в среду неожиданно бросил ей папку со словами: «Гоцман, глянь на эту арифметику. Мне чудятся тут лишние три вагона сахара. Покажи свою академическую логику». И она нашла подмену в кодах товарных групп.              – ...и Петренко только хмыкнул: «Ну, Академия, видать, не зря хлеб жует». Но я видела – доволен, – улыбнулась Кира.              Она вспомнила язвительную капитана Светлову, которая в четверг устроила ей мини-экзамен прямо на лету, спросив про нюансы списания боя стеклотары на винном заводе. Кира, вспомнив аналогичный случай из московской практики, выдала четкий ответ с отсылкой к соответствующей инструкции Минторга СССР.              – Светлова? – усмехнулся Давид Маркович. – Знаю. Гроза всех конторских крыс. Если она не разнесла в пух и прах – значит, приняла. Серьезная заявка, Кирюша.              Кира рассказала и о весельчаке Ковале, который сначала дразнил ее «Академичкой» (да и продолжает, к слову), но потом сам же принес ей на проверку явно «левую» ведомость по поставке стройматериалов для одного нового кафе на Дерибасовской. И когда она нашла фантомную фирму-посредника, Коваль громко рассмеялся и заявил на весь отдел: «Все, Гоцман, ты своя! Пиво в пятницу – за мной! Но только после отчета Борисенко!»              – И... сходили? – спросила Нора, ставя на стол тарелку с дымящейся картошкой.              – Сходили, мам, – Кира кивнула, легкий румянец выступил на ее щеках. – В столовую «Морячка» рядом. Весь отдел, кроме Борисенко. Петренко ворчал, что пиво не то, Светлова критиковала салат, Коваль рассказывал анекдоты. Было... по-своему, душевно. – Она сделала глоток компота. – Они свои. Суровые, иногда колючие, но свои. И я... вроде как тоже стала своей. Пока что стажером с академическим клеймом на девчачьем лице, как иногда ворчит Светлова, но... приняли.              Давид Маркович внимательно слушал. Он видел не только приятную усталость в глазах дочери, но и огонек азарта, ту самую искру, которая зажигается, когда человек находит свое место. Гордость, теплая и тихая, наполнила его.              – Главное – влилась, – произнес он с одобрением. – Коллектив в оперативной работе – половина успеха. Доверяют – значит, видят в тебе бойца. А про «академическое клеймо»... – Он махнул рукой. – Пусть болтают. Знания – это сила. Только не забывай: в Одессе бумага – это часто театр. Смотри не только на цифры, но и на того, кто их пишет. И кто за ними стоит. – Его взгляд стал чуть жестче, профессиональным. – В портовом городе тени длинные, Кирюша.              – Понимаю, пап, – серьезно кивнула Кира. – Сегодня как раз Борисенко бросил на мою «академическую» голову первое настоящее дело. Небольшое пока. Контора «Рыбснаба». Подозрительные отчеты по списанию сетей и бочек. Сказал: «Разберись, Гоцман. Покажи, чему тебя пять лет учили». – В ее голосе прозвучал вызов.              – Ну вот, началось! – воскликнул Миша, представляя себе погони за рыбаками-жуликами.              – Это хорошо, – сказал Давид Маркович, и в его глазах мелькнул знакомый Кире огонек – огонек охотника, пусть и на другом поле боя. – Настоящее дело. Первое. Отнесись серьезно. И помни: даже в самой маленькой афере есть ниточка. Потяни – может размотаться клубок покрупнее.              Ужин прошел в теплой, уютной атмосфере. Миша требовал подробностей о «рыбном деле», Нора расспрашивала о столовой и советовала носить с собой бутерброды, Давид Маркович задавал уточняющие вопросы о схеме возможных махинаций в «Рыбснабе», делясь своим пониманием одесских «бизнес-схем». Кира чувствовала, как усталость отступает, сменяясь спокойной уверенностью и предвкушением новой задачи. Она была дома. Ее принимали здесь. И там, в отделе на улице Пастера. Она была Кирой Гоцман. Дочерью легендарного оперативника УГРО. И теперь – лейтенантом ОБХСС, которому доверили первое дело.              Позже, когда Миша уснул, а Нора мыла посуду, Кира сидела с отцом на кухне. За окном гудела ночная Одесса – гудки пароходов, редкие голоса прохожих, шум трамвая вдалеке. Давид Маркович курил у открытой форточки.              – «Рыбснаб»... – задумчиво произнес он. – Знакомое название. Будь осторожна, Кирюша. Рыба в Одессе – дело не только вонючее, но и скользкое. Очень большие деньги плавают в этих сетях. И люди, которые их охраняют... не всегда законопослушные рыбачки да мореманы.              – Я знаю, пап, – тихо ответила Кира, разглядывая свои заметки по делу, сделанные еще в трамвае. Ее глаза, цвета светлой лазури, в свете настольной лампы были сосредоточены и серьезны. – Я начну с бумаг. С цифр. Как учили. А там... посмотрим.              – С цифр... – кивнул Давид Маркович, выпуская колечко дыма. – Правильно. Пусть бумага заговорит первой. А ты слушай внимательно. И записывай. – Он посмотрел на дочь. В его взгляде была полная уверенность. – Спокойной ночи, оперативный работник ОБХСС. Завтра – на рыбалку. Без удочки. С калькулятором.              Кира улыбнулась. Усталость никуда не делась, но ее сменила бодрая собранность. Первая неделя закончилась. Первое дело началось. Она чувствовала себя не просто принятой – она чувствовала себя на своем месте. И это было главное. Одесское лето, теплое и душное, обещало быть жарким. И не только из-за солнца.       

      Одесса. Портовый район. Контора «Рыбснаб». Следующий понедельник. Утро.

             Воздух здесь был другим. Густым, насыщенным запахом рыбы – свежей, соленой, копченой, гниющей где-то на дальних причалах. Смешанным с запахом мазута, водорослей и вечной портовой пыли. Кира Гоцман шла по набережной, стараясь не смотреть на горы ящиков с трепещущей еще серебристой добычей и на шумные аукционы оптовиков. Ее стройная фигура в аккуратной милицейской форме (юбка-карандаш, гимнастерка, фуражка) выделялась среди грубоватых портовых рабочих и суетливых кладовщиков в промасленных робах. В руке – кожаный портфель, туго набитый папками с предварительными выкладками по «Рыбснабу».              Бумаги. Начать с бумаг. Слова отца звучали в ушах. Она мысленно повторяла схему: накладные на списание сетей и бочек, акты о непригодности, ведомости на утилизацию, балансовые отчеты. Цифры должны были заговорить первыми. Но порт, этот живой, шумный, немного вонючий организм, навязчиво напоминал – за каждой бумажкой стоят реальные сети, реальные бочки, реальные люди, которые могут и не захотеть, чтобы их «арифметику» проверяла юная лейтенант из ОБХСС.              Контора «Рыбснаба» ютилась в одноэтажном, когда-то белом, а ныне сером от времени и соли здании рядом со складскими холодильниками. Дверь скрипнула, впуская Киру в царство отчетного запаха – пыли, старой бумаги, дешевого табака и все той же, въевшейся в стены, рыбы. За столом, заваленным папками, сидел директор – Семен Аронович Лившиц. Мужчина лет пятидесяти пяти, с лысиной, окаймленной седыми вихрами, в очках с толстыми линзами и в клетчатой рубашке, из-под которой выпирал аккуратненький животик. Увидев милицейскую форму, он подскочил, роняя очки.              – Товарищ лейтенант! Гоцман? – Он засуетился, пытаясь убрать со второго стула гору каких-то ведомостей. – Проходите, проходите! Рад стараться для наших доблестных органов правопорядка! Чем могу быть полезен? О проверке предупредили, предупредили! Все готово!              Его суетливость показалась Кире чуть преувеличенной. Слишком готов. Слишком услужлив. В ее больших, миндалевидных глазах, обычно светлых, как лазурь, сейчас горел спокойный аналитический огонек. Она уловила мгновенный, едва заметный проблеск тревоги в его взгляде, скрытый за толстыми стеклами очков.              – Семен Аронович, добрый день, – ровным, деловым тоном сказала Кира, садясь на предложенный стул. Она положила портфель на колени. – Да, по поручению отдела ОБХСС. Предстоит провести выборочную проверку документооборота по списанию и утилизации материальных ценностей. В частности, рыболовных сетей и бочек под смазочные материалы за последние два квартала.              – Конечно, конечно! – закивал Лившиц, уже вытаскивая из шкафа увесистые папки. – Все по порядку! Все по форме! Мы – аккуратная контора, товарищ лейтенант. План по сдаче вторсырья выполняем, брак списываем строго по нормативам! Вот, пожалуйста, акты списания сетей… Вот накладные на утилизацию… Вот ведомости…              Он пододвинул к Кире стопку бумаг. Она не спеша надела тонкие хлопчатобумажные перчатки (привычка, привитая в Академии для работы с документами) и открыла первую папку. Ее взгляд скользнул не по тексту, а по структуре: штампы, подписи, номера, даты. Она искала несоответствия, ту самую «дыхательную аритмию» бумаг, о которой говорил майор Седов.              Первые полчаса прошли в почти полной тишине, нарушаемой только шелестом страниц, скрипом стула Лившица и его нервным покашливанием. Кира методично сверяла номера списанных сетей по актам о непригодности с накладными на их передачу на утилизацию. На первый взгляд – все сходилось. Но что-то смущало. Объемы. Слишком много сетей списывалось как «пришедшие в полную негодность». Для небольшой конторы, обслуживающей несколько приписанных к порту сейнеров? Она мысленно прикинула нормы износа, вспомнила цифры из похожих дел в Москве.              – Семен Аронович, – спокойно прервала она тишину, – по акту от пятнадцатого мая списано сорок сетей. Указано – «разрыв более 60% площади, загрязнение нефтепродуктами, непригодны к ремонту». Это стандартный улов для одного сейнера за рейс?              Лившиц заерзал.       – Ну, как сказать, товарищ лейтенант… Бывает по-разному. Рейсы тяжелые, сети рвутся о камни, о коряги… А нефтепродукты – сами знаете, порт…              – Понимаю, – кивнула Кира, делая пометку в блокноте. – А вот здесь, в накладной на утилизацию от того же числа… номер партии и количество совпадают. Но подпись приемщика от завода «Вторчермет»… – Она прищурилась, поднося листок ближе к свету. Подпись была неразборчивой, как часто бывает, но печать… Печать показалась ей знакомой. И слишком четкой для документа, пролежавшего в папке пару месяцев. Обычно чернила на резиновой печати слегка расплываются. Здесь же оттиск был идеально ясным. Как будто свежим.              – Что-то не так? – голос Лившица стал чуть выше.       – Все в порядке, – успокоил его ровный голос Киры. – Просто проверяю. А скажите, бочки из-под смазки… Вы их тоже списываете как металлолом? Или есть возможность восстановления, промывки?              – Ой, товарищ лейтенант! – Лившиц махнул рукой. – Бочки – они же после мазута, солярки… Отмыть – морока! Проще по акту и на переплавку! По нормам списания тары все чисто!              Кира кивнула, открывая папку с актами на бочки. Тот же почерк в графе «Заключение комиссии о непригодности». Тот же неразборчивый автограф приемщика от «Вторчермета». И… та же подозрительно четкая, будто вчера поставленная, печать завода. Она перелистнула несколько актов. И заметила закономерность: печать на более ранних документах (три-четыре месяца назад) выглядела естественно – чернила слегка расплывчаты. А вот на последних двух месяцах – все оттиски были кристально четкими. Как будто печать поменяли. Или документы… подделали.              Сердце Киры забилось чуть чаще. Ниточка. Та самая, о которой говорил отец. Маленькая, тоненькая. Она не смотрела на Лившица, чувствуя, как его взгляд впился в нее. Спокойно, методично, она выписала в блокнот номера подозрительных актов, даты, номера партий списанных сетей и бочек.              – Семен Аронович, мне понадобятся копии этих актов списания и накладных на утилизацию за последние три месяца, – сказала она, закрывая папку. Ее голос был ровным, деловитым. – А также контактные данные и реквизиты завода «Вторчермет», с которым вы работаете по утилизации.              – К-копии? – Лившиц побледнел, что было видно даже под слоем портового загара. – Да… конечно, товарищ лейтенант. Сейчас… сейчас найду девчонку, пусть перепечатает… Но может, не стоит беспокоиться? Все документы в порядке, я же говорю! Может, чайку? У меня отличный индийский…              – Спасибо, не стоит, – вежливо, но твердо ответила Кира, вставая. Она уловила панику в его голосе. Значит, ткнула в больное место. – Копии, пожалуйста. Я подожду.              Пока перепуганный директор суетился, вызывая секретаря-машинистку, Кира подошла к окну. За ним кипела портовая жизнь. Грузчики катили тележки, дымил небольшой сейнер, где-то орал матрос. И где-то здесь, в этом хаосе запахов, звуков и движения, кто-то очень ловко превращал списанные сети и бочки… во что? В наличные? В левый товар? «Скользкая рыба», – вспомнились слова отца. Она сжала блокнот в руке. Ниточка была поймана.              Теперь предстояло тянуть. Осторожно. И первой остановкой будет не склад «Рыбснаба», а тихий кабинет в Горисполкоме, где хранились регистрационные данные всех предприятий, включая загадочный завод «Вторчермет». Или туда, куда вела эта ниточка. Кира чувствовала не усталость, а азарт охотника. Охотника с калькулятором и блокнотом. Ее первая настоящая рыбалка только началась.