Дорога Киры Гоцман

Венеция. Palazzo на Гранд-канале. Поздний вечер.

             Воздух становился прохладнее, наполняясь влажными ароматами ночного города – запахом влажного камня, отливающей воды и далекой музыки, доносившейся с какой-то проплывающей гондолы. Антон Сергеевич Волков, Академик, остался один на балконе. В руке у него бокал не беллини, а старая, выдержанная граппа. Он смотрел на темнеющую воду канала, на силуэты дворцов, на огни, зажигающиеся в окнах.              Внутри, в роскошной гостиной, Ида и Чекан готовились к выходу.       – Ну, старый друг, мы на оперу, – бросил Чекан, поправляя галстук-бабочку на своем могучем теле. Его новая, более грубая внешность все равно проигрывала в борьбе с шелком и бархатом вечернего костюма. – Не скучай тут в одиночестве.              – La Traviata, – уточнила Ида, появляясь в дверях в ослепительном вечернем платье цвета кровавого рубина. Ее преображенное лицо, холодное и прекрасное, казалось маской венецианского карнавала. – Умирающая куртизанка, неразделенная любовь, благородные порывы... Как пошло. И как восхитительно. Ты точно не с нами, Антон Сергеевич?              Академик обернулся, его лицо в сумерках казалось высеченным из старого, пожелтевшего мрамора.       – Нет, мои дорогие. Наслаждайтесь. Мне нужно... обдумать кое-какие детали по никелевым рудникам в Заире. – Это была ложь, и они все знали это. Но ритуал приличий был соблюден.              Они ушли, оставив его в одиночестве с его граппой и с Венецией.              Оперлись о перила, Академик смотрел, как их гондола, нанятая на весь вечер, отчаливает от мраморных ступеней палаццо. Ида и Чекан, такие же прекрасные и ядовитые, как сам город, скрылись в арочном пролете моста.              Он остался один. И наконец позволил маске абсолютного контроля сползти с его лица. В глазах появилась усталость. Не физическая – ему давно уже не нужно было прилагать усилий. Усталость метафизическая. От долгой жизни в тени. От бесконечной игры, которая когда-то пьянила своим риском, а теперь начала напоминать хорошо отрепетированный спектакль.              Заир. Никель. Бананы. Кофе. Икра. Слова кружились в голове, теряя смысл. Просто ярлыки на денежных потоках. Он создал империю. Но что осталось за ее пределами? У него не было родины. Не было настоящего имени. Не было прошлого, которое не пришлось бы скрывать. Были только дворцы, счета в банках и двое таких же вечных изгнанников, как и он сам.              Его взгляд упал на старую пару, медленно проплывающую в гондоле. Они молча сидели, держась за руки, глядя на воду. Простые люди. С их простыми радостями и горестями. С их маленькой, но настоящей жизнью. И ему, архитектору теневой империи, на мгновение, стало завистно.              Он отхлебнул граппы. Жгучая жидкость обожгла горло, вернув к реальности. Сентиментальность – слабость. А слабость ведет к ошибкам. К ошибкам, подобным той, что он допустил двадцать лет назад, недооценив упрямого еврея из УГРО.              Мысль о Гоцмане заставила его нахмуриться. Почему он всплыл сейчас? Символ его единственного настоящего поражения. Но ведь он отомстил? Нет. Он просто сбежал. И построил новую жизнь. Но призрак старой неудачи иногда являлся ему вот так, в тишине ночи, в самых красивых местах мира.              Он снова посмотрел на воду. Венеция была прекрасной ловушкой. Городом-иллюзией, стоящим на гнилых сваях. Таким же, как и его империя. Величественной снаружи, но уязвимой изнутри. Достаточно одного сильного наводнения, одного неверного шага...              Он отбросил эти мысли. Это была усталость. Ничего более. Его система была надежна. Его люди – проверены. Одесская «лавочка» была под контролем. Московский проверяющий – не более чем назойливая муха. Дочь Гоцмана – куплена и успокоена.              Он допил граппу и поставил бокал. Ему действительно нужно было вернуться к отчетам по Заиру. К реальным, осязаемым делам. К тому, что он мог контролировать.              Где-то вдалеке зазвучала ария Виолетты. Трагическая, прекрасная, полная страсти. Страсть... Он почти забыл, что это такое. Все, что у него осталось, – это холодный, отточенный до автоматизма расчет.              Академик повернулся и ушел с балкона в тишину своего дворца. Оставив за спиной темнеющий канал, огни гондол и призраков прошлого, кружащих в венецианском тумане. Он был уверен, что держит все под контролем. Он не видел, как далеко в той самой Одессе, которую он считал лишь «скромной лавочкой», две одинокие и очень опасные «мухи» уже начали плести свою паутину, рискуя запутаться в ней сами, но грозя обрушить все его хитроумное построение.             

Венеция. Кабинет в палаццо. Глубокой ночью.

      Академик стоял у огромного окна, распахнутого в ночь. Шел дождь – редкий, тихий, стирающий границы между каменной твердью и черной водой каналов. В руке – уже второй бокал граппы. Внутри – не буря, а странное, холодное спокойствие, наступающее после долгой борьбы, когда принимаешь ее итоги.              Он позволил себе то, чего обычно избегал – погрузиться в прошлое. Не чтобы пережить его снова, а чтобы... пересмотреть. Переоценить. Как архивист, изучающий пыльный документ о событии, к которому он не имеет личного отношения.              Гоцман.              Не ненависть. Не злоба. Даже не уважение. Скорее... признание факта. Факта существования иной, чуждой ему системы координат. Он, Академик, мыслил категориями глобальных игр, тонких многоходовок, где люди – пешки, а идеи – разменная монета. Он был продуктом европейской культуры, Абвера, большой политики.              А Гоцман... Гоцман был порождением этого дикого, непредсказуемого, страстного места – Одессы. Он мыслил не схемами, а людьми. Не логикой, а интуицией. Не интересами, а каким-то архаичным, почти звериным чувством справедливости. Он был как тот грубый, неотполированный камень, о который разбивается самый острый клинок.              Их противостояние двадцать лет назад не было битвой равных. Это было столкновение двух вселенных, двух несовместимых кодов. Он проиграл не потому, что допустил ошибку в расчетах. Он проиграл потому, что его расчеты не могли учесть «человеческий фактор» в его одесском, гоцмановском исполнении. Фактор иррациональной упрямости, слепой веры в свое дело и необъяснимой способности заряжать этой верой других.              Он отхлебнул граппы. Вкус был обжигающим и ясным.              Тот провал... он не сломал его. Он его переродил. Заставил отказаться от громких, пафосных планов, от попыток изменить мир одним махом. Он научил его действовать тихо, незаметно, терпеливо. Строить не крепость, а паутину. Не империю, влияющую на историю, а теневую корпорацию, влияющую на кошельки. И в этом смысле Гоцман... был его учителем. Жестоким и непреднамеренным, но учителем.              Мысль была настолько еретической, что он чуть не усмехнулся вслух. Великий стратег, мастер интриги, благодарный своему победителю – простому одесскому менту.              Но это была правда. Тот провал вытравил из него последние остатки романтизма, последние иллюзии о «великой миссии». Он стал чистым, холодным, абсолютно эффективным прагматиком. И это принесло ему больше власти и богатства, чем все планы Абвера вместе взятые.              Гоцман, где бы он ни был, вероятно, до сих пор служит своему идеалу. Ловит бандитов, верит в социалистическую законность. Он – камень.              А он, Академик, стал водой. Текучей, проникающей, не имеющей формы и способной точить любой камень. Даже гоцмановский. Рано или поздно.              В этом не было мести. Была... констатация факта. Он принял правила игры, которые диктовал мир. Правила, в которых побеждает не тот, кто прав, а тот, кто гибче, умнее и беспринципнее.              Он поставил бокал. Дождь за окном стих. Венеция затихла, превратившись в черно-серебряную гравюру.              Старый гештальт был закрыт. Не через месть, а через осознание. Он проиграл битву, но выиграл войну за собственное выживание и благополучие. Гоцман остался частью прошлого. Памятником. Напоминанием.              А настоящее было здесь. В этом дворце. В его империи. В его власти.              Он потушил свет и вышел из кабинета. В голове уже крутились цифры поставок, схемы отмывания, планы расширения. Обычная работа. Единственная работа, которую он теперь признавал.              Призрак Одессы остался за спиной – побежденный не силой, но временем и пониманием. Академик наконец-то позволил себе отпустить его. Не из милосердия.              

      Одесса. Подвал одного из старых домов на Пересыпи. Глубокий вечер.

      

      Воздух был густым и спертым, пахло влажной землей, старыми газетами и дешевым самогоном. Кира Гоцман, закутавшись в темный платок, сидела на перевернутом ящике перед тщедушным стариком по кличке «Архивариус». Неофициальный хранитель уличных слухов, старых обид и сплетен, которые никогда не попадали в официальные протоколы. Его «архивом» были его память и груда засаленных тетрадок.              – Ну, Майорша, спрашивай, – сипел он, попивая из граненого стакана. – Для бати твоего стараюсь. Он мне в пятьдесят восьмом... одну деликатную историю замял. Семью спас.              Кира не стала уточнять, какую. Она уже знала, что долги перед Давидом Марковичем в этом городе имели свойство передаваться по наследству.       – «Вторчермет», дядя Паша. Ликвидация. Кто реально стоял за комиссией? Кому было выгодно?              Старик закашлялся, потом хитро прищурился.       – Выгодно? Да всем было выгодно, милая. Завод-то ржавый, убыточный. Но земля... земля-то под ним – золотая. Рядом с портом. Кто ж ее после ликвидации получил? А? – Он ткнул грязным пальцем в одну из тетрадок. – Некая контора «Прогресс-Инвест». Кооператив. Бумажная лавочка. А за ней... – он понизил голос до шепота, – ...стоит наш, одесский, «князек». Из горисполкома. Чью дачу на шестнадцатой станции от Большого Фонтана отгрохали? А? И не на одну зарплату, я тебе скажу.              Он выдал имя. Тот самый чиновник, которого она уже вычислила через зятя. Но теперь у нее было подтверждение из независимого источника. И главное – мотив. Не просто хищение через поддельные акты. Земля. Дорогущая портовая земля.              – А причем тут «Рыбснаб»? – спросила она.       – «Рыбснаб»? – старик фыркнул. – Да Лившиц-то, его директор, этот перепуганный хомяк, он же зятю тому самому «князьку» сродственник! Двоюродный брат жены! Родственничек! Вот ему и поручили «освоение» активов. Списать, продать, деньги отмыть. А печати «Вторчермета»... да их кто угодно мог сделать. У них там после ликвидации весь архив по подвалам валялся, пока его на макулатуру не сдали.              – Учту, спасибо. – Ответила Кира, собираясь покинуть неофициального летописца официальной и криминальной истории Одессы.              – Смотри, дочка, – прошептал старик, затягиваясь папиросой, и выдохнув дым, продолжил. – Не скажу тебе, кто стоит за этим после «князька» с нашим трусливым Лившицом, ой, не скажу, но, поговаривают, что серьезные люди. Будь осторожна. Тень твоего отца не всегда сможет прикрыть твои дела и тебя саму.              Кира чувствовала, как у нее захватывает дух. Она складывала паззл. Не просто схему хищения, а картину семейного клана, приватизировавшего целый сектор городской экономики. Это было уже не ОБХССовское дело. Это пахло громким политическим скандалом.              Она поблагодарила старика, сунула ему в руку пачку папирос «Казбек» и бутылку отличного коньяка, и растворилась в темноте пересыпских улиц. У нее в голове уже выстраивалась новая карта связей, имен, мотивов. Она была близка. Очень близка.              

Одесса. Гостиница «Интурист». Номер Александра Волкова. Тот же вечер.

             Александр в ярости швырнул папку на кровать. Очередной тупик. Его официальный запрос в архив горисполкома на предоставление документов по ликвидации «Вторчермета» был отклонен «в связи с истечением срока хранения промежуточной документации». Чистейшая ложь. Он знал, что знал.              Он пытался выйти на того самого чиновника. Его секретарша, милая и абсолютно непробиваемая женщина, вежливо сообщила, что «товарищ очень занят подготовкой к пленуму обкома» и не может его принять. Ни сегодня, ни завтра, ни через неделю.              Он чувствовал себя слоном в посудной лавке. Его московские корочки здесь не работали. На них смотрели с вежливым презрением. Местные чекисты, с которыми он пытался наладить хоть какой-то контакт, отделывались общими фразами и скучными отчетами. Его изолировали. С ним играли в игру, правила которой он не до конца понимал.              Он подошел к окну, глядя на освещенную улицу Ленина. Где-то там, в этом городе, была она. Дочь Гоцмана. Которая, как он чувствовал, знала гораздо больше. Но его гордость и профессиональная осторожность не позволяли ему сделать следующий шаг. Официально обратиться к ней? Слишком рискованно. Она могла доложить своему начальству, а то – его врагам. Попытаться выйти снова «случайно»? Выглядело бы как отчаянная попытка.              Он был в ловушке. У него были подозрения, но не было доказательств. Были полномочия, но не было рычагов. Он был слепым и глухим в городе, который видел и слышал все, но молчал.              Его рука непроизвольно потянулась к внутреннему карману пиджака, где лежала сложенная вчетверо записка – тот самый список нестыковок, который он приготовил для Киры. Он сжал ее в кулаке.              Он проигрывал. А она, он был уверен, – продвигалась. Потому что она была своей. Потому что она использовала не инструкции, а связи. Не устав, а знание человеческих слабостей.              Он смотрел на огни города, и впервые за долгое время почувствовал себя не всесильным майором КГБ, а заблудившимся мальчишкой. И это чувство было невыносимым.              Тем временем Кира уже была дома. Она стояла перед большой картой Одессы, приколотой к стене в ее комнате. Красной ниткой она соединила фамилию чиновника, «Вторчермет», «Рыбснаб» и название кооператива «Прогресс-Инвест». В центре паутины оказалось одно имя. Один «князек».              Она нашла слабое звено. Не в документах, а в людях. В родственных связях, в жадности, в старых обидах. То, что никогда не отразилось бы в отчетах московского ревизора.              Александр искал преступление. Кира нашла преступников. И в этой разнице заключалась вся пропасть между официальным расследованием и тихой, смертельной охотой, которую вела дочь Гоцмана.              

Одесса. Кабинет начальника УГРО. Утро следующего дня.

             Давид Маркович, попивая крепчайший чай из старого граненого стакана, просматривал утренние сводки. Его лицо было непроницаемо, но в уголках глаз прятались смешинки. На столе, рядом с папкой «О хищении поролона с фабрики им. Дзержинского», лежала тонкая стопочка листков – неофициальные сводки от его людей.              Одну из них он перечитывал особенно внимательно. В ней говорилось о московском госте, майоре Волкове. О его безуспешных попытках пробить стену молчания в горисполкоме. О его одиноких ужинах в «Интуристе». О его прогулках по городу, во время которых он, судя по всему, безуспешно пытался понять, с какой стороны здесь подходить к делу.              Гоцман тихонько хмыкнул. Зелен еще, пацан. Думает, корочки КГБ всё решают. Ан нет, Одесса – она законы знает. Тут не приказом надо, а умением разговаривать. И знать, с кем.              Его дочь, Кирюха, этим умением владела в совершенстве. Он гордился ею. И тихо тревожился. Он видел, как она сжалась в комок после истории с «Рыбснабом», но не сломалась. Видел, как она теперь ведет свою тихую, опасную охоту. Он знал про ее визит к «Архивариусу» на Пересыпи. Знал про ее карту на стене. Он гордился ее упрямством, достойным его самого, и в то же время каждую ночь мысленно просил покойную мать, бабушку Киры, присмотреть за девочкой.              А этот майор... Александр. Гоцман-старший уже успел кое-что о нем разузнать через старые связи в Москве. Не засвеченный в коррупционных скандалах. Карьерист, но не подлец, что для КГБ весьма нетипично. Прислан Андроповым. Интересно.              В дверь постучали. Вошел его заместитель, Штейн.       – Давид Маркович, по тому делу с ювелирным... опять ноль. Как сквозь землю провалились.              – Ну, и ладно, – отмахнулся Гоцман. – Может, инопланетяне украли. Или призраки. – Он помолчал, глядя на Штейна поверх очков. – А кстати, Семен, насчет призраков... Тот московский, из Комитета... Волков. Он все еще по городу бродит?              Штейн усмехнулся.       – Бродит. Как неприкаянный. В архивах копошится, секретарш терроризирует. Местные наши, из его же конторы, на него, как на прокаженного, смотрят. Боятся, видать, что он им тут всю обезьянью клетку раскачает.              – А он и раскачает, если ему помочь, – задумчиво произнес Гоцман. Он снял очки, принялся методично протирать их носовым платком. – Мальчик, видать, неглупый. Да тут без провожатого пропадет. Его же съедят, даже не поперхнувшись.              – Нам-то что с того? – пожал плечами Штейн. – Пусть свои разборки сами и решают. Чем бы дитя не тешилось...              – А тем, что если он тут ничего не добьется и уедет с носом, – тихо сказал Гоцман, – то наши местные ханы совсем обнаглеют. Возомнят себя неуязвимыми. А если он все-таки копнет глубоко... он может наткнуться на Кирюху. И тогда ее истории с «Рыбснабом» покажутся ей цветочками. Комитет шуток не любит.              Он снова надел очки, его взгляд стал острым, цепким.       – Надо помочь пареньку. Ненавязчиво. Так, чтобы он и не понял, что ему помогли.              Штейн смотрел на него с недоумением.       – Давид Маркович, ты же всегда говорил – не лезь в дела КГБ. Сам же учил! Протяни чекисту руку – откусит по самую жо... шею! – Облагородил привычную фразу своего шефа Штейн.       – Я и не лезу, – невинно ответил Гоцман. – Я... создаю благоприятную оперативную обстановку. Для установления истины. – Он позволил себе широкую улыбку. – И для защиты интересов скромного труженика органов правопорядка. Моей дочки, то есть.              Он подозвал Штейна ближе и понизил голос.       – Есть у меня один знакомый... в архиве горкома. Старый должник. Скажи ему, чтобы он зашел сегодня вечерком в читальный зал. И пусть «забудет» в столе папку. Ту самую, что по «Вторчермету». Ту, что «трагически не сохранилась». И пусть в ней лежит на самом виду список членов ликвидационной комиссии. С пометками, кто кого. Понятно?              Штейн смотрел на него с восхищением и ужасом.       – Понятно, Давид Маркович. Рискованно, конечно...       – А кто у нас тут главный по рискам? – усмехнулся Гоцман. – Иди, делай. И чтоб я об этом не знал.              Оставшись один, он снова принялся за чай. На его лице играла довольная улыбка. Он представил, как майор Волков натыкается на эту папку. Как в его глазах загорается огонек. Как он, наконец, получает свою ниточку.              Он не знал, будет ли этот чекист союзником или проблемой. Но он знал, что хаос – друг простого оперативника. А упорядоченная ложь – его враг. Пусть мальчик встряхнет это болото. А он, старый Гоцман, будет стоять на берегу и смотреть. И охранять свою девочку.              Игра была многомерной, и он все еще оставался в ней одним из ключевых игроков. Невидимым и непобедимым.