Дорога Киры Гоцман

             Ноябрьский дождь застилал окна кухни в квартире Гоцманов, превращая стекла в текучие зеркала, где смешивались отблески лампы под абажуром и тревожные тени лиц. Воздух был густ от запаха заварного чая, папиросного дыма и невысказанного напряжения.              — Значит, так, — голос Давида Марковича, низкий и прокуренный, нарушил молчание. Он медленно крутил в пальцах недокуренную папиросу «Беломора». — Повторим для ясности. Ты, Кирочка, вышла на схему через «Рыбснаб» и липовый «Вторчермет». Ты, майор, — он кивнул в сторону Александра, — подтвердил, что местная лубянка в этом по уши. И выходит, что твой «Прогресс-Инвест» — это просто краник, через который наши ушлые товарищи сливают за бугор не только деньги, но и, похоже, кое-что посерьезнее.              Александр сидел прямо, его руки лежали на столе ладонями вниз. Он был собран, как всегда, но в глазах, обычно холодных и насмешливых, читалась усталость от битвы с системой.              — Совершенно верно, Давид Маркович. Мои попытки действовать официально упираются в стену. Документы исчезают, свидетели внезапно меняют показания или уезжают в неожиданные командировки. Это не просто коррупция. Это система. И она защищается.              Кира, обхватив руками кружку, будто пытаясь согреть пальцы, смотрела на отца. В ее взгляде была не детская обида, а сосредоточенность равного.              — Папа, я проверяла. Директор Лившиц — просто подставное лицо, пешка, искренне считающая себя если не ферзем, так слоном точно. Решения принимаются на уровне горисполкома и, возможно, выше. А кто стоит за этим «кооперативом» на самом деле… — она развела руками.              — А вот это, детка, и есть самый главный вопрос, — Гоцман затянулся, выпустил струйку дыма. — Кому выгодно? Кто имеет связи, власть и наглость провернуть такое под носом у Москвы? И главное — зачем? Просто на «Жигули» и джинсы им явно мало.              Он откашлялся, посмотрел на Александра испытующе.              — Твое начальство в Москве… им это точно интересно? Или они, получив нужные имена, просто похоронят дело в обмен на политические дивиденды? У нас тут не только воры, но и, возможно, очень влиятельные товарищи.              Александр встретил его взгляд без колебаний.              — Мой шеф ненавидит, когда его считают дураком. А идеальные отчеты из Одессы заставляют его именно так думать. Он дал мне карт-бланш. До определенного предела. И этот предел… — он обвел взглядом уютную кухню, — похоже, мы уже перешли. Отступать некуда. Для меня лично это теперь вопрос профессиональной репутации.              — А для меня — дело принципа, — тихо, но четко сказала Кира. — Я не хочу служить в системе, которую сама же покрываю.              Давид Маркович хмыкнул, потушил недокуренную папиросу о пепельницу.              — Ну, вот и нашли общий язык. Принципы и амбиции — гремучая смесь. Теперь тактика. Вы — острый штык. Тычешься туда-сюда, привлекаешь внимание. Я — старый окопный хорек. Я буду рыть под землей. У меня есть люди. Не те, что в бумагах, а те, что помнят.              — Давид Маркович, я не могу вовлекать вас… — начал Александр, но Гоцман-старший резко оборвал его.              — Ты уже вовлек, сынок. С того момента, как сел за этот стол. Моя дочь ввязалась в дело, от которого пахнет не сроками, а чем-то гораздо более серьезным, Колымой без права переписки, как минимум, если не расстрельной командой. Так что забудь о субординации. Теперь мы — неформальное оперативное бюро. Трое против… пока не знаю чего.              Он встал, подошел к окну, раздвинул занавески. В луже трепетало отражение фонаря.              — Они уже нервничают. Значит, мы на правильном пути. Они будут делать ошибки. Наша задача — их не пропустить. Кира, твоя задача — делать вид, что ты успокоилась. Ходи на работу, пиши отчеты ни о чем. Александр, ты — дави на своих коллег из КГБ, но официально, через Москву. Создавай шум. А я… я поговорю с людьми. Старая Одесса еще помнит кое-какие истории.              Наступила тишина, нарушаемая лишь мерным стуком часов и завыванием ветра в водосточной трубе. Трое людей, связанных обстоятельствами и растущим доверием, вырабатывали план в маленькой кухне, за столиком, заваленным чашками и пепельницами. Они еще не знали, что тень от их действий уже протянулась далеко за пределы Одессы, достигнув солнечной, но холодной Венеции. И что ответный удар уже в пути, под аккомпанемент морского прибоя и тихого скрежета якорной цепи.              Вечерний чай на кухне Гоцманов затянулся далеко за полночь. За окном ноябрьская Одесса густела в холодной, непроглядной тьме, изредка прошиваемой жёлтыми лучами фонарей. В комнате же было душно от папиросного дыма, пара от чайника и напряжённой, сосредоточенной работы трёх умов.              На столе, рядом с тарелкой домашнего яблочного варенья и остывающим самоваром, лежала беспорядочная груда бумаг — выписки, справки, копии актов, замысловатые схемы, нарисованные от руки Кирой на листках в клетку.              — Итак, ещё раз, — Кира, сдвинув на затылок карандаш, которым делала пометки, тыкала пальцем в один из листов. — «Рыбснаб» списывает составы оборудования через фиктивные акты приёма-передачи. Акт подписывает якобы представитель ликвидированного завода «Вторчермет» — некий Иванов П.С. Подпись и печать — поддельные.              Александр, сидевший напротив, молча кивнул, его взгляд скользил по бумагам с холодной, аналитической ясностью.              — Да. Но это — только верхний слой. Лившиц из «Рыбснаба» — мальчик для битья. Тот, кто подписывает эти акты от имени комиссии по ликвидации — вот ключ. Чиновник из горисполкома, Семёнченко. Он даёт добро на списание. Он же, через своего зятя, значится соучредителем того самого кооператива «Прогресс-Инвест», который волшебным образом получает права на землю и остатки фондов «Вторчермета».              Давид Маркович, откинувшись на стуле и заложив руки за голову, смотрел на потолок, выпуская дым колечками.              — Старая песня, — проворчал он. — Казна кормит своих. Но масштаб… Масштаб не одесский. Слишком гладко, слишком смело. Чтобы провернуть такое, нужно иметь руку в очень высоком кабинете. И не одном.              — Вот именно! — воскликнула Кира, её глаза горели. — Это как матрёшка. Лившиц → Семёнченко → кто-то в горисполкоме или обкоме → а кто стоит за ним? «Прогресс-Инвест» — это просто ширма. Конечный бенефициар — призрак. Все документы ведут в никуда. Офшоры? Но это же невозможно!              — Всё возможно, где есть жадность и ум, детка, — покачал головой Гоцман-старший. — Ты думаешь, только на Западе умеют деньги прятать? У нас свои методы. Смотри сюда. — Он взял со стола другую бумагу, испещрённую колонками цифр. — Ты отследила списанные станки. А я посмотрел, что шло через порт в те же даты под видом сельхозтехники для дружественных стран. Совпадение? Не думаю. Они не просто землю воровали. Они целые составы за границу выводили. Под прикрытием.              Александр мрачно усмехнулся.              — Идеальная схема. ОБХСС фиксирует хищение на уровне города. КГБ видит идеальные отчёты о экспорте товаров народного потребления. Все сыты, все довольны. А тем временем, где-то в Швейцарии или Ливане, оседают миллионы в твёрдой валюте. И кто-то здесь, в Союзе, получает свой процент.              Они замолчали, осознавая чудовищный размах аферы. Это была не просто коррупция — это был тщательно спланированный механизм по разграблению страны, работавший под самыми бдительными очами власти.              — Но зачем? — снова нарушила тишину Кира. — Зачем таким людям, у которых уже есть всё — положение, связи, блага — рисковать всем? Это же безумие!              — Жадность, Кира, — тихо сказал Александр. — Обычная человеческая жадность. Им мало своего. Им нужно всё. Они чувствуют себя безнаказанными богами. Или… — он запнулся, в его глазах мелькнула тень догадки.              — Или? — подхватил Давид Маркович, пристально глядя на чекиста.              — Или это не конечная цель, — медленно проговорил Александр. — А только средство. Канал. Что, если эти деньги — не просто для личного обогащения? Что, если они идут на финансирование чего-то ещё более крупного? Какого-то проекта. Или… людей.              В комнате повисла тяжёлая, звенящая тишина. Они сидели в уютной светлой кухне, среди знакомых запахов дома, и обсуждали гигантского, невидимого спрута, щупальца которого протянулись от их стола куда-то в самые тёмные и высокие кабинеты. Они думали, что раскапывают коррупционную схему. Они даже представить себе не могли, что на самом деле потревожили гнездо старых, умных и беспощадных врагов, чьи имена и лица стёрты временем, но чья власть и влияние лишь окрепли в тени.              Они не знали, что где-то далеко, в тёплых морях, к их холодному дождливому городу уже движется белоснежная яхта «Нереида». И что те, кого они считают безликими «бенефициарами» и «призраками», уже давно знают о них. И уже приняли решение.              А пока что они просто пили остывший чай, ворошили бумаги и строили догадки, пытаясь разглядеть контуры чудовища в тумане фактов и предположений. Они были так близко к истине и так бесконечно далеки от неё.       

      Кают-компания яхты «Нереида». Ночь. Средиземное море.

             Внутри царила тихая, дорогая роскошь. Полированный красное дерево, латунные приборы, мягко мерцающие в свете бра, глухо шумел за иллюминаторами форштевень, рассекающий тёплые воды. Но атмосфера была ледяной.              Академик, откинувшись в кожаном кресле, медленно вращал в длинных пальцах хрустальный бокал с коньяком. Его лицо, испещрённое сетью морщин, казалось, высечено из старого, пожелтевшего мрамора. Бесстрастным взглядом он уставился в огонь сигары.              — Глупости, — произнёс он тихо, почти ласково. — Совершенные, непростительные глупости. Наши друзья в Москве теряют хладнокровие. Паникуют из-за щенка, которого прислал Андропов.              Ида, изящная, как всегда, в строгом шелковом халате, нервно теребила жемчужное ожерелье.              — Это не просто щенок, дорогой. Это признак изменений ветра. Андропов давит, они ищут козла отпущения. Им нужно либо замять всё идеально, либо кого-то подставить. И они выбрали наших людей. Они решили, что несколько старых, вышедших в тираж одесских воров — идеальная мишень.              Чекан, массивный и мрачный, сидел, отставив в сторону стакан с неразбавленным виски. Его кулаки лежали на столе, как две гири.              — Я говорил. Надо было давно решить вопрос с этим Семёнченко. Слишком много знает. Слишком нервный. А теперь ещё и дочь Гоцмана ввязалась… — он прорычал это имя с раздражением, от которой воздух, казалось, затрещал. — И сам старый хрен не сидит сложа руки. Чувствую.              — Именно, — Академик отпил глоток коньяка. — Это не инициатива снизу. Это нам посылают сигнал. Москва решила по-тихому прижать одесский узел. Спровоцировать небольшой скандал, отдать пару мелких сошек под суд, чтобы успокоить Андропова и сохранить лицо. А Волков — их таран. А Гоцманы… — он усмехнулся, — Гоцманы, видимо, решили, что это их шанс вернуться в игру. Восстановить «честь мундира». Наивные идеалисты.              Он ошибался. Они все ошибались катастрофически. Они видели сложную многоходовую интригу московских кураторов, решивших пожертвовать одесской «фракцией» ради собственной безопасности. Они не видели правды: что всё началось с упрямой дочери милиционера, нашедшей нестыковку в бумагах. Что майор КГБ был послан не для «зачистки», а для расследования. Что старый Гоцман действовал не по указке свыше, а из отцовского инстинкта и старой ненависти к беспределу.              Ида вздохнула.              — Что будем делать? Играть их правилами? Предложить московским друзьям долю побольше? Убрать Семёнченко? Лившица?              — Нет, — отрезал Академик. Его голос прозвучал жестко. — Слишком поздно для полумер. Они уже начали раскачивать лодку. Если мы уберём пешек, они поймут, что попали в цель, и начнут копать глубже. Нет. Мы должны сделать так, чтобы вся эта история… исчезла. Бесследно.              Он посмотрел на Чекана.              — Наш друг из Москвы, который так любит тёмные одесские улочки… он уже в курсе?              Чекан кивнул, и по его лицу проползла тень жестокой усмешки.              — Ждёт команды. Говорит, что знает, как сделать так, чтобы и Волков, и оба Гоцмана оказались в одном месте. И чтобы это выглядело как трагическая случайность. Бытовуха. Разборка между собой. Опер на пенсии, его дочь-идеалистка и зазнавшийся чекист из центра. Очень поэтично.              Академик закрыл глаза, словно прикидывая варианты.              — Хорошо. Но чисто. Без лишнего шума. Чтобы даже тени подозрения не легло на наших партнёров в Москве. Пусть думают, что их проблема решилась сама собой. А мы… — он открыл глаза, и в них не было ничего, кроме ледяной пустоты, — мы продолжим наш путь. Наша работа слишком важна, чтобы её нарушали амбиции мелких чиновников и сантименты старых врагов.              Они сидели в качающейся на волнах роскошной каюте, думая, что разгадали ход противника. Они готовили ответный удар, нацеленный в московских интриганов, не понимая, что бьют вслепую. Их сила была в их невидимости, в их связях, в их деньгах. Но их слабость — в том, что они слишком давно смотрели на мир сверху вниз и разучились видеть тех, кто сражается не по правилам их игры. Они готовились к шахматной партии с Кремлём, даже не подозревая, что на самом деле им объявила войну простая одесская, провинциальная ментура.       

Афины, рынок Монастираки. День

             Солнце заливало горячим светом хаотичное нагромождение лавок и прилавков. Воздух гудел от многоголосицы — греческая, английская, немецкая речь, крики торговцев, звон посуды из соседних таверн. Пахло кофе, специями, жареным мясом и древними камнями.              Среди толпы, неспешно прогуливаясь, двигались три заметные фигуры. Академик в белом льняном костюме и панаме, опираясь на резную трость с серебряным набалдашником. Ида рядом, в широкополой шляпе и светлом платье, с элегантной сумочкой из крокодиловой кожи через плечо. И чуть поодаль, как тень, — Чекан в тёмных очках и просторной рубахе, скрывавшей мощь его плеч.              Со стороны они выглядели как преуспевающие европейские туристы, любующиеся местным колоритом. Ничто не выдавало в них хозяев теневой империи, зашедших в порт для пополнения запасов и… обсуждения дел вдали от любопытных ушей.              — Всё-таки есть в этом южном безумии своя прелесть, — заметил Академик, останавливаясь у прилавка со старинными картами. — Хаос, но хаос управляемый. Каждый знает своё место в этой пищевой цепочке.              — Мне больше нравится венецианская упорядоченность, — парировала Ида, поправляя шляпу. — Здесь слишком громко и пыльно.              — Зато безопасно, — глухо проговорил Чекан, окидывая взглядом толпу. Его глаза, скрытые за тёмными стёклами, непрерывно сканировали пространство, выискивая малейшую угрозу. — Никто не ждёт нас здесь. Просто богатые иностранцы.              Академик кивнул, взяв в руки бронзовую античную монету.              — Именно. И пока они там, в своём сером ноябре, пытаются разобраться в наших бухгалтерских отчетах, мы можем позволить себе… небольшой перерыв. Москва давит, наши «партнёры» суетятся. Пусть немного повоюют друг с другом. Это охладит пыл и Андропова, и его борзого пса Волкова.              — А старый Гоцман? — спросила Ида, с легким презрением в голосе. — Он всегда был костью в горле. И его щенок тоже.              — Гоцман действует по указке, — уверенно парировал Академик, откладывая монету. — Он пешка в большой игре московских кланов. Они решили использовать его старые обиды и связи, чтобы создать видимость активности. Но как только они поймут, что цена вопроса слишком высока… они его сольют. А мы поможем этому случиться. Быстрее и… тише.              Они двинулись дальше, к лавке со специями. Яркие куркума, паприка, шафран лежали горками, как драгоценности.              — Капитан доложил, — Чекан наклонился к Академику, понизив голос. — Запасы пополнены. Завтра на рассвете — снимаемся с якоря. Через четыре дня будем в Одессе.              — Хорошо, — Академик улыбнулся, вдыхая аромат орегано. — Как раз к кульминации.

      Одесса, кабинет начальника УГРО. Вечер того же дня.

             Тусклый свет лампы под абажуром выхватывал из полумрака три напряжённых лица. Давид Маркович сидел за своим столом, Кира — на стуле напротив, Александр прислонился к картотечному шкафу, скрестив руки на груди.              На столе лежала единственная папка. Толстая, потрёпанная.              — Это всё, что удалось вытащить, — Гоцман-старший хлопнул по ней ладонью. — Дело о ликвидации завода «Вторчермет». Официальная версия. Как видите, ничего интересного. Кроме одного.              Он открыл папку, порылся в бумагах и вытащил несколько листков, скреплённых скрепкой.              — Акт приёма-передачи. Подписан членами комиссии. Все фамилии на месте. Но вот что любопытно… — он ткнул пальцем в одну из подписей. — Иванов П.С. Тот самый, мифический представитель. Подпись… — Гоцман достал из верхнего ящика стола лупу, — …выполнена тем же почерком, что и подпись секретаря комиссии. Один человек подписывался за двоих. Неряшливо. Видимо, очень торопились.              Кира взяла лупу, внимательно сравнила подписи.              — Отец, это же… это прямое доказательство фальсификации! Почему это не вскрылось тогда?              — Потому что никто не искал, детка, — мрачно усмехнулся Гоцман. — Дело было пущено на самотёк. Ликвидировали завод, отчитались, забыли.              Александр оттолкнулся от шкафа.              — Это нам и на руку. Они чувствовали себя в полной безопасности и халтурили. Значит, будут и другие ошибки. Нужно копать вглубь этой комиссии. Кто её назначал? Кто утверждал состав?              — Уже копаю, — отозвался Давид Маркович. — Осторожно. Через старые связи. Один мой знакомый «архивариус» помнит, что комиссию проталкивали из обкома. Очень настойчиво.              — Значит, следующая цель — обком, — заключила Кира, смотря на Александра.              Тот покачал головой.              — Слишком рискованно. Лезть туда в лоб — всё равно что тыкать палкой в осиное гнездо. Нет. Мы продолжаем давить снизу. На Семёнченко, на Лившица. Заставим их нервничать. Испуганные люди совершают ошибки. И начинают искать защиты у тех, кто повыше.              — Стратегия кнута, — кивнул Гоцман. — Ясно. Кира, ты продолжаешь делать вид, что успокоилась. Александр, ты дави на своих в КГБ, пусть продолжают формально запрашивать документы, создают шум. А я… — он хитро прищурился, — я найду способ дать Лившицу понять, что его вот-вот сдадут с потрохами. Чтобы он побежал жаловаться своему хозяину.              Они замолчали, понимая шаткость своего положения. Они были охотниками, выслеживающими могущественного и невидимого зверя, зная, что одно неверное движение — и жертва превратится в хищника.              Они аккуратно бурили скважину в толще лжи, не подозревая, что на другом конце света уже принято решение эту скважину… ликвидировать. Вместе с бурильщиками.